Хага

Следующие дни проходили спокойно: мне пришел приказ восстанавливаться после миссии в Канруи. Уж не знаю, что Итачи рапортовал Третьему, но на перерыв я жаловаться не планировал. Вместо этого — окопался в Госпитале, где Такато, судя по внеочередным дежурствам моем в графике, решил сделать из меня если не полноценного младшего хирурга, то, пожалуй, очень хорошего ассистента.  В перерыве же между дежурствами я теперь старался схорониться в подземных казармах и изучить свой Шаринган получше — ибо очень заметный его со стороны вид уж никак не позволял использование прямо в операционной.  Что интересно, каждая активация додзюцу Учиха мне давалась с большим трудом, нежели Бьякуган: приходилось складывать печать концентрации и замирать на мгновение. Может, работу с Бьякуганом мне оптимизировала печать Орочимару; может, так было просто потому, что его я пробудил первым — неясно. Но Шаринган сам по себе радовать меня перестал очень быстро: да, я мог предвидеть ближайшие движения вокруг. Более того, додзюцу, как в заметил, ретроспективно анализируя прошедший бой в Канруи, позволяло повышенное восприятие микродвижений противника, а так же быстрое чтение микродинамики чакры, что, вероятно, и давало тот самый эффект "прогнозирования траекторий". Не исключаю и того, что использование Шарингана и подача большого количества чакры к кейракуккей головного мозга могли и обеспечивать быструю когнитивную реакцию — оттого и объяснимым выглядело то, что после его активации и использования, я откровенно тупил. Маялся бы еще и головной болью, но когда я, уже отдохнув после миссии, залез в архив и начал читать подробный состав казенных пилюль,что поглощал после Канруи пачками, не без удовольствия обнаружил в составе еще и хорошее болеутоляющее.  Подводя итоги: теперь я мог быстро считывать сигналы противника, из-за логики ирьенина и шиноби неплохо могу предупреждать возможные атаки — но вот в нелегком деле врача это помогало слабо. И это если закрыть глаза на то, что Шаринган, в отличие от Бьякугана, мне уже никак не спрятать при активации от посторонних.   Шаринган сочетался с ирьедзюцу хуже Бьякугана, а оттого лечить при его использовании было тяжело: приходилось перестраиваться, и дело оттого шло медленнее. Как использовать его на кейракуккей, я, если честно, еще не разобрался: пока выходило, что Шаринган — скорее навороченный инструмент для анализа. Да, он позволяет быстро оценивать микродинамику чакры в организме, и в этом я убедился быстро, просто просматривая навороченный манекен с имитацией чакроканалов; только вот Шаринган, как и традиционное ирьедзюцу, в основном использует Инь-чакру и сжигает ее в больших количествах. Оттого и выходило, что мне требовалось замереть на месте и постараться найти в себе внутренние резервы Инь для лечения. Итак, что мы имеем, мысленно вздохнул я, откидываясь на спинку стула в своем подземном "кабинете". Личного кабинета у меня не было в Госпитале, а здесь, в подземном убежище, была скорее его пародия — комнатка для личной работы, которую мне выделили еще много лет назад, когда я только начал закапываться в ирьедзюцу.   Инь-чакра — менее «энергозатратна» физически, оттого с ней и работают те, у кого объем собственной чакры сравнительно не велик. Однако, она же и требует лучшего контроля: Инь в основном используется для точных ирье-техник, как мои чакронити; гендзюцу и сенсорики. И именно Инь потребляется Шаринганом в основе своей.  Янь-чакра же — по большей части, используется в более «физических вопросах». Это и усиление тела, и повышенная регенерация — все те плюшки, которые я по-хорошему мог бы использовать при лечении, но пока честно не добрался между миссиями и дежурствами. Стихийные же техники... здесь было чуть сложнее. Они использовали склонность к определенному типу стихии, индивидуальную у каждого шиноби, но при этом негласно различались: те, что имели более оформленные структурные формы, как Огненный Шар Учиха, сильно базировались на именно Инь-чакра контроле, используя Янь скорее для большого объема высвобожденного шара. Чем менее структурно сложна техника, как, например, та же водная волна, которую использовал оппонент Итачи в Канруи, тем больше упор и потребление Янь.  Если уж честно, со стороны всё это выглядело почти комично: у меня — два редчайших додзюцу, а толку… столько же, сколько от двух разных хирургических инструментов, если каждый тянет в свою сторону. Бьякуган работал ровно, чисто, мягко, как хороший «просвечивавший» сканер и идеальный скальпель. Шаринган же — словно быстрый «просвет» на кейракуккей пациента, который можно было бы использовать при редких случаях, когда неясно, как поведет себя кейракуккей, но вместе с тем он виделся мне непредсказуемой бритвой: успею ли я подать Инь-чакру для ирье-вмешательства или нет?  И что меня при этом начинало напрягать в собственном организме: возникал внутренний дисбаланс, который, слава всем Ками, пока никак не манифестировался. Инь, что требовалась для ирьё, уходила в глаза, в анализ, в переработку визуальной передозировки; а Янь оставалась нетронутой — ее я почти не использовал, за исключением редких стихийных техник. Смешно сказать: у меня в распоряжении был ресурс, который я по собственной глупости забросил.  