Ночная гроза над Кипром

Клавдий Антело Публий Тацит седьмой, младший, глубоко вдохнул пропахший смолой воздух. — Ну и дыра… — пробормотал он, приглаживая непослушные пряди длинных чёрных вьющихся волос. Кудри Клавдия были его гордостью и предметом вожделения доброй половины мужчин метрополии. Клавдий отлично об этом знал и тем больше холил их, умело играя на потайных и не очень желаниях столичных вельмож. Клавдию Антело Публию Тациту шёл девятнадцатый год, но за свою жизнь он очаровал и использовал больше патрициев, чем бывалая гетера успевает к сорока. Он не считал, что должен кому-то из них что-либо. Если же кто-то начинал настаивать, Клавдий всегда успевал позвать на помощь братьев и отца. Всегда, до последних пор, пока очередной покровитель не оказался достаточно быстр, чтобы прибежать к отцу первым. Клавдий Антело и дальше по списку старший, шестой, считал своего сына милым, невинным цветком. Он давал ему всё и не ограничивал ни в чём. До последних пор… Узнав о том, какие интриги проворачивает Клавдий-сын у него под носом и сколько влиятельных энтари оказалось теперь обижено на всю их семью, Клавдий-отец основательно вышел из себя. Сначала Клавдий-младший думал, что дело пойдёт по известному сценарию — отец покричит, отберёт у него новенькую рапиру, которую сам же и подарил. Потом ночь будет мучиться бессонницей, а наутро придёт к сыну с рапирой и новыми подарками. Не вышло. Что-то пошло не так, или молния ударила Клавдию-старшему в голову, да только вместо того, чтобы по обыкновению простить и повиниться, патриций отправил сына сюда. На Кипр. Нянька-фракийка, до сих пор прислуживавшая младшему, но любимому сыну благородного семейства, охала и квохтала, собирая его в дорогу, пока кортеж не покинул поместье. Сама не очень в это веря, она убеждала воспитанника, что Кипр очень полезен для здоровья и положительно скажется на его красоте. Но Клавдия было не обмануть. С самого первого момента, как отец произнёс это название вслух, Клавдий понял: Кипр — это дыра. Это мнение не изменилось за две недели пути, а теперь, когда он видел перед собой облупившиеся стены брошенного поместья, только окрепло. Клавдию почти не выделили с собой слуг. Будто в наказание, отец отобрал у него и няньку, и любимого валета, послав вслед за сыном лишь двух телохранителей, которых Клавдий за всю дорогу так и не запомнил по именам. Он никогда не знал их лично, они были слугами его отца, а не его самого, и подчинялись тоже только отцу. За время пути Клавдий несколько раз пытался наладить с ними хоть какой-то контакт, но всё, чего он сумел добиться, так это то, чтобы эти двое не перечили его прямым приказам. Кажется, слава о его похождениях дошла и до них… Вздохнув напоследок о своей горькой судьбе, Клавдий спешился и крикнул: — Эй! Конюх здесь есть?! Отец говорил, что в поместье хоть и не живёт никто, но всё же оставлен дворецкий, чтобы следить за порядком. А где дворецкий, там и конюх, и кухарка, разве нет? Увы, по молчанию, проплывавшему над парком, Клавдий понял, что нет. Вздохнув ещё раз, он медленно двинулся вперёд. Деревья по обе стороны аллеи разрослись, и кроны потеряли всякую форму, клумбы, видневшиеся в прорехах между стволов, покрывал бурьян. «Садовника здесь тоже нет», — мрачно констатировал Клавдий и замер на месте, когда там, между деревьев и клумб, ему почудилась чья-то тень. Клавдий смотрел и смотрел, но что это было, так и не разглядел. — Эй, ты! — бросил он одному из телохранителей. — Проверь, что там. — Там никого нет, — мрачно ответил старший из его спутников, араб по имени Махул. — А я говорю — есть! Клавдий и сам не был уверен в своём наблюдении, но теперь добиться повиновения уже стало делом принципа. Вздохнув и закатив глаза, Махул отправился выполнять приказ. Однако раньше, чем он успел миновать границу деревьев, в гравий у его ног вонзился арбалетный болт. Махул и его напарник, Дарив, разом потянулись к оружию, но их движение оборвал сухой старческий голос: — Стоять неподвижно! Следующий войдёт мальчишке в горло! — Мальчишке… — обиженно мяукнул Клавдий, не зная, что задело его больше — пренебрежительное отношение или то, что первым убьют именно его. К разочарованию молодого энтари, ни один из телохранителей не поспешил прикрыть его собой. Оба стояли в тех позах, в которых их застал приказ незнакомца. — Мечи на землю! — продолжил тот. Однако Клавдий был не из тех, кто молча повинуется судьбе. — Это с чего вдруг! — выпалил он. — Я — Клавдий Антело Публий Тацит — хозяин этой земли! Немедленно брось арбалет или ответишь передо мной по законам Рима! Ответом стала тишина, и Клавдий решил, что его речь подействовала. Однако уже через несколько секунд незнакомец разразился смехом. — Не мелковат ли ты для Клавдия Антело Публия Тацита? — Я его сын! Снова наступила тишина. Человек, до того стоявший в нескольких десятков шагов впереди, в тени деревьев, выступил немного вперёд. — Докажи… — с сомнением предложил он. — У меня его клинок, — Клавдий рванул из ножен меч, причём сделал это быстрее, чем кто-либо из телохранителей успел ему помешать. И так, выставив его перед собой, рванулся вперёд. Через