Сделка

      Лунный свет изящным серебром сочился сквозь белоснежный тюль, изредка вздымающийся от малейшего дуновения ветра. За окном мелькали шелестящие листья, норовящие сбросить с себя тяжелые дождевые капли. Деревья стояли неподвижно, укутанные мягкой полутьмой. Природа молчала, замерев, и лишь изредка бесшумное дыхание ночи нарушалось отдаленными гудками вечно спешащих куда-то машин или робким пением ночных птиц. Все спало.       Спал и Россия. Тихо, укутавшись в легкий плед и прижав к своей груди сероватого плюшевого зайца. Спал бесшумно, совсем не шевелясь, забившись в дальний угол у стены. Комната, совсем маленькая, но довольно уютная, слабо освещалась настольным торшером. Смешиваясь с холодным уличным сиянием, теплый желтоватый свет лампы очерчивал силует ребенка и бросал причудливую тень на обои и потолок.       Америка тихо сидел на краю кровати, положив руки себе на колени. Его немигающий взгляд был направлен на спящего, печально-спокойное выражение лица не выдавало почти никаких эмоций, кроме глубокой задумчивости. Статичности Штатов сейчас позавидовала бы любая любая античная статуя, если бы, конечно, имела такую возможность. И пусть он просидел в таком положении от силы час, ему казалось, что никакое мгновение в его жизни не тянулось так долго. Может, США и сам был бы рад прервать это бессмысленное таращенье, больше походящее на какой-то маниакальный заскок, но его мысли были сейчас слишком глубоко и не давали очнуться.       Обвести Совета вокруг пальца оказалось проще простого. Янки в довольно скором времени после знакомства с русским проанализировал и понял его характер, слабые места и привычки. Нет, Аме не восполнял таким образом нехватку детских шпионских игр, хотя отсутствие как такового детства иногда давало о себе знать. Просто для него выражение «осторожность не помешает» было священной мудростью, некогда высеченной на скрижалях. Она относилась ко всему, и в том числе к знакомству с новыми людьми, к чему американец всегда подходил продуманно. Пока он самолично не узнавал хоть что-то о человеке, и близко к нему не приближался. Особенно если этот человек — Советский Союз.       Нельзя сказать, что США соврал коммунисту этим вечером. Даже наоборот: его рассуждения полуторачасовой давности были на удивление искренними. Но собеседник Штатов явно был из тех людей, от которых если и прячешь что-то, то на самом видном месте, а потом удивляешься, как можно кому-то быть настолько слепым. Впрочем, на это Америка и рассчитывал.       О пристрастии славянина к курению запрещенки янки узнал давно. Дымил русский каждый раз, когда нервничал, а стресс, похоже, стал уже вторым его именем. Правда ту бурду, которую он засыпал в каждую сигарету, едва ли можно было назвать наркотиком. Проще говоря, от нее даже вштырить нормально не могло, и на последней паре затяжек Союз ощущал лишь тоску по выброшенным на ветер деньгам. Еще бы, по такой цене нельзя найти ничего хоть сколько-то приемлемого. Но приходилось довольствоваться тем, что имелось, а точнее на что имелись средства, и брать не качеством, а количеством.       План Аме целиком исходил из этого пристрастия СССР, и пусть и был сомнительным, но сработал на ура. Подкупить официантку в ночном клубе и проследить за тем, чтобы пакетик с травой был аккуратно подсунут в карман пальто пьяного русского было не сложно, правда потом пришлось доплатить за испорченный наряд — слишком уж печально выглядела пострадавшая. Оставалось лишь дождаться свободного дня и дать Совету часок провести в гордом одиночестве, чтоб тот в ожидании гостя по привычке решил снять стресс. Что и произошло. Дальнейшее не составило большого труда: заболтать глупостями, потом резко перейти на серьезные темы, сбивая с толку, и под конец надавить на больное и выдать еще большую глупость — вот вам и послушно кивающий на любое предложение славянин, все меньше и меньше воспринимающий происходящее адекватно.       