Хага

Мне нужна была ровно одна лепёшка, чтобы напомнить себе, что я жив. Горячая, свежая, пахнущая кунжутом и соевым соусом — она обожгла язык, будто пыталась вернуть меня в реальность после бессонной ночи в библиотеке и разговоров с Горо и Акайо-саном. Я жевал на ходу, пока пробирался к чайной лавке Харуно, прекрасно понимая, что сейчас самое главное — хотя бы выглядеть как человек, а не как тень из подвала АНБУ.  И, если честно, лепёшка была ещё и способом не думать. Потому что думать — значит снова вспоминать мое обещание, данное Акайо-сану о слежке за наследником Учиха, которая и не слежка вовсе. Да и прокручивать снова и снова в голове слова Акайо-сана: про то, что у Учиха нет «случайностей», а есть только «сделки», даже когда они выглядят как забота. И про то, что долг у них — не цифра, а крючок. Мне сейчас не нужен был крючок. Мне нужен был чай. И тишина.  Лепёшка не столько утоляла голод, сколько подсказывала телу, что, несмотря ни на что, жить оно пока собирается и потреблять пищу для этого тоже надо. Я ел её на ходу и убеждал себя, что ничего в сегодняшнем дне уже не способно выбить меня из равновесия и удивить еще больше. Смешно: я убеждал себя в этом так же настойчиво, как убеждают тяжёлого пациента «ну вы только не нервничайте» перед тем, как сообщить пренеприятнейший диагноз.  Ошибался я, как повелось за последние несколько дней, с почти профессиональной точностью.  Итачи ждал меня в чайной, и я мог увидеть силуэт его профиля в окно. В традиционной темно-синей хакама клана Учиха, в которой он, кажется, родился, потому что сидела она на нём слишком уж естественно, повторяя линию плеч и локтей, словно была создана именно для его осанки. Обычная чёрная водолазка шиноби с нашивкой Конохи под хакама смотрелась контрастно из-за явной несостыковки дани клановым традициям и уважения принадлежности к Деревне — но подчёркивала линию шеи и неожиданно широкие плечи и узкую талию. Странно: я и раньше видел его в клановой хакама, но тогда она, казалось, не была настолько подходящей именно его фигуре, словно была снята с чужого плеча. Или это я в прошлый раз всматривался меньше, чем сейчас?  Возможно, тогда у меня ещё было достаточно сна, чтобы не цепляться глазами за детали, как утопающий за ветку. Возможно — я тогда ещё мог позволить себе делать вид, что Итачи для меня просто командир, а не фигура посреди доски политических интриг.  А еще: возможно, что в этот раз мой взгляд задержался на фигуре Итачи, потому что он был одет слишком официально для простой встречи, в одежде подчеркивая свою лояльность и клану, и деревне. И вот это уже вызывало вопросы.  Стоило мне переступить порог уже хорошо знакомой мне чайной лавки, как я поймал себя на том, что мой взгляд, вместо того чтобы, как и полагается, остановиться на лице моего командира, скользнул ниже, словно сверяя амплитуду его движений, угол поворота плеч и постановку стоп. Перевел взгляд выше — на руки: спокойные, но профессионально точно движущиеся, уверенные пальцы, которыми он поправил край хакама. Потом — на его шею и лицо: я пытался понять, нет ли следов измождения после Узушио или свежих ранений — не попался ли он под руку Мадаре вчера в лесу.  Насколько я был обучен, это называется «оценка состояния пациента». Насколько это выглядело со стороны — лучше даже не представлять. Готов поспорить, выговор за «домогательства к командиру» я в глазах Итачи уже получил в Узушио, а сейчас только усугубил свой случай. И да, я мог притворяться, что делаю это исключительно в рамках профессионального долга ирьенина. Мог — но зачем? Притворство плохо сочетается с тем, как я поймал его взгляд и легко улыбнулся в ответ первым.  Впрочем, стоило ожидать, что он заметит мою слегка избыточную внимательность. Учиха не пропускают такие вещи, мысленно хмыкнул я, теперь зная о клане немного больше из разговора с Акайо-саном — они их коллекционируют.  Сомнений в том, что Итачи заметил мой внимательный взгляд, не оставалось. Отлично. Замечательно. Хорошо, что я стряхнул крошки от лепёшки с губ (спасибо Акайо-сану за счастливое детство, какой-никакой этикет в нас вбивали неплохо для дальнейшей работы под прикрытием), иначе картину можно было бы выставлять в музее позора АНБУ, мысленно весело усмехнулся я.  — Надеюсь, я не выдернул тебя с дежурства и ты успел поесть? — Итачи задал вопрос спокойно, но взгляд его быстро скользнул по моему лицу, будто проверял мое состояние так же, как и я секунду назад проверял его. Не скрою, это было... приятно.  Ха, видимо, миссия в Канруи и наш привал в Узушио оставили после себя и такие последствия. Интересно.  — Кажется, ты точно поставил себе цель откормить меня, — я честно постарался разрядить внезапно ставшую наэлектризованной обстановку и опустился за столик аккурат напротив него. Мой командир и впрямь баловал меня: то внесет в мой блеклый мир такое замечательное понятие, как данго, то напоит чаем. Правда, у того же Харуно-сана и, как правило, обсуждая дела наши неоднозначные, но. После бессонной ночи в библиотеке и назначения Акайо-сана я решил, что побуду оптимистом хотя бы чуть-чуть. Оптимизм у меня вообще всегда включался на остатках чакры — как аварийное освещение в коридоре госпиталя: света мало, но хоть не темно.  Кажется, мозги начинали сдаваться: до бессонной ночи я еще и сутки провел, медитируя с Бьякуганом, а до того и с Шаринганом баловался. Интересно, а если я прямо сейчас тронусь рассудком, смогу ли я для самого себя списать все на проклятое додзюцу Учиха? Я задумался на короткий миг, но внешне никак не показал того, что начинаю терять контроль над уставшим сознанием. Вместо этого — наша беседа с Итачи продолжалась, и я наконец смог сделать глоток горячего жасминового чая. Чуть терпкий вкус крепкой заварки приятно осел на языке и, пока мой командир неторопливо поправлял свою хакама, я успел слегка прийти в себя, выпив кружку чая. Тепло напитка расползлось по грудной клетке, разматывая узлы нервного напряжения, что скопилось во мне с самой встречи с Мадарой.  Я взял чашку обеими руками и, прежде, чем сделать глоток, задержал ее в ладонях чуть дольше, чем было принято, согласно чайному этикету. Не для эффекта, но для заземления. Когда у тебя последние сутки из жизни состоят из чужих секретов и собственных догадок, иногда единственный якорь — это простая керамика, которая честно греет ладони.   Что удивительно, заметил я, сегодня чай нам подали из одного чайничка, а не двух отдельных, как ранее. И в этот раз Харуно-сан не разливал чай — а значит, что подтекст все же был. Я убедился в этом, когда Итачи налил мне чай собственноручно, держа кисти под идеальным углом, и только глаза его, по традициям должные смотреть сквозь меня или вниз на чашку, поймали мой взгляд.  Уголки его губ чуть приподнялись в усмешке, и уже я не сдержал смешка: — Итачи, даже я знаю, что во-первых, настоящую чайную церемонию с хозяином и гостем начинают с кайсэки, а во-вторых, — я смешливо фыркнул без злобы, — таким прямолинейным взглядом ты только что либо определил меня своим противником, либо доверенным. Как твой ирьенин, я даже не знаю, что из этого хуже.  Кайсэки — это не «закуска». Это вежливый способ сказать: «мы сначала подкрепимся, чтобы разговор не оказался острым на пустой желудок». А доверенный… доверенный — это человек, при котором можно не держать лицо до крови. И это, честно говоря, пугает больше, чем «противник».  Итачи выслушал моё замечание так ровно, будто повседневно пил чай с людьми, которые ставят под сомнение его ритуалы. Он не оправдывался и не поправлял меня — просто чуть сдвинул чайник на полпальца ближе к центру стола, словно возвращал разговор к тому, что ему действительно было важно. Этим движением можно было бы иллюстрировать целый учебник по дипломатии: минимум жестов, максимум смысла, и ни одной лишней эмоции на лице. Если бы я был менее уставшим, задумался бы, что именно хотел этим сказать наследник клана Учиха. Эх.  Общий чайник в таких местах означал не только экономию посуды. Он означал «общий разговор». Нечто вроде негласной печати: то, что сказано здесь, остаётся между теми, кто пьёт из одного настоя. В нормальном мире это было бы уютно. В мире шиноби — это почти договор. А ещё — чайник на центр стола был жестом «мы делим это поровну». Поровну чай. Поровну ответственность. Поровну молчание. Учиха умеют быть предельно вежливыми так, что потом ретроспективно внезапно обнаруживаешь, что повязан клятвой, бррр!  — Если бы я хотел назначить дуэль, — отозвался он негромко, но тень легкой улыбки скользнула по его губам: я знал его уже достаточно, чтобы замечать такие детали, — выбрал бы место просторнее. Я коротко хмыкнул: честно, лаконично, всё в стиле моего командира. Но вторую часть фразы — «или доверенным», — он оставил без комментариев. Значит, я попал. И, по-хорошему, нужно было бы обдумать, что именно это для меня значит. Но обдумывать сейчас я не собирался. Я, если честно, устал.  Я отпил ещё глоток чая — и тепло снова мягко разошлось под рёбрами. На фоне бессонной ночи я чувствовал, как организм благодарит за хоть какую-то заботу. Спасибо и чайной лавке, и Итачи, и моей пока не отказавшей нервной системе. Он какое-то время молчал — но не чужим, неприступным молчанием командира на миссии, а тем, что между ним и мной бывало после миссий: спокойным, выверенным, почти доверительным. В такие моменты я особенно отчётливо понимал, что Акайо-сан был прав: Итачи отмечал мои действия, запоминал, складывал в аккуратные внутренние коробочки. И рано или поздно он отдаст и потребует взамен ровно то, что считает должным. Учиха так устроены — ничего не исчезает бесследно. В этом, впрочем, было что-то почти успокаивающее. Не потому что приятно быть кому-то должным — наоборот. Потому что система предсказуема. А предсказуемость — это роскошь. Между нами пробежало секундное молчание — ровное и уверенное, как линия его плеч под хакама. — Ты отдыхал после возвращения? — Спросил он так, будто это был не вопрос, а вежливое напоминание отдохнуть. Я усмехнулся.  — Достаточно, — ответил я. Ему большего и не требовалось; потому что «достаточно» в нашем языке шиноби означает: «я ещё стою на ногах и не роняю скальпель». Всё остальное - уже роскошь.  Прежде чем он успел задать следующий вопрос, я поставил чашку на стол, чуть сместив ближе к себе — жест, на который обычный человек не обратил бы внимания, но в понятиях кланового этикета чайной церемонии означала простое: я тут не за красивыми словами. И я приму любую новость или даже поручение, если сочту необходимым.  