Что ж, ресурс заброшен — так и запишем мысленно. Для шиноби это звучало бы как смертный грех, но для медика — скорее как симптом. Симптом того, что я, кажется, начал зацикливаться на одном типе работы: анализируй, сравнивай, разбирай по слоям. Всё время Инь, всё время голова, всё время контроль. А контроль, как ни странно, тоже теряет устойчивость, если его слишком много. Организм не любит перекосов — будь то кровяное давление, баланс электролитов или распределение чакры. И чем дольше я ковырялся в своей же системе, тем яснее становилось: это не «пока что неприятные ощущения». Это паттерн. Меня пугало не то, что глаза тянут Инь. Меня пугало то, что я начинал к этому привязываться. Шаринган даёт ощущение ясности — ложное, но чертовски убедительное. Всё будто под микроскопом: движения людей, вибрации чакры, едва заметные эмоции на лице собеседника. Мозг подсвечивает тебе каждую деталь, как будто так и должно быть. Только вот «так» — не должно быть. Так — перегружается сознание и собственная кейракуккей. Интересно, может, поэтому особо сильные и именитые Учиха с возрастом славились своим безумием? Хм.  Бьякуган же был честнее: он просто показывал структуру. Бесстрастно. Ровно. Словно говорил: «Вот оно, смотри, но думать будешь сам». Шаринган же шептал: «Я уже подумал за тебя». И это, если вдуматься, самый опасный компонент — не расход Инь, не головные боли, даже не повреждение сетчатки.  Опасность — в соблазне. В том, как просто можно начать полагаться на предвосхищение. Перестать думать руками, чувствовать, диагностировать. Скользнуть в ту сторону, куда ушли многие Учиха, — там, где додзюцу становится не инструментом, а привычкой. А мне как ирьенинк привычки противопоказаны. В особенности — такие. Я прикрыл глаза, выдохнул и попробовал разложить проблему ещё раз, уже без эмоций. Факт первый: идею использования Шарингана пока стоит отложить. По крайней мере, пока я не пойму, как маскировать его активацию в полевых условиях, и пока я не решу свою проблему с Инь. А Инь уходит слишком быстро — её потребляют оба глаза и ирьё одновременно. Факт второй: Янь простаивает, и это создаёт внутренний «перекос давления». Факт третий: если я продолжу так, в один момент либо мозг вытечет через нос, либо начнётся обратный откат — синдром, когда чакра перестаёт распределяться равномерно. В старых свитках это иногда описывали как «выборочное чакрозатопление каналов», и мне этого точно не надо. Учиха и Хьюга этого могли не бояться из-за специфичной наследственной структуры кейракуккей, а вот мне, учитывая собственную нестабильность системы, надо было подумать о стабилизаторе.  И лучший кандидат, как ни крути, — сен-чакра с её равномерным распределением и эффектом «выравнивания уровня жидкости (в нашем случае, чакры) в сообщающихся сосудах». Сетсу, гадёныш мелкий, снова оказался прав, мысленно хмыкнул я. Нужно учиться медитировать с природной чакрой.  Я подтянул колени под стол, опёрся локтями о край и ещё раз прокрутил в голове всё вышеописанное. Не потому, что сомневался — просто так было легче принять факт: я загнал собственную систему в дисбаланс. Видимо, так и происходит нелегкое становление шиноби: не когда тебе добавляют новых заданий или дают новый ранг, а когда ты понимаешь, что сам себе враг — если не остановишься и не выровняешь дыхание. Ну что ж. Начнём с дыхания.

***

Природная чакра, как оказалось, требовала для своего поглощения из окружающего пространства медитации именно на природы. Какая неожиданность, действительно, мысленно ворчал я, уже битый час пытаясь найти свободный полигон в Деревне, чтобы сесть и помедитировать в спокойствии. Как назло, все было занято либо генинами, либо чунинами. Опрос мимо пробегающего джонина, который тренировал свою команду, показал, что и за пределами Конохи есть места, где можно помедитировать. Да, для того, чтобы выудить эту информацию пришлось, правда, закатать рукав и быстро под нос сунуть давно еще полученную татуировку АНБУ на моем плече — но результат того стоил. Полигонов, в традиционном понимании, за пределами Деревни не было, но было много густых лесов и рек, чтобы спрятаться и помедитировать. Я уже был знаком с традиционной медитацией, а библиотека дала мне минимальные знания о медитации с природной чакрой. Вся сложность заключалась в том, что нужно было сфокусироваться на чакре не внутри собственной кейракуккей, а вне тела: природная чакра текла в травах, деревьях, почве, воздухе — и, что самое мерзкое, в каждом живом организме вокруг. Мерзко — потому что концентрация требовалась такая, что первый час я, кажется, просто сидел, пытаясь не взвыть от обилия информации и осознания, что я проигнорировал с момента, как заключил контракт со змеями.  Но постепенно возник едва уловимый эффект: будто где-то рядом идёт тихий дождь. Не по коже, нет — по моему восприятию. Волокна сен-чакры цеплялись друг за друга, едва заметно перестраивали дыхание и даже пульс — будто кто-то подправлял внутренний ритм.  Первая проблема, вставшая сразу, — я сам фоню. Причём так, что любой адекватный шиноби с призывным контрактом мог бы списать меня на маленький локальный пожар Инь-чакры. Внезапно стало понятно, как саннин Орочимару узнавал меня по бесшумному шагу еще задолго до моего появления, и я скривился. Сен-чакра, которую я пытался «впитывать» мелкими потугами, чтобы за счет нее восполнить Янь, не столько усиливала мою сигнатуру, сколько делала её «объёмной»: вместо привычного ровного потока Инь — пульсирующее облако из смеси Янь и Инь. Но, удержав такой баланс, я начинал резонировать чакрой даже в собственном восприятии, и это... раздражало. Я сбил это состояние, выдохнул, начал заново. Потом ещё раз. Потом — ещё. Через пару часов стало понятно: чтобы подавить собственную сигнатуру, нужно не «приглушать» чакру, а расплющивать её — делать плоской, как тонкий слой дыма. Не то чтобы это было описано в каком-то свитке — просто похоже на то, как работают мои тонкие ирьё-нити: расширяешь поток, растягиваешь, пока давление не падает. В этот раз, однако, я решил прижать форму с помощью Инь, но загнать в эту форму именно Янь — и постараться удержать этот баланс с помощью природной чакры. Вот уж три "ха-ха", мысль вроде бы дельная, но сказать легче, чем сделать.  