Ночная гроза над Кипром

Готовил Гаюс отвратно. Клавдий так ему и сказал, зачерпнув из большой миски того, что дворецкий назвал супом, и позволив непонятной белёсой жиже стечь в тарелку. — Где вообще кухарка? — поинтересовался Антело, — и кто будет помогать мне одеваться? Гаюс всё время этой сцены стоял с каменным лицом в дальнем конце комнаты. Даже нелестные отзывы о его кулинарных талантах, казалось, не произвели на него никакого впечатления. — Если вы не голодны, господин, я отнесу остатки в деревню. — В деревню… — протянул Клавдий, который ни разу в жизни не видел ни деревень, ни плантаций, только декоративные виноградники в отцовском поместье в окрестностях Рима, где они с братьями обычно проводили лето. «А это лето ты проведёшь здесь», — вздохнул он. «Без речей поэтов и философов, без театральных представлений и гладиаторских игр, даже без музыкантов и гетер…» Клавдию стало так жалко себя, что он едва не расплакался. Однако вспомнил о том, что рядом стоит этот неприятный старикан, которого зачем-то нанял отец, и решил подождать до ночи. — Ты не ответил на мой вопрос, — продолжил Клавдий. — Кто будет мне прислуживать? Если здесь есть какие-то деревни, то немедленно отправляйся туда и найди мне мальчика, который обучен завязывать шейные платки и шнуровать жилет. И самую лучшую повариху из тех, что там есть. Гаюс, выслушивая эту речь, как-то подозрительно снисходительно глядел на хозяина. — Простите, господин, — мягко, как будто говорил с ребёнком, произнёс он, — но если вы хотели отбить у местного кузнеца лучшую повариху, то вам следовало взять с собой отряд побольше. У него шестеро сыновей. Клавдий невольно приоткрыл рот. — И что, ты думаешь, они нам её не отдадут?.. — растерянно поинтересовался он. — Сделаю, что смогу. Что же касается завязывания шейных платков, то если вы не взяли подобного мальчика с собой, то, боюсь, нового вам придётся обучать самостоятельно. Потому что в деревне о таком предмете одежды не знают ничего. — Вот это глушь… — в который раз за вечер Клавдий закатил глаза. — Тогда пока не обучишь кого-нибудь — станешь прислуживать мне сам, — Клавдий поморщился при мысли, что его будут касаться руки этого неприятного старика, но слишком уж хотел показать ему, кто устанавливает правила. — Ладно, — он оттолкнул тарелку. — Если тебе не жалко деревенских — можешь отдать им эти помои. И кстати, что здесь вообще есть? Деревня ведь принадлежит нам? — Да, господин, — Гаюс чуть поклонился, — У вашего отца здесь плантации хлопка, винограда и некоторых фруктовых культур. Около пяти сотен рабов. Мы без труда наберём для вас необходимое количество слуг. Вытерев пальцы дырявой салфеткой, Клавдий поднялся из-за стола. — Дорогу в спальню я найду! — возвестил он, не оглядываясь на дворецкого, и вышел за дверь. Клавдий решил занять лучшую комнату. В городском дворце ему принадлежали всего лишь вторые по роскошности покои — лучшие были у отца. Пользуясь же тем, что теперь он полноправный хозяин поместья — пусть и заброшенного — Клавдий решил не отказывать себе ни в чём. Завернув в хозяйские покои, он оглядел спальню. Гаюс только-только снял чехлы с мебели, и всё равно покрывала и обивки выглядели так, как только и могут выглядеть ткани, которым исполнилось три десятка лет. «Завтра прикажу всё поменять», — решил он. Клавдий подумал о том, что стоило получше расспросить Гаюса о том, чем можно развлечься в этих диких местах, а также о том, кто из благородных господ обитает по соседству. Есть ли салоны и где вообще собирается молодёжь. Размышляя обо всём об этом, Клавдий скинул с плеч камзол и, оставив его валяться на полу, подошёл к окну. Тонкие пальцы задумчиво расплетали узел шейного платка, аксессуара, который только-только входил в моду в столице. Ещё недавно Рим пылал в огне восстания, но хватило двух лет, чтобы он поднялся на ноги. Снова заиграла музыка, снова ночь напролёт горели огни в окнах патрицианских дворцов. Клавдий восстания почти не видел — стоило начаться сложностям, как отец отослал сына на Крит, но там поместье Тацитов хоть и не отличалось роскошью, а всё же оставалось достаточно ухоженным. Там у отца тоже были плантации, и Клавдий немного сподобился разбираться в их устройстве, а также самостоятельно управлять обширным штатом слуг. Когда же он вернулся в столицу всё уже становилось на свои места. Разве что рабы из числа эдайн, народа крылатых существ, которых так любили заводить в богатых домах, напрочь исчезли. Пальцы Клавдия разбирали складочки платка, а глаза глядели в ночной сад, и мысленно он представлял, как будет выглядеть это место, когда он прикажет привести его в порядок. Клавдий любил красоту не только готовую, он любил её создавать. Всегда тщательно следил за пошивом своих камзолов, за подбором картин для личных покоев и даже сам проектировал ювелирные украшения — это была особая его страсть. Вдруг Клавдий нахмурился — как и днём, ему снова показалось, что он видел в тени между деревьев человеческий силуэт. «Кликнуть телохранителя?..» — подумал он, не отрывая взгляда от незнакомца. Теперь юноша почти не сомневался, что