Тонкий и старинный этикет переплетаться с менее прозаичным положением нашим в иерархии: он — пока что мой командир, я — его медик, и наша команда на данный момент состоит только из нас двоих. Мне, если честно, хотелось расспросить его о его устном отчете Хокаге после возвращения из Канруи, но учитывая все декорации — пустую чайную лавку Харуно, где даже хозяин в этот раз не встречал меня, хакама с подчеркнутым официозом (преданность клану, но и Деревне, судя по водолазке под хакама), один чайник на двоих, — я решил все-таки действовать плавнее.  Потому что «плавнее» — это единственный способ не утонуть, когда рядом сидит человек, у которого за спиной целый клан и, видимо, еще и ответственность за него. И за каждым словом, если судить словам Акайо-сана о фигуре Итачи по центру доски — последствия. — Твоё плечо, — сказал я спокойно, взглядом обозначая зону, где ещё недавно была микротрещина после Узушио. — Не отдаёт болью больше? Он не удивился не вопросу. Неужели мой командир Учиха наконец решил стать сговорчивым пациентом? Ками-сами, сейчас заплачу от радости.  — Нет. Уже нет. Я кивнул — это было ожидаемо. — Это ты слишком бледный, — сказал Итачи спустя паузу. Тон был будничным, почти равнодушным: ровно таким, каким сообщают пациенту, что у него повышенная температура, не пугая, но и не позволяя увильнуть. Я хмыкнул. — Это не бледность. Это мой рабочий цвет лица. Госпиталь так влияет на эстетические особенности организма. — Неужели? Я думал, что прогулки по лесу за пределами стен Конохи помогают вернуть здоровый цвет лица.  Итачи не улыбнулся открыто — только уголок губ едва-едва дрогнул, как будто он сам себе позволил полсекунды человеческой реакции и тут же забрал её обратно. Во рту моментально пересохло, несмотря на ароматный горячий чай.  Я мысленно чертыхнулся: значит, он заметил меня, когда говорил с Мадарой вчера. Нехорошо, очень нехорошо. Но кажется, нападать на меня напрямую не собираются, а вот, что творится подспудно в нашей беседе... что ж, это мне и предстоит выяснить. Эмпирически. А ведь я так радовался изначально, что наконец поем и попью горячего чаю...  По-хорошему, мне стоило бы сделать вид, что я не понял, о чём он, и начать рассказывать про пользу прогулок для системы кровообращения, как будто я старый терапевт на приёме и у меня сейчас не трещит затылок от усталости, а мозг не пытается одновременно рассчитать сто вариантов от «что он видел» до «что он понял». Но я был уже слишком вымотан, чтобы изображать из себя кого-то ещё, кроме самого себя. — Если лес поможет вернуть здоровый цвет лица, — медленно отозвался я, делая вид, что рассматриваю пар, клубящийся вверх от моей чашки, — то я, кажется, начну там жить. Вместе с белками. Они хотя бы не задают вопросов про дежурства и не гонят меня на сверхурочные.  Итачи не улыбнулся открыто — он вообще редко позволял себе такие вещи, — но его взгляд на секунду стал легче. Тонкое движение, почти невидимое, как если бы он признал: да, шутка принята. И это было, к моему неудовольствию, успокаивающе. Прямо как седативное, которое действует быстро и очень коварно: сначала отпускает, потом понимаешь, что подсел. Мое же сравнение заставило меня замереть на мгновение перед тем, как сделать очередной глоток — дурацкие мысли пришлось отгонять быстро, чтобы не засели в голове. В наших условиях — мысли, которые приходят из глубины и самовольно, — самые опасные. Даже если это мысли о моем командире — особенно, если это мысли о моем командире. Итачи налил мне чай ещё раз — не торопясь, с тем самым идеальным углом запястья, будто это не фарфор и не жидкость, а очередная печать, которую надо наложить без ошибки. Я поймал себя на мысли, что предпочёл бы, чтобы он так же педантично относился ко сну и еде, а не только к чайникам и миссиям, но оставил эту мысль при себе. Не потому что стеснялся. Просто потому что забота, произнесённая вслух, в нашем мире шиноби слишком быстро превращается в обязательство, а обязательств у нас сегодня уже было достаточно.  — Ты правда был на дежурстве? — Спросил он спустя паузу, и я понял, что вопрос не о дежурстве. Вопрос о том, где я вообще был вчера и почему мои глаза бегают быстрее, чем положено усталому человеку.  — Я был везде понемногу, — ответил я честно в рамках допустимой лжи. — И нигде достаточно.  Это было максимально точное описание последних суток и, по идее, должно было сойти за обычную жалобу измотанного медика. Итачи на секунду задержал взгляд на моей чашке, словно решал, стоит ли продолжать. Решил не давить. Как всегда: он предпочитал вытягивать правду не вопросами, а временем. И несмотря на слова Акайо-сана, что за каждым шагом Итачи следят, сейчас мне почему-то казалось, что время у него было. У меня — почему-то мне думалось сейчас, сидя напротив него в этой комфортной тишине, где переплелись этикет, общая усталость и что-то еще, что никто из нас, кажется, не хотел бередить — тоже.  Я, пользуясь его молчанием, снова невольно оценил его осанку — не с эстетической точки зрения, хотя, очевидно, организм у меня всё ещё жил своей жизнью и пытался просчитать «широкие плечи и узкую талию» как медицинский симптом, — а именно по делу: тонус мышц расслабленный, шея свободная, дыхание спокойное, но в плечевом поясе держится едва заметная жесткость, как у человека, который слишком долго не позволяет себе расслабиться. Не травма.  — Ты опять смотришь, — сказал он не обвиняюще, скорее констатируя факт. — Смотрю, — подтвердил я и не стал оправдываться, отпивая вновь терпкого чаю, и не отводя взгляда. — У меня, к сожалению, профессия такая. Я либо смотрю, либо потом уже не на что.  Он оставил мой ответ без ответа — и в этой тишине снова было что-то подспудно считываемое моим вымотанным сознанием как опасность. Не потому что тишина Итачи звенела угрозой, нет, наоборот. В этой тишине было что-то... слишком человеческое. Слишком привычное — за почти год совместной работы, редких встреч вне мисий, приготовления рецептов ему...  А человеческое в нашей системе мира всегда становится тем, что потом отнимают. Изаму тому пример, а мы с Горо — свидетели.  И вот тут, как назло, всплыло в памяти то, что мне бы лучше не вспоминать именно сейчас: свёрток с сухим экстрактом печени ночного журавля, который он протянул мне тогда, в Узушио, как будто долг можно закрыть одним жестом, одной вещью, одной «оплатой», и как мы оба рассмеялись — не потому что смешно, а потому что иначе было бы слишком тяжело. Я тогда еще подумал: «он пытается облегчить мне ношу». Сейчас я думал иначе: «он фиксирует факт». Учиха фиксируют факты так же аккуратно, как я фиксирую швы. У Учиха всё либо долг, либо расплата, либо символ. И если верить Акайо-сану, символы потом приходят за своей уплатой. Вопрос только — когда и с какой стороны.  — Ты уже решил, что с этим делать? — Внезапно спросил Итачи, и я понял, что он имеет в виду вовсе не чай.  Я поднял бровь. — С чем именно? С твоей привычкой покупать редкости, чтобы потом испытывать на прочность мою нервную систему? Или с твоей привычкой делать вид, что это «не срочно», когда на самом деле срочно всё? В этот раз он всё-таки усмехнулся — едва заметно, но честно, и на секунду я увидел в нём не наследника клана и не командира АНБУ, а подростка, которому тоже иногда хочется, чтобы кто-то другой взял на себя хотя бы часть ответственности. И это было опасно: я поймал себя на том, что мне хочется сделать именно это — взять и разделить. Влезть. А потом я вспомнил лес и мой разговор с Мадарой. И то, что «разделить» у Учиха иногда означает «принять на себя часть их войны».  — С экстрактом, — уточнил он спокойно, как будто моя реплика была обычной частью беседы. — Ты говорил, что он подходит. — Подходит, — кивнул я. — Идеально. Настолько идеально, что я подозреваю подвох со стороны мироздания. Но я ещё не тестировал пропорции. Если я ошибусь, человек, для которого ты делаешь заказ, будет видеть мир как через водопад. А если не ошибусь — просто будет видеть чуть лучше. Если же есть... определенный медицинский анамнез, то в случае моей ошибки может стать куда хуже; в случае же правильных пропорций — хотя бы нивелируются симптомы. Я не рискну обещать чуда.  Итачи чуть опустил взгляд на свою чашку, и в этом движении было то самое «понял». Он не задавал лишнего. Он, похоже, вообще сегодня старательно держал разговор в плоскости, где нам обоим сегодня было проще дышать, и я очень уж хотел и одновременно не хотел знать, как прошли его последние дни после возвращения из Канруи. Пока что я знал только, что он отчитался Хокаге лично, но не знал, сдал ли он свитки Учиха, выставленные на аукционе. Ведь доступ к такого рода архивам имеют только представители клана — и я на самом деле искренне не подозреваю, где для Итачи проходит граница между лояльностью клану и лояльностью Деревне.  И самое неприятное — я всё чаще ловил себя на мысли, что эта граница, возможно, проходит не по линии «клан/деревня». А по линии «свои/не свои». И я пока не знал, в какой стороне он меня записал. Еще я видел, что Итачи встречался с Мадарой или тем, кто себя выдавал за Учиху-основателя. Зачем — понятия не имею. Но что-то мне подсказывает, что то, что Итачи сейчас нашел в себе силы встретиться со мной, да еще и следовать правилам чайной церемонии — держалось на железной выдержке и воле.  Я приподнял уголки губ в улыбке и вновь отпил из своей кружки. Все-таки тяжело было не восхищаться моим командиром.  — Тогда не торопись, — сказал Итачи, на мгновение задержавшись взглядом на моей полуулыбке. — Но сделай. Этот рецепт - для меня.  Я коротко кивнул. Приказ без приказа. Просьба без просьбы. Пожалуй, именно так и звучит «лояльность», если её произносит Учиха: не торжественно, не громко, а как действие, которое однажды окажется единственно возможным. Я снова сделал глоток чая, пытаясь прогнать горечь, которая не имела отношения к жасмину. Внутри всё равно зудело: он видел меня вчера в лесу с Мадарой. Он сказал мне это слишком легко. Значит, он либо действительно не собирается вытаскивать меня за шкирку на свет, либо уже решил, что вытаскивать не нужно.  Учиха иногда берегут свои тайны так же упрямо, как чужие. — Ты сам-то когда ел? — Поднял мучавший меня как медика вопрос я наконец, без шутки, сухо, как вопрос врача, заданный между делом. Он посмотрел на меня спокойно, но бровь его дернулась в намеке на веселое раздражение.   — Завтрак. — Это не ответ, — заметил я. — Завтрак мог быть и вчера.  — Это ответ в рамках допустимого, — парировал он так же спокойно, и я почти улыбнулся: вот оно, настоящее. Ровно настолько, чтобы не превратить разговор в исповедь. Я вздохнул, сдержанно, и подвинул к нему тарелочку с данго, которая всё это время стояла между нами как приглашение к слабости. Данго — это вообще странная еда, даром, что я к ней пристрастился из-за Итачи. Слишком простая, чтобы быть «особенной», и слишком тёплая по смыслу, чтобы оставаться просто рисовыми шариками. С ними трудно делать вид, что разговор сугубо деловой. — Тогда ешь. И не смотри так, будто я сейчас заставлю тебя слушать лекцию о витаминах. Я просто не хочу, чтобы ты развалился на следующей миссии и мне пришлось снова латать тебе половину организма. У меня и так работы хватает. Такато в Госпитале отправляет меня на сверхурочные дежурства два раза из трех. Я, между прочим, не железный, а запас чакры у меня, к сожалению, не казенный.  Итачи коротко усмехнулся, перевел взгляд на данго, потом на меня, и в этой паузе было что-то чуть более тёплое, чем обычно. — Ты говоришь так, будто это неудобство, — произнёс он. — Это неудобство, — подтвердил я. — Но ты - слишком дорогой пациент, чтобы позволить себе роскошь быть принципиальным. Он взял данго. Не торопясь. И на секунду в воздухе снова стало легче, как будто мы оба согласились на простую вещь: сегодня можно быть живыми, а не только функциональными. И я почти поверил, что на этом — всё. Что день даст мне хотя бы десять минут тишины без новых вводных, слава Ками и всем Биджу, и Рикудо, и вообще... И именно в этот момент, как в плохой пьесе, которую переписывали под заказ нетерпеливого (и весьма фривольного, как я слышал) двора Даймё, снаружи скрипнула ступенька у входа: легко, коротко, как шаг маленького человека, который не считает нужным стучаться, потому что мир, по его логике, уже обязан быть к нему добр или, как минимум, внимать.  Итачи не повернул головы. Только чуть сместил взгляд — и сказал почти беззвучно, одними губами: — Саске. Я медленно перевёл глаза к окну, где между ветвями и стойкой лавки мелькнула иссиня-чёрная макушка и огромные тёмные глаза. Ровно на секунду показалось лицо — детское, хмурое, упрямое, с таким выражением, будто он уже заранее недоволен тем, что здесь кто-то есть кроме его аники.  И, конечно же, он заметил меня сразу. Отлично. Теперь у меня в списке проблем не только лес, Мадара и собственная усталость, но и маленький Учиха с темпераментом будущей катастрофы. Я выдохнул в свой чай и прикрыл глаза, делая новый глоток ароматного жасминового напитка. Может, когда я открою глаза, снова буду в своем кабинете Госпиталя, который делю с другими интернами и ассистентами хирургии? В кабинете хотя бы максимум угроз — это нехватка бинтов или внезапно нагрянувший Такато, который смотрит так, будто лично ты виноват в существовании ночных смен.  Дверь чайной тихо приоткрылась, и в проёме появился он — невысокий, с по-детски серьёзным выражением на лице, которое плохо скрывало любопытство. — Нии-сан?.. — Саске позвал, как будто проверял, действительно ли мир всё ещё принадлежит ему по праву рождения. Потому что, если честно, младшему наследнику, в отличие от старшего, по всем клановым канонам, мир действительно принадлежит без бремени клановой ответственности на плечах. И Итачи ответил — наконец повернул голову и ответил тем самым голосом, где слышалось: «я здесь», даже когда всё остальное рушится. Я впервые слышал этот тон от него, но что-то в нем заставило и меня расслабить плечи.  — Я здесь, Саске.  Саске вошёл так, будто дверь чайной была не дверью, а формальностью, которую взрослые придумали ради собственного комфорта. Он протиснулся внутрь с таким видом, словно имел право на любое пространство, где находится Итачи, и это право было записано где-то у него под кожей, а не в свитках кланового архива. На нём была аккуратная тёмная куртка, слишком комично на вырост для того, как уверенно он держал себя, и слишком новая для ребёнка, который, судя по выражению лица, не признавал за собой обязанности быть “милым”. Глаза — те самые, учиховские, бездонные, чёрные, — сразу нашли брата, а потом, как и положено, перевели взгляд на меня так, будто я был лишним предметом мебели, который по ошибке занесли в дом и ещё не успели вынести обратно. Я же поставил чашку на стол и подумал, что, похоже, расслабиться сегодня всё-таки дадут. Просто не мне.  И я попытался максимально дружелюбно улыбнуться. Это была ошибка не уровня “вылезти на миссию без аптечки”, но где-то рядом по степени наивности. Улыбка у меня, вероятно, получилась не столько дружелюбной, сколько осторожной, как у человека, который пытается не спугнуть зверька и не получить в ответ укуса.  Саске, разумеется, счёл это оскорблением личного достоинства.  Мелкий Учиха ощерился на меня своей прической колючих иссиня-черных прядей и, кажется, еще и всеми фибрами души. Я мысленно устало выдохнул.  Я просто хотел попить чаю... Итачи не потянулся к Саске сразу, не потрепал по голове, не сделал ни одной попытки “успокоить” ребёнка. Он действовал так, как действуют умные люди с теми, кто считает себя умнее: он дал Саске пространство быть собой и одновременно — рамку, из которой тот не выйдет. — Ты должен был быть у Шисуи, — добавил Итачи ровно, не повернув головы к младшему брату, но голос его смягчился на октаву - став тем, что мне довелось только единожды услышать и в свой адрес в Узушио. У Шисуи... Я дернул уголком губ в небольшой усмешке. Я слышал только об одном Шисуи Учиха, о ком в АНБУ даже в нашем детском бункере нет-нет, но говорили быстрым полушёпотом, как о человеке, который умеет появляться и исчезать так, будто мир — это просто плохо закреплённая декорация. Если Саске должен был быть у него, значит, это было не «поиграть» и не «провести время». Это должно было «быть под присмотром». А если ребёнок пришёл сюда — значит, присмотр где-то треснул. И мне это треснувшее «где-то» нравилось ещё меньше, чем моя бессонница. Саске дернул плечом, как дергают плечом взрослые, когда им лень оправдываться. Только у него это выглядело смешно, потому что плечи ещё не успели стать взрослыми. — Я был, — сообщил он. — Потом он куда-то ушёл. Я пришёл сюда. Итачи хмыкнул.  Не громко и не демонстративно — он просто отметил факт и убрал его в ту самую внутреннюю коробочку, где у Учиха хранятся вещи “на потом”. От этого хмыка мне почему-то захотелось допить чай одним глотком, закусить лепёшкой, которой уже не было, и уйти желательно Шуншином в госпитальный коридор, где максимум опасности — это Такато и его взгляд “ты снова неправильно существуешь, потому то существуешь вне дежурства”. — “Куда-то ушёл” - это не направление, — сказал Итачи спокойно, и голос его был ровным, но под ровностью я услышал то, что слышат только те, кто тоже привык держать лицо: тонкую, едва ощутимую нить напряжения. — Куда именно, Саске? Саске поморщился, как морщатся дети, когда взрослые внезапно требуют подробностей, а подробности — это скучно и ниже их достоинства. Он посмотрел на брата снизу вверх с тем выражением, которое в переводе на взрослый язык означало: “зачем ты усложняешь простое?”. — В сторону главной улицы, — буркнул он. — Сказал: “я скоро”. Потом пришёл человек в маске. Они поговорили. И Шисуи ушёл быстрее. Человек в маске. У меня внутри что-то холодно щёлкнуло — чисто профессионально, конечно. Так же щёлкает, когда ты видишь у пациента странный синяк в месте, где синяков быть не должно, и понимаешь: дальше будет либо неприятный разговор, либо неприятный диагноз.  Мне только человека в маске не хватало на сегодня... с одним в лесу я уже столкнулся. Итачи не поменял позы. Даже плечи не напряглись. Но его пальцы — те самые спокойные пальцы, которые держали чайник под идеальным углом и на которых я, как я заметил ретроспективно сейчас, задержал свой взгляд неосознанно, — на секунду задержались на краю чашки дольше, чем надо. Полсекунды, мелочь для гражданского, но роскошь для шиноби. И я уже достаточно насмотрелся на него, работая почти год рядом, чтобы знать: у моего командира мелочей не бывает. — Ты видел, какая маска? — Спросил он мягче.  Саске на секунду задумался. На картинно серьезной физиономии ребенка это смотрелось даже забавно (и я внезапно осознал, что Саске, должно быть, недалеко ушел в возрасте от Наруто: у тогда на лице тоже все сразу написано); он не пытался выглядеть умнее, чем есть, он просто перебирал в голове картинку. — Белая. С полосками… — он нахмурился сильнее. — Не как у тебя. Другая. Я мысленно выдохнул. “Не как у нии-сана” — это, конечно, исчерпывающая классификация, спасибо, маленький эксперт. Но я не имел права раздражаться: ребёнок хотя бы заметил, что маска “другая”, но такая же белая и с полосками: характерный почерк масок АНБУ. Значит, не Мадара, у того маска тёмная и одноглазая. И на этом спасибо, Ками, мысленно возвестил я, одним глотком осушая свою чашку чая, не поморщившись. Краем единственного глаза, что не был закрыт извечной повязкой, я заметил, как Итачи на мгновение оторвался взглядом от Саске, чтобы проследить за тем, как дернулся мой кадык — но виду я решил не подавать.  В нашем мире и, тем более, в нашей нелегкой профессии АНБУ, такие неосознанные... реакции, как правило, самые опасные, потому что заставляют тебя додумывать и лезть в пучины собственного бессознательного. А этого я сейчас себе позволить не мог.  Итачи поставил чашку на стол так тихо, что звук почти утонул в паре от чайника — но в моем восприятии отчего-то именно этот жест стал спусковым, заставив оторваться от внутреннего созерцания собственных психических девиаций. И слава Ками. Очень уж мне не хотелось пытаться анализировать собственные мысли по поводу моего командира, мне с ним еще работать как-никак, а то и следить за ним «без слежки», как приказал Акайо-сан.  — Ясно, — голос Итачи был ровен, и на мгновение уголки его губ приподнялись в едва-едва различимой улыбке, адресованной Саске. — Ты хорошо запомнил. Это была похвала, выданная самым сдержанным тоном, но Саске тут же расправил плечи — маленькие еще, угловатые, но уже вполне учиховские по степени внутренней гордости, — и, не спрашивая разрешения, подошел ближе к столику. На меня он посмотрел так, будто я был не человеком, а временной неисправностью окружающего мира. Я постарался заново ему улыбнуться — и тут же наткнулся на уже вполне себе оформленный подозрительный учиховский взгляд.  