США нахмурился. Перед глазами стоял образ великой, всемогущей страны, полной амбиций и уверенно идущей к своим целям, несмотря на достаточно молодой возраст. Образ воина, свято верящего в непобедимость своей Родины и чтящего ее традиции, плечом к плечу стоящего с рядовыми солдатами. Образ любящего супруга, порядочного родителя и просто добросердечного человека. Таким он знал Союза очень давно, в те времена, когда в сердце русского существовали и гордость за свое, и великодушие к чужому. Где же это все теперь? Как случилось так, что тот, на кого янки когда-то не решался посмотреть без лишней надобности, сейчас влачит свое существование под ногами этого же американца? Как вышло, что человек искренний, расчетливый и при этом любимый многими остался один на один с собой и бутылкой?       Аме ругал себя. Он понимал, что не все в этой жизни постоянно, что времена и люди меняются. Знал, что не смеет осуждать того, кто потерял любимую женщину, а вслед за ней и смысл жизни. Но так ли сильны были его чувства к ней и так ли велико горе славянина, как он пытается показать? «Эта девушка прекрасна и умна, но без меня она вновь станет никем..». Штаты хорошо запомнил эту фразу, услышанную им однажды в пустом, как он думал, кабинете для переговоров, мимо которого по несчастью проходил.       — Хочешь сказать, что одна она не справится?       — О нет, ты не так понял. Она способна на многое, и это восхищает меня в ней. Но она все-таки женщина, и не всего может добиться одним только «хочу».       — Не знал, что ты мизогин*.       — Не говори глупости. Ты воспринимаешь все слишком буквально.       — Разве я не прав? Ты рассуждаешь слишком старо. Такое ощущение, что для тебя твоя же жена это просто объект для секса и нянька для сына.       Послышался приглушенный смех.       — Для первого у меня есть ты, забыл? Ей же я даю все, в чем она нуждается, интересуюсь нашим ребенком и не закатываю истерик, когда к нам приезжает погостить ее мама. К тому же, она свободна, как птица, и может делать что хочет. Разве я плохой муж?       — Ты правда думаешь, что это все, что нужно от тебя тому, кто тебя любит?       — Любит? — искренний, но уже более грустный хохот наполнил комнату, — Ты иногда словно дитя, Рейх. Разве кто-то будет любить страну за что-то, кроме ее денег?       — По-твоему, нет?       — Именно.       — Напомни, я когда-то оказывал тебе финансовую помощь?       — Что за вопросы?       — Да или нет?       — Нет.       — Выходит, твои слова о чувствах ко мне — ложь?       Дальнейший диалог США уже не слышал, стремительно шагая на выход из здания. К счастью для него, по дороге он так никого и не встретил.       Америка никогда не спрашивал у Союза о его тайных отношениях с Третьим Рейхом. Какое-то время подряд он тщетно старался уверить себя в том, что коммунист лишь пользуется молодой наивной страной, пуская немцу пыль в глаза слащавыми речами. Но взгляд русского никогда не врал, и стоило лишь раз заметить его, чтобы понять — этот маленький черноволосый чертенок точно свел коммуниста с ума. Взгляд, полный вожделения и болезненно томящихся под сердцем неугомонных чувств. Советы до конца не желал признавать, что влюблен, убеждая себя и даже нациста в том, что весь этот бурный роман, известный лишь им двоим, ни что иное как выгодная для него договоренность. Но в итоге этой радужной сказке, как и всему хорошему в этой жизни, пришел конец.       Война изменила СССР. Сильно изменила. Не смотря на всю ненависть, сочившуюся из него, привязанность мужчины к своему любовнику не только не угасла, но и терзала его изнутри, то и дело заставляя задуматься о принятии поражения. Может, это же испытывал и Рейх. Однако оба знали, что пути назад уже нет, и в этой схватке победителем, как и выжившим, станет только один. Так и произошло. Ариец был сильной, хитрой и довольно самонадеянной страной, однако русский оказался сильнее.       Как-то зимой американец обнаружил славянина на старом кладбище, когда приехал почтить память своей покойной матери. Тот в полном одиночестве стоял у чернеющей на фоне снега могилы и смотрел на тусклые строки эпитафии*, сминая пальцами стебель алой гвоздики. Лицо его выражало лишь непоколебимое спокойствие, однако Аме понял — Союз тоскует. Он наблюдал за скорбящим довольно долгое время, но не дождался ровным счетом ничего и все же оставил его, стараясь ступать как можно более бесшумно.       