несколько секунд, прежде чем был спущен следующий болт, незнакомец оказался прижат к дереву спиной, а острие клинка упиралось ему под кадык. Клавдий с недоумением разглядывал мужчину, одетого по обычаям энтари в камзол и рубашку с шейным платком, но явно не принадлежавшего к расе господ. Длинные волосы его были плохо расчёсаны и потускнели, лицо выдавало преклонный возраст. Одежда тоже была поношена. — Верю… — выдавил тот. — А я вот тебе нет! Незнакомец кашлянул и осторожно отвёл лезвие от своего горла. — Меня зовут… Гаюс… — прохрипел он. — Сорок лет назад меня нанял твой отец, чтобы приглядывать за этим местом. — Дворецкий! — обрадовался Клавдий. — Ну наконец! Он убрал клинок. — Ладно, я тебя прощаю. Быстро, позаботься о наших лошадях и накрой обед. Аяре едва слышно выдохнул и медленно отвёл палец от курка арбалета. В том, что Гаюс в снова не попадёт, особых сомнений у него не было. Не для того Гаюс и был нужен, чтобы в кого-то стрелять. С этим Аяре отлично справлялся сам. Эдайн, рождённые в Короне Севера, жили долго. До ста, ста двадцати лет. И из своих шестидесяти Аяре больше двадцати провёл на войне, с арбалетом или луком в руках. Гаюс говорил, что война подошла к концу, но Гаюс ничего не понимал. Ему, одному из первых защитников вольных эдайн, командиру летучей звезды, которого на Кипре путали с ночной грозой, некуда было идти. Пусть кто-то другой из его народа и стал свободным, но точно не он. Стоило установиться шаткому равновесию между двумя народами, из которых один правил материком сотни лет, а другой приплыл незванным и выгнал прежних хозяев, стоило Ларэ и его аран-тал получить признание и войти в столичный совет, как они, бойцы летучих звёзд, не щадившие ни своих, ни чужих жизней ради победы, стали не нужны. «Совет…» — с презрением думал Аяре, наблюдая, как змеёныш идёт к особняку, оставив коня на попечение Гаюса. Малолетний тварёныш был красив, нечего сказать, хоть ни один талах-ир бы этого не признал. Узкие плечи, стройный стан, тонкие икры… Но слишком крупные черты лица. Особенно губы, алые как вишня, которые так и хотелось смять ударом кулака. Совет, по твёрдому убеждению Аяре, был лишь жалкой попыткой откупиться от тех, кому полагалось всё. И Ларэ был не менее жалок, когда пошёл на сделку с врагом. А Дайне… ну что ж, пожалуй, Аяре мог его понять. Все знали, что Ларэ для предводителя мятежников куда важнее, чем его народ. Но у Аяре не осталось никого, ради кого он мог бы согласиться на рабство — пусть даже такое рабство, когда его называют якобы свободным. Все, кого он любил, давно умерли от рук энтари и большинство из них — в муках и унижении. Пусть наставники учили, что не должно думать о своей гордости, мир, в котором приходилось жить Аяре, слишком отличался от того, в котором он родился. Здесь были другие правила, и тот, кто не умел их понять — умирал первым. Аяре тоже понял не сразу. Шрамы на его лице были немыми свидетелями тех времён, когда он думал, что с энтари можно договориться. Один наискось перерезал правую бровь, чудом клинок не задел глаза, но изуродовал нос и рот. Второй, будто в насмешку, пересекал его по другой диагонали. Когда-то Аяре, как и все эдайн, был красив, но так давно, что сам не вспомнил бы уже своего лица. То, что осталось от него, давно не было ни талах-ар, ни талах-ир. Только бойцом летучей звезды, несущей проклятым римлянам страдания и смерть. — Мальчишка неплох, — заметил знакомый голос возле самого уха. Аяре не шевельнулся. Маране, как и он, почти пять лет провёл в услужении у владельца этого поместья. «Клавдий Антело Публий Тацит» — повторил Аяре про себя, чувствуя, как каждый слог этого напыщенного имени заставляет зубы скрежетать. Снова заныли шрамы — не те, что на лице, а другие, которых хватало по всему его телу. Те, что оставила римская плеть. — Заставим парнишку ответить за всё? — предложил всё тот же голос у Аяре за плечом. — Не сейчас, — сухо оборвал его Аяре. — Это ещё почему? Аяре кивнул на двух мужчин, следовавших за юным патрицием по пятам. — Пусть расслабятся, напьются и уснут. Маране фыркнул, совсем по-римски. — Что нам мешает попросту их убить? — То, что их будут искать, например? — А мелкого разве нет? Аяре молчал. Сам знал, что Маране прав, но всё же чувствовал, что следует соблюдать осторожность. Да и не очень хотел… Сам не знал, чего, но вроде бы того, чтобы именно Маране заставил парнишку ответить за всё. «Хочу позабавиться с ним сам», — вдруг сделал открытие он. «Становлюсь совсем, как местное бескрылое дерьмо». И тут же ответил сам себе: «Ну и что?» — Надо всё обдумать, — только и произнёс он вслух. — Идём. Клавдий наконец добрался до дверей дома и, распахнув их, с недоумением оглядывался по сторонам. Он ожидал, что это место будет заброшено… но степень этой заброшенности поразила его до глубины души. — Пресветлая Артемида, здесь хотя бы горячая вода есть?.. — ошарашенно произнёс он, пиная сапогом обломок стула. Такой развалившейся мебели в атриуме было полно. — Для вас — найдём, — скрипнув зубами, ответил Гаюс, стоявший у него за спиной. — Пройдёмте, я покажу вам место, где вы сможете переодеться и отдохнуть.