там кто-то есть. А ещё через мгновение мужчина шагнул в сторону, выступая на свет, и Клавдий шумно выдохнул, разглядев лицо. Тёмно-синие, нечеловеческие глаза и два шрама крест-накрест перерезавших нос, губы, глаза. Клавдию захотелось кричать — то ли от ужаса, то ли от отвращения, он инстинктивно отступил назад, вглубь комнаты. Клавдий знал, что нужно что-то сделать, но вместо того, чтобы позвать кого-нибудь, торопливо скинул с себя остатки одежды и забрался в постель. Он плохо спал, ему то и дело мерещилось это жуткое лицо и тёмный силуэт, который пробирается в комнату через окно. Но к тому времени, когда наступило утро, его никто так и не потревожил. Аяре выругал себя за странную прихоть. Если он ещё мог объяснить себе, зачем потащился после наступления темноты понаблюдать за особняком, то уж тот факт, что ему захотелось выйти на свет, показать змеёнышу своё лицо — ни в какие ворота не лез. Аяре бежал из особняка Тацитов почти пятнадцать лет назад. Тогда ни о каких вольных эдайн ещё и слыхом не слыхивали. Вовсю шла война, которую они, эдайн, вести не умели. И он тоже не умел. Аяре был скульптором, резал по камню, иногда рисовал. И мало отличался от всех остальных расслабившихся повелителей мира — какими считали себя эдайн тогда. Разве что архаичным увлечением, за которое над ним частенько подшучивали друзья — Аяре любил стрелять из лука. И это в Короне Севера, десятки лет не знавшей войн… Но Аяре любил выезжать в неосвоенные земли, на юг. Любил охотиться и чувствовать, как сливается с природой, настоящей, дикой, а не той холёной и успокаивающей, которую показывали адептам в зиккуратах эдайн. Потом он возвращался на север, полный энергии и желания творить, чтобы через полгода, год, отправиться в дикие средне-материковые леса ещё раз. В одной из таких поездок и застала его война. Энтари, раса, которая его соплеменникам казалась дикарями, решила, что может стать новыми хозяевами материка. Тогда ещё эдайн не знали, что энтари имеют оружие, с которым не сравниться лучшим их изобретениям — магию рун. Руны умели подчинять, заставляли испытывать страх или любовь… Сопротивляться им не мог никто. Эдайн тоже знали кое-что о том, как управлять разумом, но их мораль не позволяла пускать знания в ход. Энтари на мораль было наплевать. Как теперь понимал Аяре — исход был предрешён. Все они, народ творцов и учёных, мнившие себя почти бессмертными, стали рабами. К тому времени, когда это случилось с Аяре, ему было почти сорок. Он хорошо запомнил и Корону Севера, и то, какими жалкими выглядели энтари во времена мира. И то, какими напыщенными ублюдками оказались, когда у них не осталось соперников. Аяре прошёл многое. Его привязывали к столбу, чтобы он пёкся на жаре в наказание за своеволие, закапывали в землю в железном гробу. И чем больше наказаний получал он от новых господ, тем отчётливее понимал, что вся высокопарная чушь о добре и милосердии — никому не нужное дерьмо. Он видел, как насиловали и убивали таких же как он. Видел, как их слабые руки, не знавшие оружия, тянулись к хозяевам и молили о милосердии. Энтари не знали такого слова. Зато он, Аяре из братства Раваенхал, знал, как держать лук, и хорошо умел стрелять. Собрав десяток таких же как он, не желавших подчиняться и принимать новую жизнь такой, какой навязывали её энтари, он поднял бунт. В первый раз у него ничего не вышло и семерых из десяти запороли досмерти. Но к тому времени Аяре столько раз испробовал на себе порку, что ему было наплевать — сотней ударов больше, сотней ударов меньше. Его тело так привыкло к бесконечному пеклу южного острова, что перестало реагировать на жару, как реагировали в самом начале тела тех, кого только привозили сюда. Его наказывали — снова и снова. Он пытался ещё и ещё. Пока в один прекрасный день к нему не подошёл на базаре эдайн. Холёный. Не знавший ни железного ящика, ни кнута. Он позвал за собой. Сказал, что таких, как он, много, и что они принесут свободу всему народу эдайн. И Аяре пошёл. Он бы справился и сам. Аяре к тому времени уже больше года знал, как переправиться с острова на материк, и отправил на волю больше двух десятков рабов. Но холёный эдайн сказал, что это будет не просто бунт. Что они вернут Величие Короне Севера… И Аяре поверил. Потому что даже несмотря на то, что тело незнакомца не было измучено пытками, он оставался эдайн. Своим. Таким же, каким когда-то был он сам. Всё случилось так, как тот эдайн сказал. Для него. Даже появилась небольшая римская провинция, носившая название Айдэ Лан — Корона Севера. Только для Аяре, который по приказу своих новых намэ грабил караваны на дорогах и убивал прихвостней энтари, всё осталось как было. Почти. Раньше его разыскивали только на Кипре. Теперь — по всему материку. Он вернулся сюда, потому что это место было последним, где его стали бы искать. Какое-то время так и было. Аяре отлично умел скрываться в лесах, с большим удовольствием спал под открытым небом, чем в бараках для рабов. И что именно ударило ему в голову этой ночью, что заставило впервые за долгие годы показать противнику лицо — Аяре не знал.