Советы ломался. Медленно, но верно. Из-за предательства возможно единственного поистине любимого человека ему опротивело все чужое, он замкнулся, оставляя подле себя последнее, что было ему важно — семью. А после потери и жены мир для коммуниста окончательно померк, потеряв всякий смысл. Да, возможно он не любил свою супругу так, как должно мужу, но она все равно была для него ближайшим другом, поддерживающим и прощающим любые провинности.       И все, что мог делать Штаты — лишь наблюдать. Ему было жаль великую державу, искренне жаль, но его положение только и позволяло молча жалеть. Боль от разбитого сердца и разрушенной жизни Союз закапывал глубоко в себе, не позволяя никому даже подумать о том, что он может чувствовать такое. С одной стороны это и было правильно, ведь когда от тебя зависят судьбы людей и тебя окружают почти две сотни таких же как ты, готовых на любые уловки ради собственного благополучия, чувства — это последнее, на что нужно обращать внимание. Однако сердца стран, увы, сделаны не из камня, и даже им хорошо известно, что такое душевные страдания и к чему может привести постепенно копящаяся печаль.       Такая горечь несомненно была ужасной пыткой, и Аме осознавал, что всему есть предел. Будь ты хоть трижды Советский Союз, ты все равно начнешь срываться, стараясь избавиться от разъедающего изнутри ощущения. Но этого не происходило. США следил за славянином, но тот везде оставался безразличным и сдержанным, словно ничего не произошло, словно ему не хотелось просто кричать от отчаяния. Янки никак не мог понять, что творится в голове у мужчины, и со временем даже начал верить в то, что такая сила воли и вправду может существовать, ведь пример этому был у него перед глазами. Но он ошибся.       Тихое шуршание простыней отвлекло американца от мыслей, заставив вздрогнуть и быстро посмотреть в его сторону. Россия, все это время лежавший неподвижно, сейчас неразборчиво пробурчал что-то во сне и скинул с себя одеяло, обняв получившийся теплый комок. Плюшевый заяц оказался на краю кровати, и если бы янки не успел подхватить его, так бы и упал на пол. Глянув на Федерацию и убедившись, что тот невозмутимо продолжает спать, Аме покрутил в руке игрушку. Она была довольно старой и потрепанной, однако на удивление хорошо выглядела. Толстые ворсинки, имитирующие мех, были одной длины и нигде не секлись и не расползались, маленькая черная пуговичка, прикрепленная вместо левого глаза, держалась крепко и поблескивала не хуже бусинки с правой стороны, а на темно-бордовом кафтанчике, в который был одет заяц, красовалась аккуратно пришитая заплатка почти такого же цвета, как и сама одежка. Штаты едва слышно хихикнул — игривая улыбка на мордочке игрушки создавала ощущение, что косой хитро подмигивает всякому, кто его увидит. Вдоволь насмотревшись на плутоватую ухмылку, он посадил зайца на подоконник и вновь обратил внимание на РФ. Мальчик снова лежал безмятежно и расслабленно, бесшумно дыша приоткрытым ротиком, и лишь реснички на сомкнутых веках иногда немного подрагивали. Невинный и беззащитный вид ребенка невольно заставил США улыбнуться. Если бы только малыш знал, что не так давно его родной отец фактически продал его, как проститутку в Древнем Риме, его личико не излучало бы такого блаженного умиротворения. С другой стороны, зачем ему об это знать?       Конечно же Америка и пальцем не собирался трогать Россию. Сидя на приличном расстоянии от него, просто изучал взглядом юное тело: копна блондинисто-русых волос, кудрявых от природы, тонкая белая шея, которую, казалось бы, можно обхватить двумя пальцами, не особо при этом сдавив, острые плечи и изящные, но бледные руки, ритмично вздымающаяся грудь, чересчур тонкая талия, хорошо видная благодаря задравшейся майке, округлые бедра и опять-таки бледные, худощавые ноги — все это мало того что не порождало у янки никакого соблазна, напротив, вызывало молчаливую злость. Все потому что кожа, сплошь покрытая синяками и не до конца зажившими ранами — не такое уж лицеприятное зрелище.       