Я сидел в лесу до вечера. Потом — до утра, и только к обеду следующего дня осознал, что было бы неплохо в казармы наведаться хотя бы для обеда, пока мой желудок не сожрал сам себя — к тому моменту тошнота, вызванная резко увеличившимся восприятием чакры вокруг, как раз схлынула, и я вовсю смог насладиться серенадами моего голодного живота.  На второй день медитации я понял, что сен-чакра действительно спасает баланс: Инь переставала уплывать в глаза, Янь переставал лежать мёртвым грузом. По сути, это была просто физиология — выравнивание давления в системе. И тогда, в какой-то момент — когда мне наконец удалось довести собственную сигнатуру до состояния почти полной нулевой отдачи за счет равновесия — Бьякуган, который я использовал для периодического сканирования происходящего в пределах моей видимости, уловил сдвиг. Сен-чакра делала картину более широкой и объемной на расстояние вокруг, как если бы кто-то увеличил контраст в изображения мира. И в этой картине вспыхнула знакомая чужая сигнатура — ровная и узнаваемая, прямо на границе дальнего обзора в правом квадрате леса передо мной. Не слишком глубоко, но достаточно, чтобы нормальный шиноби без использования природной чакры или намеренно не патрулирующий не заметил. Итачи. Чакра представителей клана Учиха в зрении Бьякугана всегда была специфической — плотной, собранной в идеальную вертикальную ось, но в моем восприятии почему-то отдающую жаром. Итачи же я мог отличить даже среди сотни других. Слишком много раз мы стояли рядом в бою. Слишком много раз на миссиях мне приходилось ловить его дыхание, чтобы подстроить своё; а в последний же раз я, кажется, неосознанно привык к его сигнатуре, пока поддерживал жизнь в его теле. В животе что-то сжалось в тугой ком — и я не понял, что это, но не позволил себе задумываться об этом. Эмоции — это роскошь. В особенности, такие, что приходят из тех слоёв психики, где ты предпочитаешь не копаться, бррр. Проще списать на рефлекс врача: ну да, только собрал его по кускам, и вот он снова ёкай знает где шарится. Пациенты, недавно обмолвился молодой ирьенин на дежурстве между делом, особенно, талантливые шиноби, обладают врождённым даром портить жизнь тому, кто их лечит. И оказался абсолютно был прав.  Мысленно ворча, я медленно поднялся с травы, и устремился к знакомой сигнатуре очага, уже мысленно вздыхая. Только-только я его восстановил после миссии (даже Сетсу попросил о помощи!), только-только объяснил в ответной записке его же призывным вороном, что ему нужна неделя, минимум, на восстановление, чтобы не развалиться окончательно — и вот он снова где-то в лесу. Один. Гений, говорили они. Гордость клана. Я скривился и поборол порыв сплюнуть от досады. А по факту — пациент, который не умеет себя беречь. А мне латай, конечно. Командир же.  Инь с тихим раздражением сжалась в солнечном сплетении. Пришлось снова подавить свой фон, стараясь не забывать держать Янь — надо было довести сигнатуру до максимально плоского состояния, чтобы не светиться, как маяк в ночи, и я медленно двинулся к Итачи через лес. Я не спешил, но и не скрывался — просто решил потренировать вымученный мой способ сокрытия присутствия, до которого додумался во время медитаций. Мои движения были спокойными, но уверенными, чтобы повторить манеру ходьбы человека, что просто гуляет по лесу. Сен-чакра мягко подстраивалась под мое дыхание, невольно заставляя меня прислушиваться к окружающему пространству в динамике и делая мои шаги ещё тише.  Светло-зеленый, несмотря на заканчивающуюся зиму, лес расстилался листьями и травой передо мной: климат страны Огня был сравнительно мягким, а Коноха и впрямь была скрыта в листве почти что круглый год. Листья с ветки деревьев мягко обдали меня своей тенью, пряча лицо от солнца, когда я скользнул глубже в лес, и лучи отразились от верхушек деревьев выше меня, наверняка бликуя для птиц в небе. Чакра Итачи становилась ближе, плотнее, выстраивалась в чёткую вертикальную линию где-то впереди, между деревьев. И только когда я подошёл достаточно близко, чтобы природная чакра в восприятии Бьякуганом перестала искажать дальность и угол обзора, я наконец заметил то, чего не видел до этого: в лесной асимметрии было пустое место. Не затемнение и не отсутствие сигнала — именно пустота, как провал в сенсорной картине, как если бы кто-то вырвал кусок природной чакры из пространства, не заменив его ничем. Именно этот провал с лёгким искажением по краям подсказал мне, что Итачи стоит не один — рядом с ним находится кто-то, кто умеет прятать свою сигнатуру так, чтобы оставлять после себя неживую пустоту — слишком ровную, чтобы быть естественной.  Кто-то, для которого само наличие природной чакры в мире — факультативный параметр, которым можно пренебречь. Нехорошая догадка вспыхнула и тут же погасла — и я прижался плечом к толстому стволу дерева, позволяя себе наблюдать сквозь узкую щель между ветвями. Собеседник Итачи молчал, не двигаясь, и, мягко переступая по податливой траве, я наконец смог повернуться в достаточной мере, чтобы взглянуть на его лицо — и наткнулся на уже знакомую мне маску.  