Ну, привет, Саске.  — Нии-сан, — прозвучало это уже почти укоризненно. — Ты опять пьёшь чай. Я кашлянул в кулак, пряча смешок. Очень содержательная формулировка. Не “с кем”, не “почему”, а сразу к сути трагедии: брат занят чем-то, в чем Саске не участвует. Итачи, кажется, оценил тон не хуже моего, потому что уголок его губ едва заметно дрогнул.  — Это, как ни странно, не преступление, — отозвался он и чуть сдвинулся, освобождая место рядом. Но вот что было интереснее: вместе с этим движением он едва заметно подтолкнул к краю стола тарелочку с данго и одну свободную подушку — не к себе, а ко мне. Затем на долю секунды встретился со мной взглядом и так же кратко перевел глаза на Саске, который не заметил ни первого, ни второго, раззадоренный тем фактом, что нии-сан позвал его за стол рядом с собой.  А. Вот оно. Не просьба даже. Не приказ. Просто аккуратный, почти вежливый перевод с языка клановых микрожестов на язык “пожалуйста, не дай мелкому сейчас улизнуть или отвлечь, пока я думаю, что опять происходит вокруг меня”. В груди у меня кольнуло от интерпретации этого взгляда: от того, что Акайо-сан был прав, и вокруг Итачи действительно что-то закручивается. Это только я, в силу профессии и дурной привычки замечать только пациентов, да миссии, почти проморгал все происходящее вокруг нас с Итачи.  — Саске, — протянул я с самым нейтрально-дружелюбным выражением лица, на какое был способен после бессонной ночи и слишком уж содержательного утра. — Будешь данго? Только предупреждаю честно: это дорога в один конец. Потом начнёшь требовать их у брата на регулярной основе. Саске посмотрел на меня так, будто оценивал, можно ли морально пережить сам факт разговора со мной. Затем — на данго. Затем — на Итачи. И снова на меня, уже с тем выражением, с каким будущие джонины, наверное, в шесть лет решают, достоин ли ты умереть быстро. — Это моё место, — сообщил он наконец, не удостоив данго ни единым взглядом. — Вот как, — я уважительно кивнул. — Тогда, как старший по части чужих коек, стульев и мест в очередях, официально подтверждаю: стратегия обороны у тебя хорошая. Саске моргнул. Кажется, он ожидал чего угодно — от попытки умилиться до раздражения — но не того, что я спокойно приму правила его маленькой войны за брата как свершившийся факт. Он не сел ко мне. Разумеется. Он сел почти вплотную к Итачи, буквально боком прижавшись к его рукаву, как будто тем самым восстанавливал мировой порядок.  И я, как человек, выросший в казармах и кое-что знающий о территориальном поведении мелких живых организмов, не мог его за это осуждать. — Ты шумно вошёл, — заметил я, как бы между прочим, пока Итачи наливал младшему чай — пополам с горячей водой, не иначе, потому что Саске был еще мал для нормальной крепости жасмина. — Если хотел незаметно следить, надо было наступать на внешний край доски. У центра половица всегда отвечает взаимностью. Саске замер, а затем резко повернул голову ко мне. — Я не следил. — Конечно, — согласился я. — Профессионалы никогда так это не называют. Итачи тихо выдохнул носом. Смехом это не было, но находилось подозрительно близко. Дверь чайной в этот момент открылась ещё раз — без суеты, без паузы, без характерной для реально запыхавшегося человека лишней инерции. На пороге возник молодой Учиха с растрепанными волосами, лёгкой улыбкой и очень уж убедительным выражением лица человека, который якобы сбился с ног, разыскивая пропавшего ребенка. Убедительным — если ты не привык смотреть на людей, как на клинические случаи и потенциальные боевые единицы. Дыхание у него было ровным. Центр тяжести не гулял. Плечи не подняты. И даже шаг — мягкий, сберегающий суставы, как у того, кто не бежал последние десять минут по кварталу, а просто очень грамотно решил создать такое впечатление. О-о-о. А вот и наш “присмотр”. — Нашёлся, — с той самой легкой, почти ленивой насмешкой протянул он, проведя ладонью по затылку так, будто и правда только что перерыл полдеревни. — А я уже начал думать, что мне сегодня объяснять Фугаку-доно, как именно я потерял его младшего сына. Саске мгновенно оживился: — Шисуи! И, что показательно, к нему он метнулся без той настороженной враждебности, которую демонстрировал в мою сторону, когда приближался к столу. Разница клановой принадлежности, как говорится, налицо: Шисуи в его системе мира был “свой”, а я — какой-то подозрительный внештатный элемент, которого брат зачем-то пустил на орбиту. — Рад, что ты обо мне такого высокого мнения, раз встречаешь меня, — усмехнулся вошедший, растрепал Саске волосы и только теперь перевел взгляд на меня. Вот этот взгляд уже был куда интереснее улыбки. Лёгкий, на удивление живой и почти шутливый.  И очень внимательный. Не скользящий, а считывающий: я уже видел этот взгляд у Акайо-сана. Так смотрят люди, которым по долгу службы регулярно приходится решать, кто перед ними: безопасный идиот, полезный союзник или грядущая катастрофа.  Так вот ты какой вживую, Шисуи Призрак.  Он оказался моложе своей репутации и имени — и я не мог не почувствовать уважения перед ним, как не смог не почувствовать холодка вниз по спине от осознания, что это уже второй Учиха в моем окружении, фривольно использующий пространственную технику. Мало мне было Мадары после Канруи...  — Шисуи, — коротко представился он, улыбнувшись, и почти сразу же фамильярно упал на место за столом рядом со мной. Саске цыкнул на такое пренебрежение манерами, но при этом сам умудрился каким-то образом поставить себе на кончике носа пятно от сиропа данго. — А ты, должно быть, Хага?  — Сочувствую, если обо мне уже успели наговорить лишнего, — ответил я и вежливо продвинулся за столом. Очень не соответствует всем канонам этикета, уж простите, но судя по действиям Шисуи, от меня этого сейчас и не ждут.  — О, нет, — он усмехнулся и отпил чаю только после того, как Харуно-сан, появившийся в комнате совершенно внезапно, словно по давно выверенному ритуалу, поставил перед ним четвертую чашку, и так же удалился. Не знай я, что Харуно-сан - гражданский, решил бы, что за тактичность и совершенно неожиданные появления и исчезновения, хозяину чайной лавки полагался бы ранг хотя бы чунина. — Мне обычно говорят недостаточно. Приходится смотреть самому.  Очень мило. Очень. Я знал из внутренних отчетов о почти мифическом Шисуи Призраке достаточно, чтобы понимать: когда джонин, АНБУ, а тем более Учиха, мастерски владеющий пространственной техникой Шуншина, говорит тебе, что смотрел в твою сторону — пора, как минимум, задуматься о траектории своей нелегкой жизни и куда она тебя заводит. Как максимум — бежать.  Итачи, всё это время молчавший, перевел взгляд с Шисуи на Саске, а затем — на меня. Не настороженно. Скорее проверяя, не начал ли я уже мысленно составлять предсмертный протокол на этот вечер. Я попытался не подать виду, что уже смирился с происходящим со мной за последние сутки.  — Шисуи, — сказал он спокойно. — Саске видел, как к тебе подходил человек в белой маске. — Подходил, — легко согласился тот и отпил чаю так, будто речь шла о погоде, а не о чем-то, из-за чего у наследника Учиха на долю секунды каменеют пальцы на чашке. — Люди в белых масках в последнее время очень любят срочность, а кое-кто - лезть в дела семейные.   — А содержательность? — Не удержался я, здраво решив, что, раз уж за мной уже смотрел Шисуи Призрак, то моя траектория и репутация уже в достаточной мере... сомнительны для моего же будущего. Терять нечего.  Шисуи скосил на меня взгляд. — Её они любят меньше. Но это уже вкусовщина. Саске, переводивший глаза с одного на другого, нахмурился. — Вы говорите скучно. — Это потому что ты ещё маленький, — без тени раскаяния сообщил Шисуи и потянулся к центру стола за шпажкой данго.  — Это потому что вы говорите так, будто все вокруг ничего не понимают, — бесстрастно парировал Саске и стащил ту самую шпажку, на которую Шисуи нацелился, прямо у Призрака из-под пальцев.  Я против воли уставился на него с уважением: и за скорость рук, и за проницательность. Итачи же сделал вид, что не заметил, как мы с ним одновременно, почти синхронно, подняли брови. — Видишь? — Негромко сказал я Шисуи. — Ребёнок здоров, когнитивно сохранен, социально агрессивен. Прогноз осторожно благоприятный.  — Спасибо, доктор, — Шисуи сложил ладони в издевательски вежливом жесте и склонил голову. — Я как раз переживал. Саске посмотрел на меня ещё более подозрительно. — Ты врач? — Это одна из моих вредных привычек, — честно признался я и, отставив на стол чашку, улыбнулся. — Казуки Хага, к Вашим услугам, Саске-сан.  "Саске-сан" явственно разрывался между довольством от обращения, желанием указать, что я не чту традиции и не поклонился, и просто осознанием, что я, вероятно, беззлобно подшучиваю.  — Он ирьенин, — негромко уточнил Итачи, каким-то чужом умудряющийся удерживать лицо при всем этом цирке и попивающий свой чай, и в его устах это прозвучало не как сухая справка, а как что-то ближе к “он свой”.  Не уверен, что кто-то, кроме меня, уловил эту разницу. Но мне её хватило. Харуно-сан, решив, видимо, что компания окончательно стабилизировалась и не собирается устраивать политический переворот прямо на татами, вежливо поклонился и уже из-за прилавка и сообщил, что свежие данго сегодня особенно удались. Саске, услышав знакомое слово, наконец сдался понять в чем же цена медика и снова потянулся к тарелке — но только после того, как Итачи чуть кивнул. Разумеется. Все важные государственные решения в этом клане, видимо, проходят через санкцию старшего брата. — Ты смотришь, — негромко заметил Шисуи, пока Саске, забыв на минуту о моей подозрительной личности, занят был данго и братом одновременно. — Это тоже одна из моих вредных привычек, — отозвался я так же тихо. — И давно? — Достаточно, чтобы не путать усталость с хорошей актерской игрой. Он негромко рассмеялся: — А ты мне нравишься. — Это опасное заявление для человека в моем положении.  — Для моего, поверь, тоже. Итачи не вмешивался. Но по тому, как неуловимо дрогнул угол его рта, я понял, что услышал. И, кажется, не возражал. Это было… подозрительно успокаивающе. Пока я не осознал, что делаю то же, что и Саске только что с данго — жду утверждения Итачи. Пришлось прикусить себе кончик языка, чтобы не улыбнуться.  