Штаты передернуло от подступившей ярости. Закрыв глаза, он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Почему его вообще заботят такие вещи? Разве это его ребенок? Его ли вина в том, что на Федерации живого места нет? Американец поник, осознав вдруг, что именно так он и считает. Чем больше он смотрел на спящего, тем больше в его груди щемилось чувство того, что он мог, нет, даже обязан был предотвратить это откровенное насилие. Знал же, что что-то не так, всеми фибрами души это чувствовал. Однако лишь сейчас смог разложить все по полочкам и обнаружить причину удивительного спокойствия советского гражданина.              Улицы города утопали в вечерней мгле, совсем потеряв все краски. Мелкий промозглый дождь моросил уже не первый час, редкий, но порывистый ветер пробирал до костей. Изредка проносящиеся мимо автомобили то и дело норовили окотить грязной водой, даже не думая сбавлять скорость рядом с тротуаром. Над головами прохожих кружились последние желтовато-бурые листья, медленно вальсируя до самой земли и там смешиваясь с втоптанной в асфальт листвой. Осень, наступившая в этом году довольно рано, теперь уже порядочно разгулялась, заставив все вокруг потускнеть и впасть в обыкновенную для этого времени ноябрьскую хандру. Природа больше не жила, скорее пережидала, затаившись вплоть до наступления далеких и желанных летних деньков.       Устав от шума магистрали и большого скопления снующих туда-сюда людей США свернул с центральных улиц вглубь района, удаляясь от назойливого гвалта и заодно решив сократить так дорогу до дома. Обычно он ловил такси, чтобы лишний раз не напрягать себя бесцельным шатанием по улицам, однако в этот вечер почему-то решил добраться до своей квартиры пешком.       Колючий холод приятно пощипывал щеки и расслаблял, немного отвлекая от странного предчувствия, поселившегося в сердце янки еще утром. Откуда оно взялось и что обозначало Штаты не знал, и тщетно старался понять это сейчас. Желания идти на обыкновенный ночной «забег» не было, да и настроение с каждой минутой непонятно отчего становилось все более тревожным. Наконец блондин решил, что он, видимо, просто устал и ему не помешало бы провести остаток сегодняшнего дня за недосмотренным сериалом и хорошей кружкой кофе по-французски. Вполне заслуженный отдых после изнурительной рабочей недели. Еще бы — пять дней опостылевшей офисной работы в паре с Мексикой кого угодно сведут с ума. И не то чтобы этот загорелый энергичный юноша не выполнял поручений или совершал ошибки, напротив, он словно не ощущал никакой нагрузки и всегда выполнял задания образцово-показательно. Однако была у него неприятная привычка — постоянно болтал не по делу. И как тут сосредоточишься, если тебе непрерывно что-то тараторят под руку, периодически дополняя свои же слова звонким смехом?       Втянув поглубже промерзший воздух, Аме поднял голову к небу, ощутив едва уловимый запах снега. Без сомнений, зима обещала быть такой же внезапной и еще более суровой, нежели ее предшественница. Слабо улыбнувшись и отметая наконец неприятные размышления, Штаты просто брел по безмолвным темным переулкам, наслаждаясь одиночеством и предвкушая тепло уютного дома.       Всхлип.       США остановился, выныривая своих из мечтаний, и прислушался. Он мог поклясться, что только что услышал тихий, судорожный вздох где-то совсем рядом. Но улица пустовала. Американец обернулся, однако и позади не обнаружил ни души.       Еще всхлип. Янки дрогнул и бросил взгляд на широкое крыльцо перед входом в какое-то здание. На его нижней ступеньке сидел мальчик. Совсем маленький, на вид от силы лет десяти. Прижав к себе ноги и крепко обняв колени, он прятал в них лицо, то и дело трясясь от ледяного ветра. Из одежды на нем были только домашние штанишки и свитер, явно на пару размеров больше подходящего. Иногда ребенок заметно вздрагивал, и тогда было слышно нервное сбитое дыхание, привлекшее как раз внимание блондина.       — Хей.. — опомнившись, Америка сделал несколько шагов к мальчонке. Услышав чей-то резкий голос, тот дернулся и испуганно отпрянул к перилам, вжимаясь в них. — Тише, тише, не волнуйся. Я ничего тебе не сделаю..       Словно в доказательство своим словам, США неспеша присел на корточки в паре метров от ребенка и протянул ему руку, не рискуя дотронуться.       — Не бойся, я лишь хочу помочь..       