«Язык Цветов»

      Выставка проходила в достаточно большом, светлом помещении, сквозь стеклянный потолок проникал ещё тёплый свет последних дней лета, причудливыми солнечными зайчиками прыгая по стенам и картинам. Они специально арендовали несколько залов, разместив в самом солнечном те работы, которые в таком свете выглядели ещё ярче, будто впитывая в себя солнечные лучи, и прогуливающиеся по прохладному залу люди, удивленно вздыхающие и задерживающиеся у выставленных полотен, были лучшим доказательством верности этого решения. Чуя нервничал так, словно он был первокурсником и в первый раз нёс законченный проект руководителю, который ещё предстояло выставить на показ всей академии и стыдливо вжимать голову в плечи, боясь услышать что-то нелицеприятное в свою сторону. Он как хозяин выставки, чьи работы в этом году выставлялись первый и последний раз, ввиду грядущего долгожданного отпуска, старался уделять внимание абсолютно всем пришедшим, бегал из зала в зал, разговаривал с журналистами и простыми людьми, которые непременно заваливали его миллионом вопросов. Новый костюм ещё немного пах дорогим магазином, потому что свой любимый он умудрился испачкать прямо перед выходом, так удачно опустив локоть именно на тот подоконник, на котором стояла не вымытая палитра, он сотни раз проклял себя самого за постоянный бардак и только успел написать об этом Мори, начиная судорожно искать ближайший бутик одежды, как не прошло и пяти минут после его сообщения, а в дверь уже звонили. Спасибо всем богам за связи его отца и предсказуемость самого Чуи, потому что к плотному чехлу была прикреплена записка, с короткой подписью: «я ведь говорил тебе об этом». Да, говорил, неделю назад, когда приезжал чтобы внести последние корректировки для предстоящей выставки и заодно подолбить мозги сына по поводу беспорядка в рабочей комнате. — Это творческий беспорядок. — Творческий беспорядок, Чуя, у тебя на голове, а на рабочем месте должен быть порядок, или ты всё ещё любишь пить из стакана в которой моешь кисти, как во времена учебы?       Чуя морщится, вспоминая привкус теплой воды из совершенно не того стакана и мотает головой, забирая у проходящего мимо официанта бокал с вином. Сегодня творческого беспорядка у него на голове не было, Огай лично поймал его ещё до начала выставки, усадил в глубокое кресло и указав на взлохмаченную рыжую голову, отдал пару распоряжений бегающим туда-сюда помощникам, среди который, вот это удача, как раз был стилист. С аккуратно уложенными волосами и тёмно-синем костюме с рубашкой темно-винного оттенка, он придирчиво осматривал себя в зеркале, признавая, что вкус у его отца не отнимет даже конец света, поэтому только беззлобно закатывал глаза, когда затянутые в белые перчатки руки опускались на плечи и на тонких губах появлялась довольная улыбка. — Накахара-сан! — он оборачивается через плечо, ища взглядом в плотной толпе того, кто мог его окликнуть и увидев машущего блондина, широко улыбается, пробираясь ближе. — Накаджима! Тебя наконец-то выпустили? Неужели успел нарисовать все нужные работы? — Ох, пожалуйста, не говорите мне об этом, — младший морщится, потирая ладонью до сих пор ноющую после бессонной ночи шею. — Он всю ночь провел на полу в окружении листов и банок, про кисти я и вовсе молчу, мы еле успели утром к академии. — Рюноскэ, давно не виделись, совсем не пишешь! — Чуя почти сразу же крепко обнимает высокого брюнета, одетого в традиционные одежды в тёмных тонах, соответствуя ещё давно выбранному им стилю. — Прости, я весь в делах, — Акутагава обнимает его в ответ, стараясь не сильно сжимать дорогой костюм, чтобы не дай бог оставить заломы складок, и весь оставшийся вечер ловить на себе недовольные взгляды Мори, — у меня через пару месяцев тоже будет выставка, тебе передали приглашение? — Конечно, я видел письмо, но не успел вскрыть.       