И, что было хуже всего, я слишком поздно заметил сам сдвиг. Не то, что я жду от Итачи реакции, — к этому я бы еще мог подобрать какое-нибудь приличное клиническое объяснение, желательно без упоминания собственных проблем с головой. Мало ли, все-таки это мой действующий командир. Беспокоить меня начинало то, что происходящее вокруг него я уже переставал воспринимать как чужое и внешнее: не «вокруг Итачи», а «вокруг нас». Конечно, я мог бы состроить мысленно мину и сбрехать на то, что я теперь шпион от Акайо-сана, мне некуда деваться, но лгать себе было бы откровенно глупо. А еще, я был уверен, что за такие внутренние оговорки Акайо-сан, практически напрямую отдавший мне приказ следить за Итачи, когда-нибудь лично закопает меня под ближайшим деревом, и, что обидно, будет абсолютно прав.   Харуно-сан, словно почувствовав, что воздух за столом начал опасно густеть не только от пара над чайником, но и от количества невысказанного, бесшумно заменил опустевшие чашки, долил горячей воды в чайник и так же бесшумно исчез обратно за прилавок. Саске тем временем доел данго — с тем сосредоточенным достоинством, с каким некоторые клановые взрослые, я уверен, подписывают политически сомнительные, но очень выгодные документы, — и уже начал явственно ерзать. Шисуи, устроившийся рядом почти слишком расслабленно для человека его калибра, следил за этим с той ленивой веселостью, с какой, наверное, опытные шиноби наблюдают за детенышами хищников: мило, пока тебе не откусили руку. — Кажется, — протянул он, скосив взгляд на Саске, — чайный этикет проигрывает более динамичным формам досуга. — Я не проигрываю, — тут же насупился Саске. — Мне просто скучно. — Это и есть проигрыш, — невозмутимо сообщил Шисуи. Саске смерил его взглядом, полным достоинства и очень искреннего намерения донести на него старшим при первой же возможности. Я не выдержал и фыркнул в чашку. Итачи поставил свою чашку на стол — тихо, ровно, как всегда — и этим движением, как ни странно, подвел черту под нашими посиделками лучше любых слов. Саске тут же вскинулся и потянулся к нему всем телом — не буквально, конечно, но достаточно явно, чтобы даже слепой заметил: всё, что было чайной лавкой, чаем, данго, Шисуи и мной, мгновенно переставало иметь значение, если Итачи вставал. Вот тут меня и накрыло совершенно неуместным сравнением. Наруто в таком возрасте цеплялся за мир, как за добычу, которую у него вечно пытаются отобрать. За еду — обеими руками. За внимание — зубами, если понадобится. За право быть замеченным — всем телом сразу, будто иначе его просто сотрет из реальности. Саске же держался иначе. Не потому, что не любил или не горел, а потому, что был выращен в уверенности: мир, по крайней мере его маленькая и пока еще теплая часть, уже принадлежит ему по праву. Ему не нужно было выцарапывать себе место — оно у него было от рождения. Наруто был надеждой на перемены именно потому, что система его выплюнула и не смогла переварить; Саске же — её свежим ростком, законным продолжением, тем самым новым и здоровым побегом на старом дереве, у которого, если верить Изаму, гнила уже старая листва.  И, как назло, оба были просто детьми. Стало немного горько. Мы с Горо и Изаму тоже были детьми когда-то, внезапно осознал я с горькой улыбкой, и к чему это привело?  Итачи поднялся первым. Саске, разумеется, тут же оказался у его рукава. Шисуи потянулся следом, чуть театрально, будто просидел за этим столом не десять минут, а отработал две смены подряд без обеда. Я тоже встал, поправляя повязку на глазу и на ходу прикидывая, насколько прилично будет просто исчезнуть в ближайшем переулке под предлогом дежурства, работы, истощения или внезапной смерти пациента, не к ночи пациенты будут помянуты.  — Хага, — негромко окликнул меня Шисуи, когда мы уже двинулись к выходу. — Ты ведь с нами немного пройдёшься? Это не было вопросом. В том смысле, в каком у хороших шиноби половина вопросов — просто вежливая форма проверки на лояльность, скорость мышления и способность понять подтекст, не заставляя собеседника произносить неудобное вслух. Я улыбнулся. — Я уже достаточно раз за этот день убедился, что от ваших «немного» надо держаться настороже. Шисуи хмыкнул, а Итачи, уже у порога, едва заметно повернул голову в нашу сторону. Не вмешался. Не опроверг. Не спас. То есть, как обычно, предоставил мне честь самому выбрать глубину ямы, в которую я собираюсь влезть. Ну, спасибо, командир.  Мы вышли на улицу. Рынок уже жил своей второй жизнью — не утренней, не деловой, а той, что наступает, когда люди вроде бы всё ещё чем-то заняты, но в воздухе уже появляется сладковатое ощущение чужого досуга. Над головами тянулись верёвки с бумажными фонариками — пока еще не зажжёнными, но уже обещающими скорый праздник. Между лавками же тянуло печёным тестом, зеленью, рыбой, тканью, дымом и чужими разговорами. Итачи пошёл впереди, Саске — рядом, почти вплотную, одной рукой держась за его ладонь, другой — за край рукава, будто одного контакта с братом миру было недостаточно.  Я невольно проследил за этим движением и только потом понял, что Шисуи уже шагает рядом со мной. Не слишком близко, но ровно на той дистанции, где разговор становится неизбежным. — Ты смотришь на детей как на прогноз, — заметил он так буднично, будто мы обсуждали качество чая у Харуно. — На детей вообще полезно смотреть как на прогноз, — пожал плечами я. — Они слишком плохо умеют врать. — И какой прогноз у Саске? Я перевёл взгляд вперёд. Саске как раз, не выпуская руки Итачи, что-то доказывал ему с выражением лица человека, который уже заранее прав, а все остальные просто еще не догнали этот очевидный факт. Итачи слушал спокойно, даже чуть склонив голову в его сторону. Если бы не общая выправка, можно было бы принять их за обычных братьев. В том-то и ужас. — Если коротко, — отозвался я, — умён, привязан, упрям, территориален. Социально агрессивен в рамках нормы. Хорошо запоминает детали. Очень не любит конкуренцию за значимую фигуру. — Это ты сейчас как врач или как человек, которому шесть минут назад едва не выцарапали глаза за близость к аники? — Как врач, который ценит точные формулировки. Шисуи тихо рассмеялся. — А если не коротко? Я задумался на долю секунды — и всё-таки ответил честно, хотя и не полностью: — Если не коротко - из него вырастет очень хороший младший наследник. Если, конечно, его не сломают раньше, чем он поймёт, что именно наследует. Шисуи посмотрел на меня внимательнее и на полтона серьёзнее. — А ты, значит, уже понял? — Я медик, — отозвался я. — Мне по роду деятельности приходится иметь дело с последствиями раньше, чем люди начинают интересоваться причинами. Шисуи не спорил, только хмыкнул и кивнул каким-то своим мыслям. Мы свернули мимо лавки с овощами. Саске, как и в моём первом воспоминании о нём, немедленно замедлился у помидоров. Мир, может, и трещал по швам, но некоторые вещи в нём, к счастью, оставались удивительно стабильными. Итачи, не выпуская брата из поля внимания, взял несколько самых спелых томатов, а Саске тут же потянулся проверять выбор с выражением лица придирчивого маленького советника при даймё: мелкий уставился на корзины с помидорами так сосредоточенно, словно от выбора зависела внешняя политика Страны Огня.  В принципе, если речь о клане Учиха, я бы не спешил исключать и такой вариант. Я улыбнулся раньше, чем успел себе запретить, и Шисуи, слава всем Ками, хватило такта смолчать. Впереди Саске, взяв у продавца бумажный пакет с помидорами, красными, спелыми и пахнущими рынком и беззаботной жизнью сегодняшнего дня, уцепился за него с той серьезностью, с какой некоторые носят семейные реликвии. Итачи позволил — только чуть перехватил дно пакета, незаметно снимая часть веса. Саске, разумеется, сделал вид, что не заметил помощи. Опять же — очень в стиле Учиха. Акайо-сан был прав: у Учиха долг никогда не выглядит как долг. Он выглядит как чай из одного чайника. Как данго, подвинутые по столу. Как младший брат, которого тебе не просят сторожить — тебе просто позволяют встать рядом так, чтобы в случае чего ты сам подхватил. Как место в прогулке, на которую тебя никто не звал официально, но и не отпускает. И всё — нить уже на запястье. Не подписанная, не озвученная, не оформленная. Но попробуй теперь скажи, что тебе никто не должен и что ты никому ничего не должен.  Хуже всего было то, что я не чувствовал в этом насилия. Только память. Учиха, кажется, действительно ничего не забывали. Ни чужой помощи. Ни собственных решений. Ни людей, которых однажды подпустили ближе, чем положено. Впереди Итачи чуть замедлил шаг, будто дожидался, пока мы их нагоним. Саске немедленно посмотрел через плечо — и, заметив, что между мной и братом сократилась дистанция, подозрительно прищурился. Я даже почти восхитился этой последовательностью. Маленький Учиха ревновал не потому, что был капризным ребёнком. Он просто очень чётко чувствовал, где меняется расстановка фигур. И в этом, к слову, уже сейчас был опасно хорош. — Ты ему не нравишься, — сообщил Шисуи с таким видом, будто делился полезным тактическим наблюдением. — Я заметил. — Это, между прочим, отличный знак. — У вас в клане вообще всё хорошее обязательно выглядит как угроза? — В основном, да. Я хмыкнул, но комментировать не стал. Головная боль, вызванная бессонной ночью, информативным утром с Акайо-саном и таким же информативным чаепитием, медленно начинала взвинчиваться в виски, и я подумал, что надо бы успеть перехватить хотя бы чакровосстанавливающее до конца дня.  Мы прошли под аркой из подвешенных фонарей, и Шисуи, что был старше и оттого выше всех нас, вытянул руку, чтобы игриво коснуться бумажного фонарика наверху арки. Вокруг торговцы уже развешивали бумажные ленты, кто-то тащил деревянные каркасы под будущие праздничные вывески, а стайка детей пронеслась мимо так быстро, что я успел различить только смех и размытые цветные рукава. Один из мальчишек задел меня плечом, не заметив, и немедленно унесся дальше. Шисуи же не спешил возобновлять разговор. Именно это, пожалуй, и беспокоило меня больше всего. Если человек молчит рядом с тобой слишком уж легко, значит, либо ему действительно нечего скрывать, либо он уже знает достаточно, чтобы не тратить силы на лишние вопросы. И по моему невеликому, но, увы, крайне специфическому опыту, второй вариант в жизни встречался куда чаще, чем хотелось бы. Мы шли позади Итачи и Саске, который, едва я оказывался ближе, чем ему нравилось, сразу же демонстративно теснился к брату. Я не возражал: территориальное поведение детёнышей хищников вообще редко бывает личным. Просто не приятельственным. Шисуи, напротив, держался рядом со мной на расстоянии разговора. Не слишком близко, чтобы это выглядело как давление. И не слишком далеко, чтобы я мог сделать вид, что не услышал.  — Значит, это ты, — произнёс он наконец тем самым лёгким тоном, которым люди обычно сообщают либо о погоде, либо о неприятности, что уже случилась и теперь остаётся только достойно с ней жить. — Кот из отряда Ласки. Я покосился на него. — А я-то надеялся, что сначала будет хотя бы пара вежливых фраз про рынок, погоду и помидоры. — Помидоры я уже видел, — безмятежно отозвался Шисуи. — А тебя - нет. Несправедливо вышло. Улыбался он широко и почти безобидно. Только вот глаза у него при этом были слишком внимательными для такой улыбки. — Соболезную, — вежливо сказал я. — Знакомство со мной обычно не улучшает день. — Не наговаривай на себя. — Он чуть склонил голову, будто прислушиваясь не ко мне, а к тому, как я держу шаг. — Мне о тебе уже докладывали. Вот. Вот оно, ради чего я и терпел сейчас головную боль на этой прогулке.  Я, конечно, предполагал, что в АНБУ не существует такой роскоши, как анонимность, особенно если ты ирьенин в маленьком отряде капитана-наследника Учиха. Но одно дело — предполагать. И совсем другое — слышать это вот таким лёгким тоном, будто речь шла не о тебе, а о погодной сводке.  — Надеюсь, только хорошее, — аккуратно протянул я, протискиваясь между повозкой со специями и Шисуи.  — Достаточно полезное, — поправил он мягко, предельно вежливо. — Новый медик в команде Итачи. В поле работаешь чисто, смотришь внимательно, с начальством в лице Итачи споришь ровно настолько, чтобы это ещё считалось профессиональным мнением, а не дурным воспитанием.  Я невольно хмыкнул. — Какая исчерпывающая характеристика. Даже немного обидно, что меня так хорошо поняли без личного знакомства. — О, нет, — Шисуи улыбнулся на полтона веселее. — Лично как раз интереснее. Из отчётов не видно, например, что ты врёшь лицом хуже, чем голосом. Я повернул к нему голову уже полностью. — А ты, значит, собираешь материал? — Я собираю всё, что может однажды задеть Итачи, — ответил он так просто, что в другой интонации это прозвучало бы почти грубо. У него - нет. У него это было почти честно. — Людей. Намёки. Привычки. Особенно те, что появляются слишком быстро. Вот теперь стало по-настоящему интересно. — “Слишком быстро” - это о чём именно? — уточнил я. — О тебе, — всё тем же мягким тоном сказал Шисуи. — Ты слишком быстро оказался рядом. Я почувствовал, как у меня непроизвольно выпрямилась спина. — Я в его отряде уже почти год. Это называется “устоявшаяся штатная комплектация”, а не “оказался рядом”. — М-м. — Шисуи кивнул так, будто я сказал что-то занятное, но недостаточно убедительное. — Конечно. Просто штатная комплектация редко варит глазные капли в обход клановых лекарей и потом получает за них редкий реагент в качестве “не оплаты”.  Вот и отлично. Теперь мои внутренности официально могли провалиться куда-то в район сандалий. Я удержал лицо, но, видимо, не так безупречно, как хотелось бы, потому что Шисуи тихо фыркнул. — Спокойнее, Хага. Я не допрашиваю тебя. Если бы собирался - начал бы не с рынка. — Утешил, — сухо отозвался я. — Значит, ты знаешь и про капли тоже? — Я знаю достаточно, чтобы заметить, когда Итачи начинает искать помощь вне клана. — Шисуи пожал плечами. — И достаточно давно знаю его, чтобы понимать: просто так он этого не сделает. Пауза между нами вышла короткая, но неприятно содержательная. Впереди Саске что-то говорил брату, размахивая рукой. Итачи чуть наклонил голову к нему — ровно настолько, чтобы показать: слушает. Меня это почему-то успокоило сильнее, чем хотелось бы. Шисуи, разумеется, и это заметил. Конечно заметил. — Ты напряжён, — сказал он почти дружелюбно, насколько дружелюбен может быть АНБУ, получивший прозвище "Призрак", а среди патологоанатомов Госпиталя - репутацию человека, что оставляет минимальное количество следов на теле убитых им вражеских шиноби. — Напрасно. То, что ты полезен, и так видно. Я пока пытаюсь понять другое. — Что именно? — Спросил я, все так же взглядом фиксируя фигурку Саске перед собой. Я не заметил, как занял позицию страхующего, несмотря даже на присутствие Итачи рядом с младшим: я вел Саске сквозь толпу так, словно мое невербальное обещание Итачи присмотреть за мелким распространилось и вышло за пределы чайной лавки.  Очередная повозка чуть замедлила свой ход, резко встав на дороге, когда владелец остановился, чтобы зевнуть, и спелое яблоко с верха повозки качнулось и покатилось вниз. Я рефлекторно подхватил его прямо над макушкой Саске, не дав тому даже увидеть возможную неприятность.  — Насколько ты опасен не для деревни, — Шисуи проследил за моим маневром, оценил полное отсутствие внимания от Саске, а затем чуть скосил на меня взгляд, абсолютно нечитаемый, — а для него. Я посмотрел на Шисуи в ответ, выгнув бровь. Подбросил в ладони то самое яблоко, давая себе паузу в разговоре, и хмыкнул. Очень уж сейчас хотелось спать, а не в потемки души Учихи лезть, но что поделать, я человек подневольный... Я протянул яблоко Шисуи, тем самым давая понять: ход за тобой, и я не претендую в этом разговоре ни на какой из исходов.  — И к каким выводам пришёл?  — Пока промежуточным, — невозмутимо отозвался Шисуи, принимая яблоко. — Ты опасен в основном для собственного режима сна, субординации и, возможно, здравого смысла. Для Итачи же - скорее полезен.  Я едва не споткнулся на ровном месте, чем вызвал у Саске, что обернулся на звук, искренний смешок. Что удивительно, беззлобный. Похоже, ребенку просто понравилось увидеть, что старшие шиноби, пусть и подростки — все так же люди.  — Это ты сейчас очень странно делаешь мне комплимент? — Усмехнулся я, после того, как помахал Саске в ответ на его смешок. Мелкий ухмыльнулся самодовольно, но в ответ мне помахал. Видимо, я в его глазах перестал быть загадочным медиком, становясь просто неуклюжим старшим; и меня такое устраивало.  — Это я сейчас очень вежливо сообщаю, что ты перестал быть для меня неопределённой переменной, — ответил Шисуи, откусывая от спелого яблока. — Не льсти себе, это редкое повышение. Я выдохнул сквозь зубы. — Слушай, а у вас в клане всех учат разговаривать так, будто собеседник должен начать нервничать ещё сильнее? — Только тех, кто выживает достаточно долго, чтобы это усвоить. И почему-то именно на этом «долго» у меня под рёбрами неприятно шевельнулась память о Канруи. О стеклянных капсулах с глазами побочной ветви Учиха, о красной нити на свитках с кодами доступа к клановым техникам Огня, о человеке, слишком уж похожем на Мизукаге, который забирал чужое наследие так спокойно, будто вопрос был решён задолго до самих торгов. Тогда мне показалось, что хуже жадности может быть только заранее согласованная жадность — та, у которой уже есть союзники, подписи и, возможно, будущая армия. Сейчас же, глядя на Шисуи, я впервые подумал, что его траектория пролегает не просто между людьми, а между решениями. Между кланом, который, возможно, уже решился на слишком многое; Хокаге, который ещё пытается сделать вид, что всё можно решить словами; и, вероятно, Данзо, который, как я слишком хорошо знал, предпочитает не слова, а итог, и по всем признакам внутри наших подземелий, лезет сейчас вообще во все, куда возможно, и набирает силу. И вот это «выживает достаточно долго» вдруг перестало быть фигурой речи. Как будто под шуткой на миг мелькнуло что-то такое, что обычно старательно прячут от окружающих, чтобы не пугать ни их, ни себя. Усталость? Осознание срока? Привычка смотреть на будущее как на вещь, которая уже не обещана? Я не стал лезть туда. Во-первых, потому что не идиот. Во-вторых, потому что иногда чужая трещина — не приглашение, а предупреждение. Вместо этого я просто пожал плечами. — А что, если я скажу, что ты ошибся? Что я вовсе никуда не “подобрался”, а просто делаю свою работу? Шисуи посмотрел на меня так, как хирурги, наверное, смотрят на человека, решившего с умным видом соврать им про собственную оторванную конечность, при этом этой же культей и размахивая перед врачом. — Тогда я скажу, что ты слишком стараешься звучать равнодушно.  — Может, я просто люблю свою работу?  — О, это-то как раз видно, — согласился он легко. — Ты смотришь на людей как ирьенин. Сразу считаешь, где они треснут, если надавить, и где их можно удержать, чтобы не развалились. Полезный навык.  Я помолчал секунду. — А вот это сейчас было уже не очень похоже на комплимент. — А я и не обязан быть удобным. — Вот это, кстати, заметно. Он рассмеялся негромко, но беззлобно. — Не дуйся, Хага. Ты мне действительно нравишься. — Очень опасная формулировка. — Не для тебя. Для меня. — Он снова перевёл взгляд вперёд, на спину Итачи. — Я не люблю, когда к нему подходят слишком близко люди, о которых я ничего не понял. А о тебе я уже понял достаточно, чтобы пока не пытаться оторвать тебе голову. Вот тут меня кольнуло по-настоящему. Слишком близко к Итачи сейчас, кажется, подходили вообще все — только с разной целью. Акайо-сан видел в нём фигуру в центре доски. Люди на аукционе видели в его клане товар, который можно разложить по колбам и свиткам. Туман, если моя догадка в Канруи была верна, — шанс получить у Учиха техники Огня и влияние в обмен на будущую поддержку. А теперь рядом шагал Шисуи, улыбался так легко, будто у него не горят руки от этой же партии. И я с неожиданной ясностью понял: проверяет он сейчас не только меня. Он, возможно, пересчитывает всех, кто стоит возле Итачи, пока это ещё имеет значение.  — Какая щедрость, — я кривил губы и поддел носком обуви камешек на мостовой рынка, отправляя его в краткий полет.  — Я сегодня вообще в хорошем настроении. — По тебе не скажешь. — В этом и смысл хорошего настроения шиноби. Мы обошли телегу с корзинами и замедлились: впереди Саске снова уткнулся в какой-то прилавок, и Итачи, не торопя его, остановился рядом, всем своим видом давая понять, что он на степенном клановом выходе. Зачем только я в этот "выход" затесался, ума не приложу. Никогда не поверю, что Шисуи просто так пришел взглянуть на меня вживую лично, да просто поговорить. Все-таки, долг для Учиха — не пустые слова, и Итачи мог как-то дать Шисуи понять, что именно я спас своего командира в Узушио.  