Сказки Чёрной морфы

…Ты не бойся, закрывай глаза: Это просто летняя гроза... (О. Борисов)

***

      Автобус остановился на трассе возле леса на остановке «По требованию». Белый от нестерпимой жары, дорожный указатель сообщил о близости населённого пункта под названием «Высокое». Алексей пошарил рукой в кармане джинсов в поисках платка. Не найдя оного, достал красивую салфетку с узорчатыми кленовыми листьями, с золотистыми прожилками, заимствованную со стола на офисном банкете, и вытер испарину на лбу. Постояв немного, закинул рюкзак на плечо и шагнул на узкую тропинку, петляющую через высокую траву. Раньше это поле косилось деревенскими, державшими скотину, теперь же только пчёлам здесь было раздолье: на заросшем лугу цвело огромное количество медоносных сорняков и других растений, с которых они неустанно носили и носят нектар.       Запутавшись в цепком подмареннике, развязался шнурок. Второй ногой Алексей на него наступил, запнулся и чуть не упал. Присев, потянулся, чтобы исправить неприятность, и тут же поморщился от боли: уродливый белесый шрам, стянувший кожу в районе ахиллова сухожилия, дал о себе знать, вернув в далёкое прошлое.

***

      Алексей родился и вырос в селе, и каждое лето пару месяцев проводил на сенокосе, вдыхая сочный аромат свежескошенной травы, слушая щебет птиц.       Привязав к багажнику велосипеда всю необходимую экипировку — косу, грабли, вилы, Лёшка мчался на сенокос, наслаждаясь солнечным ветром, ездой и чувством собственной значимости. Косить траву не казалось ему тяжёлым занятием — главное не сломать косу об неровности земли, камни и корни.       Обычно они косили вдвоём с дедом Гришей: жилистым и чёрным от загара, как индеец, молчаливым стариком. Но в один из дней с ними увязался, приехавший на каникулы к бабе Нюре, городской мальчик Степка, который еле уместился в тесной коляске дедова мотоцикла — такой был круглый и упитанный. Косил он правда мало и неумело, больше загорал, а потом и вовсе достал из пакета тормозок, уселся на пригорке и стал жевать бутерброды.       Алешка с дедом поставили несколько десятков копен, которые потом нужно было собрать в большой стог. Солнце, тем временем, приняло багрово-красный оттенок, что летом обычно предвещало скорый дождь. Дед пошёл заводить мотоцикл, а Лёшка убирать инвентарь. Завидев это, Степка решил в последний раз почувствовать себя деревенским жителем и взял косу: острие блеснуло на солнце как молния, над полем повис звонкий крик. Трава в тот год была густая, наливная: не заметил в ней Степка маленького, щупленького Лешку и полоснул лезвием по ноге.

***

      Дед молча перевязал рану.  Лешка вывернутой наизнанку тельняшкой завёл мотоцикл и повез побледневшего ребёнка до ближайшего из двенадцати высокинских домишек, но помощи там не нашлось, как не нашлось и во втором, и в третьем.       Плюнув, бросил дед перегревшийся драндулет посреди дороги и пошел до соседней деревни, где был врач. Как солдат, спасший фашистского ребенка, нес дед Гриша внука, прижимая его к груди, и тоненькая полоска крови тянулась за ними до самого порога фельдшерско-акушерского пункта. — Деда, а почему никому до нас нет дела? — вдруг спросил Лёшка, приоткрыв ввалившиеся глаза.       Дед вместо ответа наклонился, взял щепотку земли и поднес ее к маленьким бледным губам. — Солёная, деда! — То-то и оно…