Темная маска с вырезом для одного-единственного глаза и вороново гнездо черных длинных волос. Я сжал челюсти, стараясь погасить волну гнева, что маскировал вполне оправданный страх. Человек, в Канруи представившийся Мадарой и которого я ошибочно принял за телохранителя Ягуры, стоял в лесу в нескольких минутах бега от Ворот Конохи так, будто земля под ногами принадлежала ему одному. Более того — кажется, до моего появления он говорил с Итачи.  Мой командир держался ровно, но я видел по линии его плеч — слишком прямой, слишком неподвижной, — что разговор не из тех, где можно позволить себе дышать свободно. Я задержал дыхание, стараясь раствориться в плотной коре дерева за спиной, и в этот момент Мадара медленно повернул голову — не полностью, лишь на миллиметр, как будто уловил мой сдвиг чакры, едва заметное изменение давления в пространстве, и этого оказалось достаточно, чтобы я понял: он меня видит. — Итачи, — произнёс он ровно, и голос его был низким, ровным, без угрозы, но с той интонацией, от которой у любого нормального человека инстинктивно напрягались мышцы предплечий. — Будь осторожен с теми, кто идёт за тобой. Командиры выживают чаще, чем их подчиненные.  Итачи едва заметно качнулся — не физически, а чакрой, будто от резкого порыв ветра, — но не обернулся в мою сторону. То ли не хотел выдавать моё присутствие, то ли не заметил вовсе. И я не был уверен, что из этих двух вариантов лучше. — Я вернусь в Деревню, — только и сказал Итачи, глухо, слишком быстро, как человек, который понимает, что разговор пора заканчивать. Кивок со стороны Мадары — Итачи же не удостоил его и тем, но быстро исчез на границе моего обзора, растворившись в лесной тени так, что даже Бьякугану пришлось сосредоточиться, чтобы уловить остаточный след его чакры.  На секунду стало тише — так тихо, что звуки леса будто погасли, оставив только шорох травы под моими ногами и гул крови в ушах.  А через миг — пространство вокруг дернулось. Я почти не увидел движения. Даже с Бьякуганом и просматривая природную чакру — лишь смазанный контур, искажённая линия воздуха, как будто пространство на мгновение согнулось внутрь себя. Я успел только моргнуть — и маска с единственным глазом оказалась у меня за спиной, так близко, что я почувствовал, как воздух чуть прохладнее обычного сместился возле шеи. Я не вздрогнул. Не позволил себе. Лишь перевёл взгляд через плечо — медленно, спокойно, будто это всего лишь очередной пациент, решивший поговорить со мной слишком близко. Кого я пытался обмануть своей бравадой? Если это хотя бы слепок сознания опального Учихи, что основал Коноху, он размажет меня по этой самой поляне, едва я успею сделать выдох.  Потрясающий расклад и перспектива.  — Ты жив, — констатировал он так, будто это было каким-то занятным статистическим казусом. Такато так обычно констатировал неожиданную живучесть пациентов-шиноби, рефлекторно отметил я. — Неожиданно.  Я растянул губы в невеселой ухмылке. — Ирьенинам полагается выживать, чтобы спасти команду.  Его маска наклонилась чуть в сторону, и я не смог понять — усмехнулся он или просто изучал меня, как неудачный образец техники, которую кто-то слишком поспешно вытащил на полигон. — Командиры, — он выделил это слово почти ласково, но яд его хлестнул по моему восприятию, — имеют привычку выживать. Их  команда - не всегда. Слова легли в воздух ровно, без нажима, но оставляя после себя странное послевкусие. Я почувствовал, как неприятно тянет в солнечном сплетении — не страх, нет, скорее профессиональная злость на человека, который лезет в те области, о которых не имеет ни малейшего понятия. Что ж, кажется, так начинается профдеформация: я уже морщусь от того, что вероятный Мадара Учиха лезет в мою работу ирьенина. Дожили. Инстинкт самосохранения, кажется, начинает атрофироваться. Это нехорошо.  — Я уже позволил тебе уйти однажды. Ты должен быть осторожнее, — добавил он предельно вежливо, будто давал совет настолько доброжелательно, что у меня свело скулы: — Ирьенины умирают одними из первых. На этот раз я действительно скривился — не то от накатившего раздражения, что начинало отдаваться пульсацией в правом глазу, где теперь был Шаринган, не то от внезапного чувства, словно он говорил словно и не обо мне вовсе. О ком-то другом. Тон его был слишком уверенный, слишком… знающий. Так говорят не те, кто пугает, а те, кто однажды уже видел, как именно умирают медики на поле боя. И это неприятным осадком осело на языке, как чужой горький опыт, который не должен был касаться меня лично.  — Итачи - мой командир. Мой долг, как ирьенина, поддержать его и обеспечить его выживание, раз остальную команду я не спас, — я невесело растянул губы, но по ощущениям, не получилось даже усмешки - так, гримаса.  Мадара за моей спиной же хмыкнул коротко, почти лениво, словно что-то в моих словах его и забавляло, и раздражало одновременно, — звук был едва слышимым, но от него почему-то ощутимо похолодело между лопаток. Воздух вокруг нас будто сгустился, стал тяжелее, как это бывает в операционной перед тем, как лампы включают на полную мощность, и комната задерживает дыхание вместе с командой врачей. — Долг… — Тихо повторил он, растягивая слово так, будто пробовал его на вкус, — забавно слышать это от того, кто так уверенно прячется за деревьями. Я чуть приподнял бровь — не оборачиваясь, так, чтобы он видел это лишь боковым зрением, если вообще пользовался им так, как обычные люди. Неужели он думает, что я следил за Итачи?  — Называйте это, как хотите, — ответил я спокойно, не зная, как к нему обращаться. Я попросту не знал, кем он являлся, Шинигами его задери! — Наблюдение, сенсорный контроль, диагностика ситуации. Мне всё равно. Я просто тренировался рядом и пришел проведать своего командира после того, как его лечил. Вспомнились слова Акайо-сана, сказанные совсем недавно: если попадешься — строй из себя дурака. Сейчас же даже притворятся не надо, я действительно тренировался неподалёку и действительно пошел на чакру Итачи. Мадара не ответил сразу, и в этой паузе было что-то опасное — не угрожающее, нет, скорее оценивающее. Я чувствовал его взгляд на себе — одноокий и странно точный, просеивающий меня так, будто он ждал, что я выдам себя микродвижением. Неужели считал, что его имени достаточно, чтобы вогнать в страх? Если да, то он не ошибался — осознание, что меня ждёт, если за моей спиной действительно Мадара Учиха, догнало меня совершенно внезапно, и заставило неслышно сглотнуть собравшийся ком в горле.  — Ты меня увидел? — Спросил он наконец, и низкий его голос звучало настолько контрастно спокойно, что я не сразу понял смысл вопроса. — Я пришел на сигнатуру Итачи, — ответ вышел спокойным и кратким: так ведь дело и было. Я вовсе не видел Мадару, как такового, в пространстве чакры вокруг, только провал в природной чакре. Но о последнем ему знать было необязательно.  Воздух сзади меня шевельнулся: он слегка качнул головой, словно признавая ответ, который не устраивал, но и отрицать было бессмысленно. — Хорошо, что не видишь больше, — произнёс он ровно, — это помогает тебе оставаться в живых. По спине прошёл холодок — не паника, но осознание того, что сказано это было не как угроза, а как факт. Страх был, конечно — просто на него не оставалось места среди протоколов выживания. Я инстинктивно расслабил плечи, чтобы не демонстрировать готовность к бою — если это вообще имело смысл, ведь если это и позади меня стоял и впрямь сам Мадара Учиха, никакая стойка меня не спасёт.  — А теперь, ирьенин, — тихо продолжил он, и голос его стал ниже, плотнее, заставляя табун мурашек пройтись от затылка вниз. — Слушай внимательно. Я не люблю повторять сказанное. Забавно, но после этого комментария я и правда стал внимательнее — профессиональная привычка, выработанная за годы ученичества Орочимару и последние дежурства ассистирования под колкие комментарии Такато.  — Не вмешивайся в разговоры, которые не предназначены тебе. Не следуй за тем, чьи решения ты не можешь изменить. И уж точно… — он сделал мимолётную паузу, в которой что-то сгущалось, — не пытайся стоять между своим командиром и его войной.  Я медленно выдохнул, позволяя воздуху выйти ровно, чтобы не нарушить баланс природной чакры во мне, и повернулся боком настолько, чтобы видеть его краем глаза — маска всё так же была неподвижна, единственный глаз зиял тёмной дырой, в которой не отражалось ничего живого, кроме алого отблеска Шарингана. Я не знал, зачем он говорил со мной, почему не убил тогда и почему не убивает сейчас; но не собирался задавать эти вопросы напрямую.  Если он не убил меня — вероятно, не знает о моем генотипе. Если же знает... зачем я ему в живых? Я не знал ничего достоверного о личности и характере Мадары, но вряд ли престарелому и выдающемуся некогда главе клана Учиха (если это, конечно, он, а не слепок его личности) могла понравится идея кровосмешения с Хьюга. Да и в целом, насколько я мог помнить, Учиха редко роднились с шиноби вне своего многочисленного клана. Конечно, во времена великих войн и разрозненности, которую застал Мадара, правила могли гнуться проще (на примере моих непутевых родителей: война меняет правила кровосмешения), но все же. Ни за что не поверю, что он бы такое кросомешение поддержал. А значит, вероятно, он и не подозревает о моей родословной... выходит, пока что в его глазах я простой ирьенин-АНБУ. Неплохо, очень неплохо... Мой мозг соображал судорожно, почти хаотично, цепляясь за логику между подкатывающей тошнотой страха и гнева, как защитного механизма.  — Я стою там, где у меня обязанности, — сказал я, стараясь не смотреть ему в прорезь маски, — а не там, где хочется. Мускулы лица под маской едва заметно дрогнули — может быть, тень усмешки, а может быть, игра света на линиях деревьев вокруг нас. — Ты говоришь, словно выбор у тебя действительно есть. Он произнёс это издевательски, почти нежно — и от этого стало только хуже. Я хотел что-то сказать, возможно, что-то едкое, возможно, что-то настолько же предельно вежливое, но воздух позади меня снова дернулся — не резко, наоборот, как будто кто-то просто убрал ладонь с поверхности воды, и всё вернулось в прежнее, естественное состояние. Я моргнул — и за спиной уже никого не было. Тишина вернулась медленно, сквозь листья, сквозь ветки, сквозь тонкие колебания сен-чакры, и только через мгновение до меня дошло, что трава под моими ногами все так же колышется под слабым ветром, словно никакого вмешательства в мое пространство и не было вовсе. Я стоял один, но пустота, оставшаяся после присутствия Мадары, до сих пор ощущалась как холодный след скальпеля по позвоночнику.  Я выдохнул, позволив себе роскошь короткой мысли — самой опасной мысли, которой лучше бы не было. Он оставил нас живыми, так что его цель лежала не в устранении меня и Итачи как свидетелей в Канруи. И этого хватало, чтобы понять: сейчас я, вероятно, попался ему случайно на пути. А вот Итачи... никогда не поверю, что Мадара Учиха, будь он жив или мертв, пришел поностальгировать и прогуляться по лесам снаружи Конохи просто так. Возможно ли, что эта встреча предназначалась целиком и полностью Итачи? 