Шисуи воспользовался моей паузой и сказал уже тише: — И ещё. Не надо так старательно делать вид, будто ты не знаешь, что я вижу. Я посмотрел на него искоса. — Это сейчас о чём? — О том, что тебя растили не на поверхности. Прозвучало это без нажима. От этого — только хуже. Я почувствовал, как что-то холодное собралось у меня под рёбрами, но лицо постарался удержать. — Очень расплывчато, Призрак-сан, — протянул я, вворачивая шпильку с обращением к Шисуи по его прозвищу, да еще и с уважительным суффиксом. Мол, я тоже о тебе наслышан (это, конечно, проще, учитывая его безвестность в рядах АНБУ и среди хирургов и патологов), потому что я тоже АНБУ и вообще, я уважаю иерархию.  — Зато точно, — Шисуи даже не повернул ко мне головы. — Приюты, госпитали и нормальные семьи не учат детей так держать корпус, проверять выходы и молчать на полслова раньше, чем хочется. А у тебя это вбито в мышцы. Так что не пытайся при мне изображать просто нелюдимого медика, ладно? Сэкономим время.  Я несколько шагов молчал, и слушал, как Шисуи хрустит яблоком, что я протянул ему ранее, пока, наконец, не нашел в себе силы ответить: — И что, если так? — Ничего, — ответил Шисуи спокойно. — Это объясняет твое поведение лучше, чем половина отчётов. И объясняет, почему ты смотришь на Итачи не как на фамилию. Вот теперь я повернулся к нему резко. В груди что-то вновь сжалось — второй раз за сегодня и второй раз при упоминании Итачи, и я мысленно сделал себе зарубку проверить собственные сердце и, возможно, легкие. Организм в таком раннем возрасте шалить все-таки не должен, тем более, у ирьенина.  — А как, по-твоему, я на него смотрю? Шисуи выдержал мой взгляд совершенно без усилия, но губы его расплылись в откровенно издевательской и почти мальчишеской ухмылке. Но снова, только глаза его, черные и глубокие, как у Итачи, оставались серьезными.  — Как на человека, которого можно ещё успеть удержать живым, — ответил он, не отводя взгляда, и, как назло, попал. Я отвернулся первым. Не потому что проиграл — просто потому что продолжать смотреть было бы уже неприлично и, откровенно говоря, глупо.  — Ты слишком много себе додумываешь, — вздохнул я, вновь возвращаясь к пинкам маленьких камешек мостовой.  — Возможно, — неожиданно легко согласился он и снова откусил от яблока. — Но даже если так, это ему на пользу.  Я уже хотел огрызнуться, но осёкся. Потому что слишком уж неправильно совпали у меня в голове слова Акайо-сана про центр доски, мои собственные воспоминания о Канруи и спокойное лицо Шисуи сейчас. Польза. Поддержка. Наблюдение. Вокруг Итачи все почему-то говорили о нём так, будто времени на прямоту уже не осталось и каждый выбирал свою форму косвенной заботы: кто покупал мне реактив для глаз, кто просил «замечать», кто вот сейчас почти ласково предупреждал не делать глупостей. От этого становилось только хуже. Так обычно разговаривают не до бури — так разговаривают, когда буря уже началась, просто не все ещё услышали гром. Я нахмурился.  — В каком смысле? Шисуи на секунду замолчал, словно выбирая, насколько честным может себе позволить быть. — В прямом, — он кивнул вперёд, где Саске держал Итачи за рукав. — Итачи слишком давно привык быть либо функцией, либо символом. Командиром. Наследником. Удобным сыном. Неудобным сыном. Оружием. Примером. Угрозой. Чем угодно, кроме просто живого человека. Люди, которые видят в нём только роль, вокруг него и так в избытке. Так что да, Хага, то, что ты оказался рядом слишком быстро, меня тревожит. Но то, что ты смотришь на него как на живого человека, а не как на клановую вывеску или маску АНБУ - это, пожалуй, впервые за долгое время даже полезно. Мне понадобилась пара секунд, чтобы подобрать ответ.  — Сильное заявление для человека, который видит меня в первый раз. — Я тебя вижу не в первый раз, — мягко поправил Шисуи, только уверив мою паранойю.  — Я тебя в первый раз наблюдаю лично. Это разные категории. — Ужасно утешил. — Я стараюсь. И снова эта почти ласковая издёвка. Ками, ну почему самые опасные люди в этой деревне так упорно норовят разговаривать как будто по-доброму? — Ладно, — сказал я наконец. — Допустим, ты меня оценил, немного не одобрил, немного одобрил, немного напугал. Что дальше? — Дальше? — Шисуи склонил голову, и на этот раз улыбка у него стала почти шкодливо-мальчишеской. — Через несколько дней фестиваль. Я моргнул. — Какая неожиданная смена темы. Я бы, наверное, и правда счёл это сменой темы, если бы не Канруи. После аукциона я слишком хорошо усвоил: в нашем мире почти никто не меняет тему просто так. Особенно Учиха. Фестиваль, дети, толпа, огни — всё это могло быть обычным человеческим приглашением, но могло быть ещё и попыткой на пару часов вытащить Итачи из той точки, где на нём сходятся клан, деревня и чужой интерес извне. Или попыткой посмотреть, как я поведу себя рядом с ним там, где нет миссии, приказа и маски АНБУ — и я не был уверен, что из этого тревожит меня сильнее.  — Нет, всё та же, — Шисуи посерьезнел и  кивнул вперёд, где Саске уже снова вцепился в рукав Итачи, будто опасался, что того могут увести прямо с рынка. — Ты пойдёшь с нами. — Это приглашение или вербовка? — Я сощурил единственный видимый глаз. Не так давно пробужденный Шаринган в нем более не жег, и я мысленно порадовался своей идет медитаций с сен-чакрой. Второй же мой глаз, с вечно активным Бьякуган, по-прежнему был скрыт повязкой, но им сейчас я пользоваться опасался: не потому, что боялся при Шисуи Призраке, а потому что как медик понимал, что за последние бессонные сутки держусь сейчас на ногах, в сознании и без головной боли на одном только упрямстве, и активное использование Бьякугана сейчас может это все усугубить.  — Хорошее приглашение всегда немного похоже на вербовку. — Как удобно. — Я вообще удобный человек, — невозмутимо сказал Шисуи. Я вздохнул, уже не пытаясь менять настрой Призрака.  — А если я откажусь? — Тогда я решу, что ты либо слишком умный, либо слишком трусливый. — Он чуть улыбнулся. — И ни в то, ни в другое пока не верю. — С чего такая уверенность? — С того, что ты уже почти согласился, — просто ответил он. — Просто ещё не придумал, как сделать вид, что это было рациональное решение, а не человеческое. И, что самое неприятное, я не был уверен, что он ошибся. Шисуи, кажется, считал это по моему лицу — и потому добивать не стал. Просто прибавил шаг, сокращая расстояние до Итачи и Саске, а уже через плечо бросил, почти небрежно: — И ещё, Хага. — М-м? — Не вздумай теперь начать держаться от него дальше только потому, что я заметил очевидное. Это будет ужасно глупо. — Ты невыносим. — Знаю, — легко согласился он. — Но у меня обычно оказываются веские причины. И, к моему величайшему неудовольствию, это тоже звучало правдоподобно.  — Через три дня будет фестиваль, — повторил Шисуи, словно это был брифинг и ввод меня в курс дела перед миссией: тон АНБУ я узнал моментально, и тело мое отреагировало рефлекторно, все обращаясь в слух. Тон Шисуи сменился почти незаметно: в нём всё ещё оставалась прежняя мягкая насмешка, но под ней появилась деловитость. Он продолжал свою "вербовку", но в этот раз не было мальчишеской улыбки. — Не официальный, без речей старейшин и выправкой под линейку, а нормальный. С фонарями, уличной едой, детьми, которые липнут к сладкому, и взрослыми, которые делают вид, что им не нравится шум.  Я покосился на него, стараясь не подать виду, что уже одной ногой согласился. Во-первых — именно из-за этого привычного тона АНБУ, во-вторых — потому что не был уверен, что смогу отказать Призраку Шисуи и потом ходить вне Госпиталя, не оглядываясь. А в-третьих, что, вероятнее всего, было самым для меня решающим фактором: мне было просто по-человечески любопытно. В первый и последний раз в своей жизни, когда я был на фестивале, это была миссия в Канруи, и закончилось все откровенно хреново. До этого жизнь воспитанника подземного убежища как-то не способствовала моему посещению фестивалей, так что взглянуть на простой мирный фестиваль в родной деревне было бы даже любопытно.  — Звучит подозрительно мирно, — протянул я, стараясь никак не выдать свое согласие на авантюру.  — Потому что так и есть, — Шисуи пожал плечами, снова откусил от яблока, прожевал и слизнул со своей нижней губы яблочный сок. — В такие дни деревня особенно любит притворяться, что умеет быть просто деревней. А мне всегда было интересно, кто в этот момент притворяется хуже остальных. Ну конечно. Не приглашение — а приглашение с привкусом разведки. Иначе с чего бы мне вообще было узнавать Шисуи Учиха. — И где в этой идиллической картине я? — Уточнил я аккуратно, стараясь не лезть во внутренни дела Учиха еще глубже.  — Между “фонарями” и “притворяется”, — невозмутимо ответил он. — Пойдёшь с нами. Я даже остановился на полшага. Не потому что вопрос застал врасплох — после последних десяти минут у меня уже сложилось неприятное ощущение, что Шисуи вообще ничего не говорит просто так, — а потому что он произнёс это не как вежливое “было бы славно”, а как человек, который уже прикинул, где именно я буду стоять в толпе и с какой вероятностью попытаюсь сбежать. — С чего бы такая роскошь? — Спросил я, продолжая идти, потому что останавливаться на рынке и разыгрывать драму было бы совсем уж непрофессионально. — Или это у вас в клане теперь новая благотворительная программа? “Подбери уставшего медика - спаси его от госпиталя”? — Не прибедняйся, — фыркнул Шисуи. — Ты не настолько потерянный.  — Какая неожиданно тёплая характеристика. — Я сегодня вообще добрый. Сам удивлён. Он доел яблоко, ловко выкинул огрызок в мусорку, мимо которой мы проходили, и чуть склонил голову набок, уже не глядя на меня — вперёд, на Итачи и Саске. Саске в этот момент что-то доказывал брату с таким пылом, будто защищал полноценный научный проект по помидорам. Итачи слушал, как всегда, спокойно, не перебивая.  — Во-первых, — продолжил Шисуи, — Саске всё равно туда пойдёт. Иначе он нам всем жить не даст. Во-вторых, Итачи обещал вывести его хоть куда-то, кроме кланового квартала и тренировочных площадок. В-третьих… — тут он всё-таки перевёл на меня взгляд, — я хочу посмотреть, как ты ведёшь себя рядом с ним, когда никого не режут, не травят и не пытаются продать по частям на аукционе. Я мрачно посмотрел на него. — Удивительно узкая выборка ситуаций. Шисуи усмехнулся, но веселого в этой усмешке более не было, и я понимал: либо он видел отчеты об аукционе Канруи, либо же... знал что-то лично. И это было более тревожно: неужели он знал о готовящемся аукционе заранее, изнутри клана Учиха, что готовился продать свои знания и техники за военную поддержку от Тумана? Насколько давно и как глубоко ведется эта игра?  — Зато актуальная. — И это всё? — Нет, — сказал Шисуи уже тише и перевел взгляд с меня на фигуру идущего впереди нас и не слышащего наш разговор Итачи. — Ему полезно.  И вот это мне не понравилось еще больше. Шисуи, если верить моим догадкам о его осведомленности, не мог не понимать, что творится вокруг Итачи на политической арене — с чего ему тогда давать Итачи "передышку" во время фестиваля? Не будь Шисуи из главной ветви Учиха, я решил бы, что это походило на удар милосердия; только вот, Шисуи был слишком близок к главной ветви, если верить слухам и отчетам, а потому... никогда не поверю, что он просто таким образом заботиться о наследнике клана. Это скорее походило на попытку дать тому выдохнуть перед тем, как случится нечто очень нехорошее — момент терминального просветления, как бывает перед смертью у тяжелых пациентов.  Видимо, что-то отразилось на моем лице — я почувствовал, как сходятся на переносице мои брови от догадки, и Шисуи, разумеется, это заметил. Заметил и постарался свести все обратно в свой шутливый тон, хотя, я вновь бросил на него взгляд мельком, глаза его все так же были серьезны, но в этот раз в них прибавилась еще и усталость.  — Не делай такое лицо, Хага. Я сейчас не о великой романтике под луной, — произнёс он тем самым почти ласковым тоном, которым, подозреваю, особенно удобно было резать людей без крови. У меня дернулся единственный видимый глаз. Романтикой... романтикой это называть было откровенно неправильно. Да и не может такого просто быть, потому что просто не может. — Не заставляй меня повторять уже сказанное мной, Хага. Люди, которым от него что-то нужно, у него в избытке. А вот те, кто смотрит на него как на живого человека, почему-то всё время в дефиците. На секунду я сбился с шага. Неприятно, когда чужой человек так точно формулирует вещь, которую ты сам старательно не называешь. — Сильное заявление, — сухо сказал я. — Особенно для человека, который, как ты сам недавно заметил, наблюдает меня лично первый раз. — Я тебя не оцениваю по количеству встреч, — безмятежно отозвался Шисуи. — Я оцениваю по тому, как быстро человек начинает забывать, что Итачи вообще-то можно не только слушаться, но ещё и жалеть. — Я его не жалею, — вяло возразил я. — Он мой командир, а двух членов нашей команды я уже подвел.  — Конечно, — согласился Шисуи с той откровенно издевательской вежливостью, от которой мне захотелось либо закатить глаза, либо потереть виски, в которых начинала зреть головная боль. — Ты просто следишь, чтобы твой командир не разваливался на миссиях и не ослеп раньше срока. Совершенно разные вещи. Смирись, Хага, ты хороший ирьенин, а они все-таки жалеют болезных, как пациент Госпиталя тебе даю обратную связь.  Я открыл рот, чтобы ответить что-нибудь едкое, но не успел. Саске, будто почувствовав, что разговор за его спиной принимает подозрительный оборот, резко обернулся. Мелкий тут же сузил глаза, сначала уставившись на Шисуи, потом — на меня, и я почти физически увидел, как в его голове происходит нехитрая, но очень эмоциональная математика: брат + Шисуи — нормально, брат + какой-то Хага — уже повод для стратегической тревоги. — Шисуи! — Позвал он с явным недовольством и указал на Призрака зажатым в кулаке помидором. — О чём вы там шепчетесь? — О культурной программе, — не моргнув, отозвался тот. — Я вот думаю украсть у твоего нии-сана одного медика на фестиваль. Исключительно в воспитательных целях. Это, конечно, был блестящий способ бросить ребёнку кость, чтобы тот сам устроил шум. Саске мгновенно вскинулся. — Зачем его брать с нами? Я внутренне даже восхитился. Ни тебе дипломатии, ни обтекаемых формулировок. Сразу к сути. Маленький Учиха, а уже говорит так, как половина Совета, просто честнее. Может, у Конохи и впрямь есть шанс, если следующее поколение, что придет на смену нынешней системе, будет настолько прямолинейно? Шисуи же расплылся в такой невинной улыбке, что любому здравомыслящему человеку стало бы тревожно. — Потому что он интересный. — Он странный, — отрезал Саске и, подойдя ближе, демонстративно вцепился в рукав Итачи. — И вообще он всё время смотрит. Я кашлянул в кулак, пряча смешок. Ну спасибо, маленький доносчик. Очень ценное свидетельское показание. Итачи повернул голову через плечо. Сначала — на Саске. Потом — на Шисуи. И уже после этого — на меня. Не долго. Не пристально. Ровно настолько, чтобы я опять слишком ясно заметил, как у него даже в такой мелочи всё выверено: кому дать реакцию первой, кому второй, а кому — выбор. — Шисуи, — сказал он спокойно. — Приглашать людей принято напрямую. — Я и приглашаю, — с готовностью отозвался тот. — Просто с предварительным обсуждением с заинтересованной стороной. — Ты обсуждаешь, как всегда, громче, чем надо. — Это потому что у меня открытый характер. — У тебя неудобный характер, — буркнул Саске, не отлипая от брата ни на шаг. — И это тоже, — легко согласился Шисуи. Итачи перевёл взгляд на меня ещё раз. Уже без всякой внутренней возни вокруг Саске и Шисуи — просто прямо, спокойно и неожиданно человечески. Так, что отвечать надо было тоже честно, в пределах разумного. — Казуки, — позвал он, — если у тебя не будет дежурства, приходи. Не “можешь”. Не “если хочешь”. Не “если это не нарушит твоих планов”. Приходи. И, что хуже всего, моё имя он при этом произнёс так буднично, будто уже давно привык ко вкусу этих звуков. — У меня теперь два начальства, — сказал я, исключительно чтобы не молчать слишком уж выразительно. — И второе из них - хирургия. Если начну пропадать по фестивалям, Такато точно решит, что я безнадёжен.  — Если ты хоть раз выйдешь из госпиталя добровольно, — заметил Шисуи, — думаю, это как раз укрепит его веру в медицину. — Не путай медицину с чудесами. — А я и не путаю. Чудеса, как правило, менее упрямы. Саске всё это время смотрел на меня так, будто мысленно составлял список причин, по которым мне не стоит существовать рядом с его братом вне служебной необходимости. Потом он, видимо, пришёл к выводу, что взрослые окончательно сошли с ума, и задрал голову к Итачи: — Нии-сан, он будет мешать. Вот тут я даже обиделся. Совсем немного. В профессиональном, разумеется, порядке. Шисуи, видимо, подтверждая собственные слова о том, что лицом я врать не умею, что-то уловил в моем взгляде, и прыснул. Итачи же опустил взгляд на брата. Никакого раздражения, никакой спешки. Только та особая мягкость, которая появлялась у него рядом с Саске и которая почему-то выбивала меня из равновесия сильнее, чем Шаринган в упор. Видеть своего командира человеком было... странно.  — Казуки не будет мешать, — сказал он тихо. Мне бы, наверное, хватило и этого, но Итачи, будто решив, что одной фразы мало, добавил уже нейтральнее, почти буднично: — Если придёт, значит, сможет подстроиться под наш темп. Я фыркнул, но улыбнулся. Вот спасибо, конечно. Высшая похвала от командира: признание моей способности не путаться под ногами на народном гулянии. Шисуи, разумеется, уловил и это, и мою реакцию на это. — Видишь? — Шепнул он мне, чуть наклоняясь ближе, пока Саске всё ещё недовольно хмурился на весь мир. — Тебя уже официально допустили к культурной программе. Ещё немного, и выдам тебе праздничный пропуск. — Ты невыносим в квадрате. — Зато продуктивен. Я выдохнул, глядя вперёд — на рынок, на Итачи, который уже снова двинулся дальше, на Саске, не выпускавшего его рукав, на телеги, корзины, уличный шум, обычную, до смешного мирную Коноху, которая вблизи всегда оказывалась куда менее мирной, чем пыталась казаться. И с какой-то почти усталой ясностью понял, что Шисуи, к моему величайшему неудовольствию, снова прав. Если я сейчас начну держаться дальше — это и правда будет глупо. Подозрительно, заметно и, что самое неприятное, фальшиво. — Я подумаю, — сказал я наконец. — Нет, — тут же отозвался Шисуи с такой уверенностью, будто лично присутствовал при всех моих внутренних процессах размышлений. — Ты уже согласился. Просто ещё надеешься оформить это как рациональное решение. Я покосился на него. — А у тебя, я смотрю, всё в жизни либо диагноз, либо приговор. — Не всё, — весело сказал он. — Иногда ещё приглашение. Впереди Итачи, будто услышав нас сквозь шум рынка, едва заметно замедлил шаг. Ровно настолько, чтобы мы с Шисуи без труда нагнали их, если захотим. И, к моему неудовольствию, я слишком хорошо понял этот жест: он не оборачивался; не подзывал; не повторял приглашение. Просто оставил место рядом. А это, как я уже успел выучить на собственной шкуре, у некоторых людей значит куда больше, чем любые слова.  Комментарии автора после главы: Автор: /пропадает на три месяца/ Автор: /появляется с новой главой на 20+ страниц/ Харуно-сан: /подаёт один чайник на двоих/ Казуки: я просто хотел попить чаю, а не юридически сомнительную форму близости Итачи: ты опять смотришь Казуки: либо я смотрю, либо потом уже вскрытие Казуки: ура ура я попью чаю и поем после бессонной ночи  Саске: подержи-ка мой помидор Итачи: /молча двигает данго/ Казуки: понял, теперь я и медик, и нянька, и соучастник клановой дипломатии Хага: у меня какие-то психические девиации вокруг командира. надо бы поаккуратнее, что ли  Шисуи: о, отлично, идешь с нами на фестиваль Казуки: это приглашение или вербовка Шисуи: да Шисуи: не вздумай теперь держаться от него дальше Казуки: почему все мои проблемы разговаривают мягким голосом и с лицом Учиха Итачи: /не зовёт, не оглядывается, просто оставляет место рядом/ Казуки: отлично. замечательно. очень вовремя. сейчас и умру Казуки: мне нужен был чай. И тишина. И вообще поспать  Сюжет: Итачи, Саске, Шисуи, политические интриги, фестиваль Казуки: я ненавижу эту деревню Шисуи: ты видишь Итачи человеком, а не функциейКазуки: он мой командир и это мой долг как медикаШисуи, издветальски вежливо: ну-ну, конечно  Автор: /в 10 главе устраивает фестиваль и shit goes down/ Автор: /в 13 главе анонсирует новый грядущий фестиваль в сюжете/ Автор: /задумчиво смотрит на теги/ Очередной фестиваль в «Хаге»: /появляется в кадре/ Все, кто помнит 10 главу и Канруи: давай без резких движений