Они движутся вдоль картин, Акутагава рассказывает о том, что именно хочет сделать на своей выставке, слушает советы Чуи, который ещё со времен их совместной учебы в академии, находясь на пару курсов старше, всегда приходил на помощь совсем запутавшемуся студенту. Ацуши плетется сзади, останавливается у картин, с восхищенно блестящими глазами рассматривая каждый мазок и линию, едва сдерживая желание провести пальцем по плотному слою краски, чтобы почувствовать, как некоторые, на вид совсем свежие мазки, мягко прогнуться под мозолистыми подушечками. Они переходят из зала в зал, Чуя рассказывает ему несколько историй тех времен, когда он ещё учился и Накаджима даже жалеет, что не застал это время, потому что Накахара выпустился на пару лет раньше, оставив в академии недурную славу и несколько отличных картин. Зато он почти каждый месяц видел его отца, который оставив ректорство, теперь просто финансово помогал академии, приезжая со своеобразными проверками и присутствуя на внутренних выставках и лекциях. Если бы Ацуши увидел их вместе где-то в обществе, он бы никогда не подумал, что они отец и сын, но Акутагава как-то сказал, что тот едва карминный от сангины отличает, поэтому не ему говорить о схожести. — Ох, а это? — Чуя с улыбкой оборачивается на младшего, останавливаясь, чтобы посмотреть что именно того заинтересовало, и почти сразу же чуть поджимает губы, передернув плечами, — очень красиво, Накахара-сан. — Спасибо, Ацуши, — он подходит ближе, останавливаясь за спиной блондина, скрещивая руки на груди. — Это Ваш знакомый? — Ацуши подходит ближе, упираясь руками в хлипкое ограждение, рассматривая переплетение ярких цветов, которые, казалось, были хаотично разбросаны вокруг нарисованного темноволосого юноши, в большеватой рубашке, который смотрел с картины в полуобороте, прищурив выразительно прорисованные карие глаза. — Можно сказать и так, — Чуя регулирует свет на лампах, — это самая старая картина на выставке, я рисовал её в академии, и дорисовывал после. Отец сказал выставить, потому что одной как раз не хватало для ровного счета. — Вам она не нравится? — он натянуто улыбается, смотря на действительно интересующегося этим простым фактом парня, в желтоватых глазах нет и тени насмешки или чего-то другого, кроме почти детского любопытства, которое не погасил даже достаточно красноречивый взгляд стоящего за спиной Чуи Акутагавы. — Не то чтобы она мне не нравится, — Чуя чуть склоняет голову, прикрывая глаза, — видишь различие? — Накаджима кивает, внимательно вслушиваясь, словно на очередной лекции, — это потому что я рисовал фон уже после того как был нарисован он. Цветы выглядят слишком ярко и сумбурно, словно я заканчивал её в ночь перед сдачей, лишь бы отвязаться. — Но почему именно эти цветы? Это тоже что-то значит? — Хватит, Ацуши, это как минимум неприлично, — Акутагава чуть дергает студента за руку, отчего тот недовольно шипит, хватаясь пальцами за мигом покрасневшую кожу. — Ничего страшного, — Накахара делает неопределенный знак ладонью в воздухе, — если тебе интересно что-то ещё, то мы можем обсудить это на улице, за столиком.       Ацуши быстро соглашается, срываясь с места под тяжелый вздох Акутагавы, Чуя в ответ на это лишь коротко смеётся, похлопав друга по плечу и ведёт его к стеклянным дверям, выходящим на закрытую площадку, кончиками пальцев придерживая за локоть, чтобы не потерять брюнета в толпе. На улице немного спала стоящая весь день духота, со стороны порта доносится чуть солоноватый, прохладный воздух, которому нельзя не радоваться после душного дня. Столиков было немного и все заранее зарезервированные для определённого круга людей, Чуя подводит друзей к одному из самых дальних, находящемуся в тени, и подзывает одного из официантов. Разговор получается лёгким и тёплым, Накахара и не