***

Я не спал всю следующую ночь. Архивы Госпиталя, архивы АНБУ, библиотека Деревни — я изучил клонами все, пытаясь найти свитки, записки, манускрипты, что угодно, где описывалось бы возвращение мертвого к жизни, либо же парадоксальная живучесть шиноби дольше сотни лет.  Ответа, разумеется, это не дало. Все описанные случаи либо сводились к обычной пространственной подмене, либо к примитивным фуин-ловушкам, которые даже рядом не стояли с пустотой в природной чакре, что я видел в лесу. К рассвету текст начал расплываться перед глазами, и я закрыл последний свиток с тем же успехом, с каким иногда закрывают историю болезни без диагноза: зафиксировать можно, объяснить — нет. Я криво ухмыльнулся, раздраженно постукивая пальцами по стеллажу.  Ближе к полудню меня оторвал от этих бесперспективных размышлений Горо. Он появился в подземной библиотеке, прямо за моей спиной, двинув мой стул так тихо, что я поначалу решил, что это очередной клон пришёл доложить о своей бесполезности. Поднял глаза и вскинул брови в немом вопросе, когда увидел знакомый росчерк шрама на скулах и устало поджатые губы, которые у Горо почему-то всегда делали его лицо чуть старше, чем следовало бы шестнадцатилетнему шиноби. Он был старше меня на два года, но иногда мне казалось, что и я, и он — старики.  Горо упёрся ладонями в стол, словно проверяя, удержит ли он его вес, и нахмурился так, как хмурятся люди, которые пытаются решить для себя, стоит ли говорить очевидное.  — Ты опять не спал, — сказал он, не упрекая, но тоном человека, который отметает альтернативы. Я вздохнул и покачал головой.  — Возможности спать у меня всегда есть, — ответил я, закрывая очередной раскрытый свиток и откладывая его прочь. Ничего дельного в нем все равно не было. — Вопрос в том, насколько это целесообразно.  Горо фыркнул и сел напротив меня, закинув одно колено на ручку стула. Лицо у него было бледным, уставшим — не после бессонной ночи, а после слишком многих тихих приказов, где нужно делать, а не спрашивать. В последний раз я видел его таким, казалось, вечность назад, когда нас, совсем мелких и зеленых, впервые поставили вместе патрулировать Деревню.  — Целесообразно, — повторил он, качнув головой. — Большинство из нас спят, чтобы не думать. Но ты, конечно, из тех, кто думает, чтобы не спать. Удобно, полагаю. — Удобно, — подтвердил я. — До тех пор, пока информация вообще имеет смысл. Горо посмотрел на разбросанные свитки, затем на мои пальцы, которые всё ещё механически постукивали по деревянной поверхности; и взгляд его был спокойным, внимательным, как если бы он пытался рассмотреть не бумаги, а меня. — Что ты ищешь? — Спросил он негромко и без насмешки или попытки поддеть. — Может, я могу помочь. — Провал в чакре, — сказал я, подбирая слова, которые лучше всего описали бы то, что я видел. — Или что угодно, что на это похоже. Горо присвистнул коротко, но не удивлённо, а скорее задумчиво. — Если хочешь пустоту, иди поговори с моим новым командиром, — фыркнул он. — У него в голове ни одной собственной мысли. Я поднял бровь. — Тебя уже перекинули? — Вчера, — Горо пожал плечами. — Даже не спросили. Список принесли за подписью Шимуры Данзо, а я там в новой команде. Вот и всё. Акайо-сан уже в курсе. Новый отряд, новые маски, новые люди, — он замолчал, затем добавил спокойнее: — Там тихо. Слишком тихо. Он почесал запястье, где бинт выглядел свежим — не после тяжёлой раны, скорее после неудачного броска или ускоренной тренировки, коей он мог истязать себя как раз после первого знакомства с командой, чтобы, как делал прежде, выкинуть лишние мысли из головы. В последний раз за таким я его ловил, когда мы потеряли связь с... — Изаму? — Спросил я, ни на что особо не надеясь и уже подспудно зная, что услышу. И Горо оправдал мои худшие ожидания: покачал головой, и что-то в этом движении было почти смиренным - не безразличие, а принятие того, на что он не может повлиять. Узел внутри так и не развязался, но и не осел тяжестью. Мы никогда не обсуждали пропажу Изаму дольше и детальнее положенного, но оба перестали упоминать его имя вслух, словно опасаясь побеспокоить незаживающую рану.  — Не видел его имени в списках, — сказал он. — И не уверен, что увижу. Как и твое имя, кстати, тоже: тебя не перекидывают в новую команду. Я нахмурился.  — Половина моей команды погибла на прошлой миссии. Зачем им держать одного ирьенина с командиром? Сознание подкинуло отвратительно-едкое «они чего-то ждут», но я тут же отмел это, не имея желания снова провалиться в размышления. Не сейчас, когда я только-только увиделся с Горо после всех прошедших событий совершенно безумной миссии в Канруи. Горо цокнул языком, спустил колено с ручки стула, и поднял второе колено к себе, обхватывая свои ноги так, словно ему внезапно стало зябко. Холодок пробежал и по моему загривку.  — Не знаю, Казуки. Всех из нашего класса разводят по разным командам и заданиям, как будто хотят, чтобы мы забыли, что когда-то были одной группой.  — Тебе там нормально? — Уточнил я, стремясь перевести тему. Я очень, очень многое хотел обсудить с Горо, но как и где? Я не уверен в безопасности наших подземных казарм, где теперь всюду снуют шиноби Корня, я не уверен в безопасности Конохи, чью систему ненавижу, а за вратами Деревни шныряет кто-то, представляющийся мертвым Мадарой Учиха - либо же он сам. В Ичираку, что ли, с Горо сходить, мысленно невесело хмыкнул я. Ну или в чайную лавку Харуно, на крайний случай. Неспроста ведь Итачи выбрал это место для наших встреч — старик Харуно наверняка покрывает наследника Учиха, с чьим кланом у них торговый договор, но вот распространится ли его лояльность на официально бескланового меня? Вопрос. Пожалуй, это чудо, что Горо нашёл меня в библиотеке подземного убежища — шиноби Корня тут пока не было.  