Пару минут Штатам пришлось просто терпеливо сидеть и ждать, смотря, как малютка сначала продолжает испуганно дрожать, потом непонимающе смотрит на мужчину и наконец робко протягивает ему руку в ответ, кладя ее в ладонь незнакомца. «Холодная..» — пронеслось в голове янки. Не долго думая свободной рукой он откопал в своем портфеле пару зимних перчаток и сбросил с себя пальто.       Через минуту мальчик уже был у американца на руках, укутанный в мягкий кашемир.       — Ты живешь где-то здесь? — получив в ответ отрицательный кивок, Аме задумался. — Где твои родители? Ты потерялся? — снова слабое мотание головой. — Как ты здесь оказался?       Тишина.       Поняв, что единственное, чего он может добиться сейчас расспросами — это воспаление легких, блондин замолчал. На всякий случай оглядев улицу и убедившись, что на ней по прежнему никого нет, он подхватил с земли свои вещи и быстрым шагом продолжил свой путь, прижимая не сопротивляющегося мальчика к себе. Идти оставалось всего несколько кварталов.       Несколько дней подряд США безвылазно просидел в четырех стенах.       За то время, пока он шел до дома со своей неожиданной находкой, у мальчика поднялась температура, а потом началась самая настоящая горячка. Штаты всю ночь носился по дому, менял компресс, проветривал комнату и постоянно поил ребенка чаем или жаропонижающим. Но тот все равно чувствовал себя плохо, временами впадал в беспамятство и тихо стонал что-то неразборчивое, лежа под парой махровых пледов.       Про спокойные выходные можно было забыть, да и утром понедельника пришлось звонить мексиканцу и упрашивать его прикрыть незапланированный прогул друга. Идти в полицию с дитем, которое и имени своего выговорить не может, Америка не видел смысла, а врачей ненавидел еще с детства, а потому приходилось выхаживать больного своими силами. В этом ему помогали воспоминания о том, как его самого давным-давно лечил отец, и, конечно, всемогущий интернет.       К концу первого дня недели янки все же удалось частично поставить парнишу на ноги. Тот перестал ежечасно терять сознание и даже прекратил постоянные попытки сбросить с себя одеяла, негодуя от жары под ними. Вечером Аме наконец смог усадить мальчика в кровати, чтобы покормить его.       — Давай малыш, открывай рот, — блондин набрал ложкой дымящийся куриный суп и протянул ее ребенку, держа над рукой, — тебе надо покушать, хотя бы немного.       «Малыш», немного подумав, тихо покачал головой.       — Ну же, хоть чуть-чуть. Ты ведь пару дней как совсем ничего не ел..       Видимо чересчур взволнованный вид взрослого заставил мальчонку согласиться, но только дотронувшись губами до прибора он дрогнул и болезненно поморщился.       — Ох ты ж.. Горячо? Прости-прости, сейчас.. — Штаты стал потихоньку дуть на ложку, остужая. — Ну вот, теперь совсем не горячее, не бойся.       Вскоре Америка смотрел на ребенка, совсем расслабившегося и с завидным удовольствием опустошающего тарелку, и невольно улыбался. Однако, долго радоваться не пришлось — янки понял, что так ничего и не знает о парне.       — Как тебя зовут? — вопрос прозвучал вполне спокойно, но почему-то повлек за собой небольшой ступор.       — Российская Федерация.. — раздалось после минутного затишья.       Повисло неловкое молчание. Комнату наполняла тишина, однако в мыслях США словно взрывались десятки фейерверков. Россия? Неужели тот самый, о котором ходили слухи? Значит, у СССР действительно есть сын? Но тогда где сейчас Союз? И почему мальчик оказался на улице, один и так далеко от дома? И почему не было никаких попыток его найти? Или были?       Увы, блондин не мог ответить ни на что из этого. Но поддержать диалог все же надо было.       — Америка.. — поймав на себе вопросительный взгляд, он уточнил, — это мое имя.       Ни на что, кроме как представиться, янки сейчас не был способен, отстраненно смотря на РФ.       — Аме..рика.. — эхом повторил мальчик, стараясь запомнить. Штаты расслабился — значит, наследник Советского Союза еще его не знает. Но было даже как-то странно, что сын коммуниста не знает об одной из крупнейших стран мира и коллеге своего отца.       — Доедай и ложись обратно. Тебе нужен отдых. Я скоро вернусь. — Аме встал, беря с тумбочки свой телефон.       