помнит когда в последний раз видел этих двоих, совершенно неожиданно сошедшихся в выпускной год Рюноскэ. У Ацуши определённо был свой, так называемый, стиль, который любили не все преподаватели, но мирились с таким буйством красок, потому что сами давали студентам волю работать так, как им удобно, и именно поэтому было странно видеть авангардного Накаджиму рядом с Акутагавой, работающим в традиционном японском стиле. Словно поставить рядом граффити и каллиграфию. — О, Рюноскэ был большим любителем залипать на пустой холст часами, иногда мы искали его по всей академии и находили в студии, зависшим, словно робот. — А кто-то до сих пор путает стакан с чаем, и стакан, в котором моет кисти. — Эй! — Чуя смеётся, чуть хлопнув ладонью по предплечью брюнета, — давайте будем честны, все мы знаем какая на вкус вода, в которой мы моем кисти. — Звучит как тост, — Ацуши улыбается, поднимая бокал с шампанским вслед за рыжим художником, и подпирает голову ладонью, наблюдая за отличным видом на город в лучах закатного солнца. Ради такого точно стоило немного помучиться с работами.       Акутагава просит не провожать их, аргументируя это тем, что Накахара едва на ногах стоит от усталости, они уходят, коротко попрощавшись и пообещав обязательно написать о будущей выставке. Чуя устало трет глаза кончиками большого и указательного пальцев, запрокинув голову, выставку уже закрывали, свет почти нигде не горел, картины должны были упаковать и вывезти под тщательным присмотром, ну, а ему оставалось только допить бокал вина и уйти наконец-то домой, упасть на мягкую кровать, скинув дорогой пиджак куда-то на пол, и проспать до следующего вечера минимум. Он останавливается в одном из залов, напротив одной из картин, которая сегодня так заинтересовала молодое поколение в лице Ацуши, выключает верхний свет и подходит ближе, переступая через ограждение. Чуть склонив голову набок он замечает, как несмотря на хаотичность разбросанных по картине цветов в них всё-таки есть какая-то последовательность, пусть и не заметная с самого первого взгляда. Лепестки и бутоны словно кружили вокруг основной фигуры, обвивая еле видными стеблями, цепляясь за полы развивающейся рубашки, путаясь в каштановых волосах, которые были ещё более взъерошенными, чем обычно, из-за фантомного поднявшегося ветра. Чуя чуть прикрывает глаза, сжимая тонкими пальцами пиджак на предплечьях, понимая, что даже сейчас может закрыть глаза и воспроизвести в голове этот чертов день, въевшиеся запахи масляных красок, потому что этот придурок работал только с ним, соленый, холодный ветер со стороны моря, из-за которого он потом вычесывал волосы весь вечер, холодные ладони, с полосками шершавых бинтов на запястьях и нагретую солнцем тёмную макушку, в которую была так здорово зарыться замерзшим кончиком носа, слушая недовольное фырканье снизу. — Я уже начал думать, что ты не придешь, — Чуя улыбается, закрывая глаза и чуть подаваясь назад, чувствуя как на живот ложатся ладони, с сцепленными в замок пальцами, в висок тут же утыкается чужой нос, хозяин которого трется о тёплую кожу как довольный кот. — Не хотел чтобы чей-то отец переломал мне все пальцы, они мне ещё нужны, — рыжий громко фыркает, откидывая голову на чужое плечо и всматриваясь в хитрый прищур карих глаз. — И для чего они тебе нужны, если ты даже не можешь ответить ими на короткое сообщение? Или снова скажешь, что не видел? — Чу-уя, не вредничай, у меня был заказ, и мне нужно было закончить его чтобы успеть приехать, — шатен целует тёплую щеку, уворачиваясь от нацеленного удара, чуть пригибая голову, и упирается подбородком в рыжую макушку, прижимая к себе низкого мужчину сильнее, — ты не представляешь какая она была вредная, заказчица, просто кошмар какой-то. — Сам взялся писать портреты за гроши, не ной теперь. — Злой ты, — Чуя закатывает глаза, — потому