И я так и не знал, стоит ли на Горо печать Молчания Корня. Захотелось выругаться в голос: неизвестных переменных в этом уравнении было куда больше, чем я мог использовать для решения. Горо, не заметив мои поджатые губы (или милостиво сделав вид, что не заметил), задумался, будто пытался распробовать ответ на вкус: густые светлые брови его сошлись на переносице на мгновение, но он тут же расслабил лицо.  — Нормально - это слишком громкое слово, — наконец сказал он. — Но… терпимо. Там никто не пытается показать, что он лучше. Никто не пытается убить. Никто не пытается дружить. Просто работают. Это проще. Я кивнул, хотя слово «терпимо», применимое к тому, что происходило вокруг, звучало слишком оптимистично — и Горо, кажется, уловил мою мысль, потому что перевел взгляд на меня. Покачал головой — и от того, насколько спокойствия было в этом жесте что-то внутри меня ухнуло вниз. Я так привык находиться рядом с наследником и гением клана Учиха, что начал забывать о том, что пытался донести до меня Изаму в своей записке — о цене жизни таких же бесклановых, как мы с Горо. Мы являли собой разменные монеты Конохи, возможно, неся интересный генотип, но не имели за собой реальной политической поддержки клана.  Горо слегка повёл плечом, будто отгонял чужую мысль или, наоборот, принимая её как данность, и какое-то время молчал, не отводя от меня взгляда, словно ждал, что я сам озвучу то, что так настойчиво вертелось на языке. Но я не стал — не потому, что боялся ответа, а потому, что не мог определить, имею ли я право задавать такие вопросы человеку, чьи новые приказы теперь, возможно, исходили из тех же коридоров, о которых Изаму предупреждал в своей записке. Горо перевёл взгляд на меня и чуть качнул головой, словно возвращаясь к более простому, бытовому объяснению, которое ему самому казалось надёжнее любых политических догадок. — Тебя то не трогают, — сказал он негромко, подтягивая колени к своей груди ближе. Это могло бы смотреться комично: широкоплечий, со светлыми растрепанными волосами и тонкими линиями шрама на скуле, он держал себя так, словно мерз или старался показаться меньше. Но мне не было смешно. — Потому что Госпиталь держит своих. Ирьенины всегда были отдельной кастой, и никому не придёт в голову тянуть руки туда, где чужой порядок сильнее служебных приказов. Он говорил спокойно, без восхищения и без зависти — просто называл факты так, как видел их сам.  В конце концов, мой изначальный расчет оказался верен. Кажется, мне действительно удалось спрятаться от Данзо в Госпитале. Теперь вопрос стоит ребром: смогу ли я спрятать там тех, кто мне дорог? — Пока твоё имя стоит в графике больничных дежурств, — продолжал тем времен Горо, — ты в лучшем положении, чем любой из нас. Не потому что ты лучше, а потому что полезен именно как медик. Он замолчал, будто давая мне время усвоить эту мысль, но во мне что-то неприятно дёрнулось: не от того, что он был неправ, а от того, насколько знакомой оказалась логика. Слишком похожей на ту, о которой писал Изаму — о ценности, определяемой системой и происхождением, а не самим человеком. Расходный материал, инструменты, орудия Деревни — это все мы, и я ощутил, как начинает закипать моя кровь, а правый глаз начинает опасно жечь в глубине.  — Горо, — сказал я быстрее, прежде, чем успел подумать. Знакомая ненависть к системе заполняла все мое существо, и я не успевал с этим справляться. Интересно, это и впрямь мои перепады настроения, или же побочный эффект "проклятия ненависти" Учиха? — Ты можешь уйти в Госпиталь. Хорошие медбратья с подготовкой шиноби никогда не бывают лишними. Я могу договориться с Такато, могу сам поднять вопрос, — я слегка поморщился, понимая, что говорю слишком быстро. — Тебе не обязательно оставаться там, где на тебе уже ставят галочку в списке. Горо посмотрел на меня так, будто услышал не дельное предложение, а нечто наивное, чего точно не ожидал — не от меня, не сейчас и не здесь. Он не рассмеялся, не вздохнул, не отмахнулся — просто смотрел, как смотрят взрослые на ребёнка, который пытается отринуть законы гравитации и физики в целом.  — Казуки, — сказал он наконец, ровно, спокойно, без единой колкой ноты, — ты не понимаешь. Он чуть наклонил голову, будто подбирая правильные слова. — Ты - там, где тебе место. И не потому что Госпиталь хороший или твои хирурги такие умные. А потому что ты из тех, кого система может использовать так, чтобы сохранить. Ты нужен им как форма.  Он ткнул пальцем себе в грудь — коротко, тихо, почти лениво, — и приподнял уголок губ в задорной ухмылке, хотя глаза его оставались серьезными.  — А я - содержание. И моё содержание не подходит под Госпиталь. Там нужны руки, которые лечат, а не руки, которые убивают. Я там просто потеряюсь. И потеряю тех, кого ещё могу держать рядом. — Он замолчал на секунду и вдруг добавил так же бесстрастно: — И если я уйду туда ради собственной безопасности, то это точно даст Корню повод присмотреться к тебе. Потому что тогда ты станешь не просто полезным ирьенином, а человеком, который перенёс за собой свои связи из подземного класса, а Корень такие вещи не любит. Я сжал зубы, чувствуя, как неприятная, но правильная логика его слов заполняет всё пространство между нами: спокойная, почти ласковая жестокость системы, в которой мы существовали, и которую никто из нас не выбирал. И в этот момент я понимал, что Горо не отказывался — он просто сказал правду. Ту самую, от которой я бежал в Госпиталь в попытке игнорировать и вырваться из структуры, которая давно определила, кто из нас пойдёт вперёд, а кто послужит древу Конохи почвой. Или удобрением.  