Все его ответы

Рампо всегда улыбается. Эдгар старается не смотреть ему в глаза — даже незнакомые человеческие лица в многообразии гримас и противоречивых смыслов наводят ужас, а уж лицо соперника и подавно — и все равно, каким-то странным боковым зрением всегда видит этот нечитаемый изгиб бескровных губ, слышит через весь уличный шум и стук крови в висках. — Месяц прошел, а нет никаких подтверждений того, что Фицджеральд выжил. Будь я оптимистом, предположил бы, что он больше не представляет опасности. Иногда я жалею, что слишком умен, чтобы предполагать лучшее. Возьми мне сахарную вату. Вот эту. Эдгар не хотел бы начинать этот разговор. У него до сих пор смешанные чувства к своему бывшему боссу. Фицджеральд явился к нему в самый черный час его маленькой жизни, и без особых усилий забрал от неё пять лет — обменял время на деньги по самому выгодному курсу, предложил защиту от нищеты, от полиции, от алкоголизма, от контракта военной академии, и от всех будущих бед. При всей своей чудовищности, Фицджеральд мог быть щедрым и благосклонным ко всем, кого признал достойным подчинённым — даже если знал, что этот подчинённый собирается его предать. — Если он вернется и призовет тебя, ответишь? — легкомысленно спрашивает Рампо из-за своего розово-звездного облака сахарной ваты. Рампо уже знает ответ, ему просто хочется посмотреть, куда зайдет разговор. У Эдгара бывает приятный голос, если он не пугается иокогамских толп и не ловит панику с пустого места. У Эдгара бывает забавный вид, если задать ему неуместные вопросы. В этом одарённый писатель мало отличается от обычных людей. — Я не солдат и не слуга, чтобы меня «призывали», — следует ответ. — Хотя я не удивлюсь, если мисс Луиза отправит приглашение, даже если босс узнает детали моего предательства. Это будет внушительное, старомодное бумажное приглашение, написанное ее аккуратным почерком. Оно окажется у меня, даже если не буду проверять почту. — Никогда не видел ее, только читал досье. Весьма опасная женщина. Они идут молча, вдоль ухоженных дорожек, избегая совсем уж шумной толпы. На асфальте пляшут солнечные пятна и тени летней листвы. Смотреть под ноги приятнее, чем на собеседника. Рампо не соглашается на расплывчатый ответ: — Ты не ответил на вопрос. Я спросил, что будешь делать ты сам, а вместо этого слышу, что будут делать с той стороны. Ход мысли на той стороне мне известен. — Это похвально, — откликается Эдгар, обиженная интонация ненавистна ему самому. Но он не знает ответ. Он не испытывает неприязни к Фицджеральду — даже после всех его преступлений, даже после пяти украденных лет, даже после того, как свел роль архитектора решений к корпоративному палачу. Эдгар не может относиться к нему плохо, не может относиться с неприязнью к человеку, который с такой легкостью вывел его из того маргинального состояния после Иокогамы — тот, молодой Эдгар, 24 года, потерянный человек: официально уже не студент, не офицер, не писатель, но по документам уже страдает от нездоровых зависимостей и по уровню опасности приближается с «непредсказуемому» эсперу. Куда в Америке пропадают непредсказуемые эсперы? К счастью, он избежал этой несправедливой судьбы. К Рампо он может относиться неприязненно, к себе тоже — и даже с отменной легкостью, к бывшим коллегам — ничего легче, а к Фицджеральду — даже если разум осуждает, душа остается спокойной. Гильдия развалилась совсем недавно, но по документам продолжает существовать, а сам Эдгар — сколько он сможет прожить сам по себе? Предыдущая попытка окончилась неудачей. Но Рампо ждет ответ. — Я откажусь, кто бы меня куда ни приглашал, — говорит он задумчиво, у фразы горький привкус драмы. — Организации одаренных все на одно лицо: прикидываются дружелюбным офисом, но все документы подписаны кровью, и не знаешь, кто из конкурентов придет за тобой завтра. — Вот как. Надеешься, сможешь быть вне этого военизированного движа и оставаться в безопасности? — А ты предпочитаешь быть в середине, как ты выражаешься, движа, и быть в безопасности? — А ты любишь отвечать вопросом на вопрос? — А ты этого не знаешь? — Эдгар чувствует неприязнь приглушенно, как через пелену тумана. — Все что угодно, лишь бы не поддерживать разговор, — Рампо слегка надувает губы, но в его голосе нет осуждения. — Какие вопросы, такой и разговор. — Какой автор, такие и персонажи — забитые, овердраматичные, с бледными губами. — Это уже низко с твоей стороны, — отвечает Эдгар, который этот тезис слышал много раз и его это не задевает. Усталость наваливается на него, как тяжелое одеяло. — Напиши хоть что-нибудь, и я сравню тебя с твоими персонажами. — Больно много работы! И зачем мне придумывать персонажей, если в жизни куда интересней. Хочешь убедиться — попроси Миноуру отчеты показать, он не откажет… Усталость наваливается милосердной тяжестью, внимание ускользает, и трудно выделить что-то одно в этом ярком и шумном дне. Голос Рампо рассеивается, затихает, становится неразборчивым — Эдгар уже не слышит, не распознает его слова, его чувства акварельно плывут, перемешиваются, не в силах больше воспринимать окружающий мир — и погожий день, и разговорчивого собеседника, и все раздражители мира. Это скоро пройдет. Всегда скоро проходит. В выдуманной тишине он пытается вспомнить лица Фицджеральда, мисс Луизы, Марка, бывших коллег — и не может, и ничто не шевелится в его душе. Даже плохие сны оставляют после себя волнение и трепет, а гильдийское время прошло — и не оставило за собой ничего.