что маленький. — Ты такой остроумный, да, Дазай? — вырваться из кольца чужих рук не невозможно, Чуе стоило просто сделать два верных удара, но он слишком устал за весь этот душный день, поэтому просто бормочет свои возмущения по поводу чьих-то длинных лап, под нос, опираясь спиной о стоящего сзади парня. — А ты такой романтик Чу-уя, — Дазай чуть наклоняется, протягивая руку к висящей картине, самым кончиком пальца обводя один из нарисованных цветов, — крокусы, конечно, вписываются в композицию, но неужели никто не спрашивал, почему именно они? — Сегодня Ацуши спросил значат ли они что-то, но прежде чем я смог ответить, Рюноскэ сказал, что это неприлично. — Ацуши? Это тот блондин из поступающих, который разнес половину мастерской, споткнувшись? — Да, — Чуя тихо смеётся, переплетая их пальцы и устало откидывая голову на плечо шатена, — странная из них парочка, да? — Не тебе говорить про странные парочки, мистер я-никогда-не-буду-рисовать-тебя-ты-же-такой-урод-Осаму-у-меня-холст-порвется-от-одного-изображения-твоей-тупой-рожи. — И я был прав, — с совершенно невозмутимым лицом Накахара обхватывает чужую ладонь тёплыми пальцами, чуть отводя её вниз, почти к самому краю холста, — вот, потрогай, здесь заплатка, не выдержал твоей тупой рожи.       Дазай цокнул языком, закатывая глаза и демонстративно фыркая, снова обхватывая рыжего под руками и приподнимая его над полом. — Эй, пусти, придурошный! — Нет, это похищение особо ценного произведения искусства, не двигайтесь и никто не пострадает! — Безмозглая скумбрия, ты своими хилыми ручонками даже до выхода из зала меня не дотащишь. — С тебя желание если дотащу!

***

      Вечером стало намного прохладней, возможно этому способствовало ещё и расположение дома Дазая, а не только погодные заскоки природы. Когда Чуя оказался здесь первый раз, около года назад, он даже побоялся заходить внутрь, настолько ветхим выглядел выполненный в традиционном стиле дом, но доски под ногами не провалились, стоило ему только перешагнуть порог, и на голову ничего не упало, так что он быстро привык не оглядываться на каждый скрип. Несомненно, такое расположение, в самой глуши, в часе езды от ближайшего населенного пункта, многие назвали бы раем для плодотворной работы художника, но Накахара этого мнения не разделял, в таком доме он бы с удовольствием отдыхал от работы, оставив холсты и краски в просторной мастерской, в городе, а не наоборот. Прохладный ветер приятно холодит ещё горячую после ванной кожу, пробираясь под запах домашней юкаты, так любезно предоставленной ему хозяином дома, который уже битый час возится внутри, хлопая дверцами шкафчиков. Чуя сидит на заднем дворе, рассматривая открывающийся вид на кусочек моря, вклинившийся между невысокими холмами, словно кто-то вырезал из зеленого листа треугольник с неровными краями и прикрепил этот лист на стену, окрашенную в темно-синий, с вкраплениями серебряного. Ему нравится царящая здесь тишина, в первое время непривычная после шумного города, и он честно ломал голову почему вдруг Дазаю взбрело в голову купить дом у черта на рогах, пока не провел в нём пару дней, рассматривая такое яркое от звезд ночное небо, которого в городе ни за что не увидишь, даже если заберешься на самое высокое здание. — Наслаждаешься видами? — Дазая опускается рядом, поджимая под себя одну ногу, ставит небольшой поднос с кучей разнообразной закуски позади, — я принёс тебе вино, потому что вряд ли у тебя сейчас будет настроение для саке. Только не ворчи, это самое хорошее, которое я смог найти, я всё-таки нищий художник. — Не строй из себя жертву, — Чуя фыркает, разминая затекшую шею, забирает уже наполненный бокал из рук шатена, делая первый глоток, с интересом рассматривая темную жидкость. — Не может быть настолько плохо. — Нет, нормально, я даже удивлен, долго гуглил какое