Зайдя на кухню и сев на широкий подоконник, США набрал номер и притих, направив взгляд за окно. Солнце уже село, и на улице стелились сумерки. В рыжеватом свете фонарей поблескивали крохотные снежинки, плавно кружась в воздухе и усыпая и без того припорошенную землю. Снег выпал так внезапно, что сыпался теперь прямо на свеже опавшие листья, безвозвратно хороня их под холодным белым одеялом.       — Да?       Внезапно раздавшийся в трубке голос ворвался в мысленную идиллию, грубо нарушив ее.       — А, Союз, добрый вечер. Это..-       — Не беспокойся, я понял. Ты что-то хотел?       Тон славянина был неизменно спокойным.       — Да, хотел. Твой сын..       — Россия? — янки на секунду показалось, что спокойствие сменилось каким-то раздражением.       — Да. Он у меня дома. Уже несколько дней.       На той стороне воцарилось молчание.       — Ты не мог бы приехать?       Просьба, вполне логичная, но озвученная банально из вежливости, прозвучала неожиданно сухо даже для самого блондина.       — Дай свой адрес.       — Пенсильвания-авеню, 1600       — Скоро буду.       Попытку Штатов что-то ответить прервали короткие гудки.       Союз добрался до указанного места на удивление быстро, не дав Америке даже нормально сформулировать вопросы для предстоящего, как тот думал, разговора. Но вместо того, чтобы с порога начать выяснять у горе-отца точное расположение его глаз, следящих за чем угодно, но не за сыном, янки молча пропустил его в квартиру, кивнув в знак приветствия и указав на комнату, где находился РФ. Более того, он даже не последовал за Советом, оставшись в коридоре, словно это он сейчас был провинившимся в чем-то. Всю смелость, копившуюся за недолгое время ожидания коммуниста, как рукой смело, как только США увидел русского на крыльце. Его взгляд был до того холодным, а вид напряженным и сдержанным, что Аме понял — лучше держать язык за зубами. Что он и делал теперь, вслушиваясь в тишину, царящую по ту сторону двери, и нервно перебирая бахрому на кисточке для шторы.       Какое-то время спустя СССР вышел из спальни, крепко держа Федерацию за руку.       Американец смутно помнил, как тот сказал ему какие-то слова благодарности, сунул в карман домашних штанов небольшую пачку денег и попрощался, выходя из дома. Все его внимание привлекал лишь Россия, молчаливо держащийся за спиной отца. Россия, тщетно старающийся прикрыть красный след на щеке и разбитую губу, еще час назад бывшую абсолютно целой. Россия, исподлобья смотревший на Штаты взглядом, полным разочарования и боли и блестящим от наполняющих глаза слез.       Лишь услышав издали шум заводящегося мотора и скрип снега под колесами машины янки вдруг понял, что только что совершил огромную ошибку.              США сморгнул, отгоняя нахлынувшее воспоминание. Странно. Вроде он давно уже покинул прокуренный кабинет, но голова все еще предательски ныла, прося свежего воздуха. Почти полный штиль на улице мешал помещению нормально проветриться, а открыть окно было нельзя — ребенок может простыть. Вновь скользнув взглядом по спящему, блондин заметил, что в комнате стало куда светлее. Небо над городом расчистилось от дождевых туч, а на горизонте розоватой полосой брезжил рассвет. Ласковое щебетание наполняло округу, пробуждая людей и природу.       Америка не хотел, чтобы РФ увидел его, проснувшись, а потому решил, что пора уходить. Он и так задержался дольше, чем рассчитывал, невольно уйдя в свои мысли на несколько часов. Но ночь подходила к концу, а значит и время, отведенное на тайное "свидание", тоже.       Бесшумно встав с кровати, янки поправил на Федерации одеяло. Нависнув над ребенком, он посмотрел на его лицо: невинное и безмятежное, лицо малыша, наслаждающегося последними отрывками медленно гаснущих снов. Совсем скоро этот покой пропадет, оставляя мальчика наедине с кошмарами реальности. Точнее, с одним кошмаром.       Проходя мимо кабинета СССР, Аме заглянул внутрь. Никого. Кейса на столе уже не было, отсутствовало и пальто коммуниста, обычно висящее в углу на вешалке. Значит, ушел. Штаты не особо интересовало, куда и зачем. Радовало лишь одно — ему не придется прощаться.