лучше? — Минут тридцать, — Дазай пожимает плечами, отпивая из расписанной вручную фарфоровой чашки, которую ему подарил сидящий рядом бывший сокурсник, и которая стоила как сумма трёх его последних заказов вместе взятых. — Какой же ты подлиза, Осаму, когда тебе что-то нужно. — Да как ты можешь говорить обо мне столь возмутительные вещи, Чуя! — рыжий фыркает, оставив бокал в опасной близости от края и встает, потягиваясь всем телом. Дазай с плохо скрываемым любопытством наблюдает за абсолютно спокойным парнем, который аккуратно перешагивает через поднос, придерживая чуть ослабевший узел тонкого пояса, из-за которого плотный запах больше не скрывал полоску бледной кожи груди и острые ключицы. — Давай договоримся, — Чуя опускается на колени перед удивленным от такого расклада Дазаем, упираясь в жесткие доски по обе стороны от ног шатена. Карие глаза медленно обводят лицо рыжего, которое видно в темноте только из-за тёплого света горящей под потолком лампочки, медленно спускаясь по шее к разлету ключиц. Чуя поднимает руку, обхватывая пальцами его подбородок, одним движением заставляя резко задрать голову, — твой рот больше не произносит то, что будет меня раздражать, потому что я дико устал и хочу отдохнуть, и тогда, возможно, я подумаю о ранее прозвучавшем предложении остаться у тебя на весь отпуск. — Здесь связь не ловит, — Дазай садится удобнее, опуская ноги с довольно высокого порога, сцепляя пальцы в замок за спиной Чуи и опуская их на поясницу рыжего, — если твой отец тебя потеряет, он весь город перевернет, а когда сюда доберется — переломает мне руки. — Я написал ему ещё когда мы ехали сюда, — Чуя обхватывает его лицо ладонями, поглаживая большими пальцами мягкую кожу, наклоняется ближе, останавливаясь всего в нескольких миллиметрах от чужих губ и прикрывает глаза, чувствуя едва заметный выдох, — сказал, что меня похитили и требуют выкуп. — Я надеюсь ты нарисуешь мне красивый портрет на алтарь. — У тебя не хватит денег его оплатить. — Я расплачусь натурой? — Придурок.       Пожалуй, Чуе нравилось целовать Дазая, когда тот не пытался выпендриваться и молча уступал, что бывало крайне редко. Он окончательно опускается на скрытые тонкой тканью юкаты бедра шатена, чувствуя как тот сразу же обхватил его за пояс, прижимая к себе ближе. Чуя зарывается пальцами в мягкие волосы, целует улыбающегося парня, ловит короткие, довольные вздохи и мягко прикусывает нижнюю, проскальзывая языком меж приоткрытых губ. Дазай почти уверен, что от поцелуев Чуи можно умереть. От остановки сердца как минимум. Этот рыжий лис любит дразнить и растягивать, вплетать пальцы в волосы, пуская эти действием волны мурашек по позвоночнику, с хитрым блеском в голубых глазах останавливаться, задавать какие-то идиотские вопросы, так, чтобы при каждом произнесенном слове касаться чужих губ, будто специально провоцируя. Дазая ведёт от такого тягучего поцелуя, со странным сладковатым привкусом выпитого рыжим вина, который заглушал горьковатое послевкусие саке. Он ведет руками по мягкой коже ног Чуи, пробирается под ткань юкаты, которая уже держалась только на честном слове, сползая с одного острого плеча, сжимает пальцы и отстраняется, покачав головой. — Ты что, не надел нижнее белье после ванной? — Ты что, так возбудился от одного только поцелуя? — Чуя усмехается, обхватывая ногами резко вставшего Дазая за пояс, — решил меня весь день таскать? Надорвешься. — Вроде кто-то говорил о пустой болтовне, Чуя, — шатен заходит в дом, придерживая рыжего под спину. — Вау, ты упрекаешь меня в пустой болтовне? — Дазаю приходится остановится, потому что Чуя слишком резко прижимается ближе, обхватывает его лицо ладонями и снова заставляет чуть задрать голову, — как ты говорил в нашу последнюю встречу? Ну так займи мой рот чем-то другим?       То, что не могло не радовать рыжего это самая обычная кровать, которую не ожидаешь увидеть в доме, выполненном в традиционном стиле, но которая была у Дазая, а не футон, от которого потом у Чуи ныли бы все кости. В комнате совсем немного чувствуется запах краски, наверное потому что мастерская шатена была прямо напротив, а дверь в комнату он закрыть не додумался, но Чуе не привыкать к подобной мешанине запахов, поэтому он спокойно перестаёт сжимать костлявые бедра ногами, падая на уже расправленную кровать. — Заранее готовился? — Чуя, — рыжий смеётся, тихо охнув от того, как резко Дазай притягивает его к себе за бедра, обнимает за шею и целует, успокаивающим жестом оглаживая чужие плечи.       Шатен медленно спускается к шее, выцеловывая каждый сантиметр тёплой кожи, обводит языком жесткую линию челюсти, прикусывает тонкую кожу за ухом, вздрагивая от раздавшегося довольного стона. Пальцы быстро справляются с хитрым узлом тонкого пояса, откидывают ненужную сейчас вещь куда-то на пол и стягивают мягкую ткань с плеч, оставляя её болтаться у локтей. Дазай проводит ладонями от шеи вниз, чувствуя как под горячей кожей перекатываются мышцы. Если бы когда-то давно, когда кто-то раздавал таланты ещё не родившимся детям, он получил бы скульптуру, а не картины, то вместо сотни скетчей и законченных картин с этим взбалмошным рыжим парнем, в его мастерской стояли бы тысячи чертовых скульптур, воспроизведенных до самых мелких деталей. Чуя громко выдыхает, запрокидывая голову, когда шатен прикусывает тонкую кожу под подбородком, тут же её всасывая, оставляя уже наливающийся цветом достаточно крупный след. — Тебе ведь не нужно больше ходить на выставки, — он ведёт кончиком носа по шее, утыкается им в место соединения шеи с плечом и довольно улыбается, лизнув чуть солоноватую кожу, оставляя на ней широкий и мокрый след, — значит я могу рисовать на твоей прекрасной коже столько, сколько захочу.       Чуя фыркает, зарывается одной рукой в густые волосы, надавливая на макушку, буквально вжимая Дазая в своё плечо. Тот чуть ли не урчит от удовольствия, покусывает тонкую кожу шеи, оставляя чуть розоватые мелкие пятнышки и более яркие красные, придерживая выгибающегося парня за бедра, прижимая к нагревающейся постели. Накахара резко толкает его, заставляя выпрямиться и затем упасть на спину, развязывает пояс и стягивает раздражающую его старую юкату, сбрасывая на пол вместе со своей. Дазай буквально проглатывает рвущийся наружу вопрос, какого черта тот делает, когда Чуя чуть отодвигается назад и наклоняется, почти обжигая чувствительную кожу шумным выдохом. — О боги, чем я заслужил такое? Неужели то вино настолько тебе понра…а-ах ты, черт побери, — в голубых глазах слишком много эмоций, но их хозяин остался явно доволен реакцией, поэтому именно это видно больше всего. Дазай зарывается длинными пальцами в рыжие кудри, сжимает у самых корней и слишком резко двигается навстречу горячему, влажному рту, из-за чего Накахара издаёт какой-то странный, гортанный звук и бьёт раскрытой ладонью по чужому бедру, — ай! Прости!       Чуя редко прощает, поэтому Дазай точно знает, что потом ему за это прилетит в стократном объёме, но всё это будет позже, в конце концов у рыжего целый месяц отпуска, а у него не так уж много работы. От заполнивших комнату звуков внутри всё скручивает в тугой узел, Дазай закусывает костяшки пальцев, поджимая пальцы ног, чувствуя как головка упирается в ребристую поверхность нёба, опускает взгляд вниз и не сдерживает громкого стона от представшей картины. Он резко дергает рыжего за волосы, отчего тот с пошлым звуком выпускает член изо рта, собирая языком с губ остатки слюны. — Чуя, так ты всё-таки согласен взять оплату на мой посмертный портрет натурой? -Да заткнись же ты, — он беззлобно фыркает, опускаясь на чужие бедра, — или мне заткнуть тебе рот тряпкой? — Такие игры мы не обсуждали, — рыжий закатывает глаза, наклоняясь к краю кровати, уже не глядя открывая нужный ящик низенькой тумбочки, которую он лично перетаскивал сюда с другого конца комнаты, кончиками пальцев нащупывая закатившийся к самой стенке тюбик, — а ты не слишком торопишься? — В отличии от некоторых слишком болтливых личностей, — Чуя улыбается, с щелчком открывая крышку яркого тюбика, выдавливая на пальцы чуть больше, чем хотел, тут же обхватывая ими горячий ствол, — я предпочитаю не терять время зря. — Так вот что ты так долго делал в ванной, — Дазай чуть вздрагивает, когда пальцы медленно двигаются, распределяя холодный лубрикант, — а я думал, что ты уснул и захлебнулся, думал даже дверь уже вскрывать. — Осаму, — шатен глухо стонет, сжимая пальцами бедра медленно опускающегося на член Чуи, который наблюдал за выражением лица лежащего парня с едкой ухмылкой, — заткнись, прошу последний раз.       От ногтей Дазая на бледной коже бёдер остаются красноватые полосы, перемешивающиеся с синеватыми точками мелких синяков. Чуя поначалу двигается издевательски медленно, прижимает дернувшегося было шатена за плечо к кровати, сжимая пальцы до синяков, и чуть ли не скалится, тяжело выдыхая каждый раз когда опускается до самого конца. В конце концов Дазай держится не так долго, подхватывает парня под колени и опрокидывает спиной на кровать, закидывая одну из ног на своё плечо и начиная двигаться в более быстром темпе, каждым размашистым толчком выбивая весь оставшийся воздух в лёгких. Чуя выгибается навстречу, кусает уже припухшие губы и цепляется пальцами за плечи Дазая, притягивая парня ближе. Тот утыкается носом в его шею, прижимается губами к пульсирующей под горячей кожей жилке и, не сдержавшись, всё-таки кусает за плечо рядом с шее, чувствуя как плечи горят от оставленных короткими ногтями следов, а сам Чуя вздрагивает всем телом, прогибаясь в пояснице и сжимая его внутри. — Сука! — Дазай двигается ещё несколько раз, думает о том, что получит за то, что без разрешения кончил внутрь, и тут же, в подтверждение, получает болезненный тычок в ребра, — ты, псина, я же просил не кусать меня. — Ну Чу-уя, ты такой сладкий, — шатен устало вздыхает, укладываясь сбоку и целуя находящееся рядом плечо, — совсем невозможно удержаться. — Оставь свои замашки каннибала для какой-нибудь статейки в журнале, — Чуя фыркает, вставая с кровати, наклоняется, чтобы поднять свою юкату и выругивается под нос, чувствуя как по бедру что-то медленно стекает.       Дазай смеётся, закрывая лицо руками от прилетевшей в его сторону подушки, прижимает её к груди и наблюдает как Чуя ищет взглядом свой пояс на полу, и не найдя его, раздражённо вскидывает ладонь, выходя из комнаты в распахнутой юкате. Шатен довольно вздыхает, переворачиваясь на спину и, потягиваясь всем телом, тоже встаёт, накидывая свою о-господи-выброси-это-старье-Осаму на плечи, и выходит из комнаты. Чуя ожидаемо был на заднем дворе, курит, опираясь о деревянные перила, рассматривал причудливо завивающийся дым и покачивал наполовину полный бокал с вином в свободной руке. Он лишь чуть наклоняет голову, когда Дазай прижимает его к себе, обнимая за пояс и опуская взлохмаченную голову на плечо. Благо, что соседей у Осаму не было на ближайшие пару-тройку километров, а то их совершенно неприемлемый вид стал бы неплохой сплетней для ближайшего населённого пункта. — Так ты останешься? — шатен целует не скрытый волосами висок, закрывая глаза. — А у меня есть выбор? — Чуя вздыхает, зарывается пальцами в мягкие пряди и улыбается, когда Дазай коротко его целует, на пару секунд прижимаясь к горчащим от сигарет губам. — Не-ет, я же похитил тебя, теперь ты будешь в сексуальном рабстве целый месяц и даже больше. — Ты не говори так, а то тебе один небезызвестный хирург не только пальцы сломает. — Не угрожай мне, Чуя! — Даже в мыслях не было.