Забавно. Всё, от чего я стремился убежать в последнее время — стать чьим-то инструментом, — вдруг оказалось единственной гарантией, что меня от меня не избавятся. — Неужели это и есть то самое положение, которое устроит тебя? — Спросил я, слыша, как голос выходит более жёстким, чем я намеревался, и Горо чуть приподнял бровь, будто удивляясь не вопросу, а тому, что я ещё пытаюсь искать в происходящем какую-то честность.  Я видел, как он хочет что-то сказать, ищет слова, размыкая губы, но под конец Горо просто тихо выдохнул, словно соглашаясь с тем, что принял давно. Он вдруг наклонился ко мне ближе, оперся локтями на стол и коротко кивнул, будто подавая невидимый сигнал «смотри внимательно». Дерево стула под ним тихо скрипнуло, когда Горо выпрямился, все еще наклоняясь ко мне, и открыл рот. Влажный язык мелькнул в свете лампы, показывая то, что я так долго пытался угадать — чистое, ровное пространство под языком, без малейшей тени печати Молчания. Я рвано выдохнул, сжимая кулаки на столе так, что костяшки побелели. Было трудно понять, что поражало сильнее — сам факт того, что печати там нет, или то, насколько спокойным оставался Горо в этот момент, словно демонстрировал не секрет своей лояльности, а язык на обычном медосмотре. Он вернул язык на место, откинулся обратно на спину стула и ухмыльнулся уже искреннее — по крайней мере, я наконец смог увидеть в его глазах тень того озорного тепла, что видел, когда мы были детьми. Не дав самому себе подумать, что я творю, я повторил его действие, и продемонстрировал пустое пространство под языком, заставляя Горо рвано, но облегченно выдохнуть и расслабить плечи:  — Ты же не думал, Хага, что Изаму был другом только тебе?  Слова упали тихо, почти мягко, но точно в цель и с той ясностью, от которой стало тесно в грудной клетке. Изаму предупредил и Горо. Как и когда — неизвестно, но это уже неважно. Я выпрямился, ощущая, как внутри словно проворачивается что-то, что я так долго отказывался признавать: Изаму, с его странным чувством юмора и ещё более странным умением появляться рядом в нужный момент, действительно держался за нашу тройку. И Горо, судя по тому, как спокойно он смотрел сейчас, понимал это тоже.  Но он не дал мне времени поддаться новой волне мыслей или пытаться перебирать прошлое.  — И прежде, чем ты снова начнёшь предлагать мне глупости вроде Госпиталя… послушай внимательно. Отсутствие печати не делает меня свободным. Оно делает меня открытым к получению печати, когда я понадоблюсь Корню.  Он поднял взгляд. В нём не было ни страха, ни злости — только та чистая, трезвая ясность, которая редко встречается в его возрасте. — И все равно, — мой голос был негромким, но твердым. Я поднял голову, чтобы посмотреть на Горо по-другому: открыто и напрямую, и улыбнулся. Мышцы моих щек напряглись от действия, которым я не пользовался, кажется, с самого момента отбытия из Узушио. — Ты без печати. И это уже что-то.  Горо улыбнулся мне в ответ — вначале несмело, уголки его губ чуть дрогнули, чтобы затем стать той самой широкой улыбкой, какую я видел у него в самом нашем детстве, когда мы втроем с ним и Изаму обсуждали свои расписания и еще верили в систему.  — Кстати, — Горо прочистил горло и попытался вернуть наш разговор в деловое русло, но несмелая улыбка на его губах все еще сохранялась, а сам он опустил глаза, словно не позволяя себе такую сентиментальность. — Акайо-сан просил тебя найти. Ещё до того, как я сюда спустился. — Мило, — вздохнул я, уставившись на край стола и снова начиная барабанить по нему пальцами. Мне нужно было многое обдумать, и грядущая встреча с Акайо-саном не умаляла объем информации, а только добавляла. Итак, на данный момент мы имеем: тень Мадары Учихи, что курсирует вокруг Конохи, да явное разделение нашего "класса" сирот. Из приятного, пожалуй, только то, что Горо не носил печати и оставался на моей стороне. На стороне Изаму. — Официально или «если увидишь, передай»?  — Последнее, — усмехнулся Горо. — Но попросил меня сказать так, чтобы ты не решил, что это очень срочно и очень плохо. Так что да, он ждёт внизу. — Ага, — я вздохнул и поднялся со стула. — Значит, очень плохо. Горо тоже поднялся, но не подошёл, остался по эту сторону стола, словно обозначая границу — тут библиотека, там — всё остальное. — Нас расселяют, — сказал он уже ровнее, без драматических пауз, и в этот раз не понижая голос. Ага, значит, это уже ни для кого не секрет. — Наши подземные казармы закрывают. У меня внутри что-то ёкнуло, и я нахмурился. Расселение наших казарм было внезапным, но, учитывая, что Горо мне только что сообщил, это ложилось в меняющуюся картину мира вполне логично — и оттого напрягало больше. Значит, все шло по чьему-то плану. Но что они преследовали, решив разделить воспитанников?  — Официально это «оптимизация помещений и перевод в стандартное общежитие АНБУ», — продолжил он. — Неофициально… — он пожал плечами и поджал губы, — я подозреваю, что сюда зайдут новые люди Корня. Я выругался себе под нос, на этот раз не сдержавшись. — Так и скажи: детский бункер больше не нужен. — Можешь сам у Акайо-сан это спросить, — отозвался Горо. — Он лучше всех умеет переводить такое с отчётов на язык приказов. Мы секунду просто смотрели друг на друга. Хотелось сказать что-то вроде «держись» или «если что, я рядом», но в наших реалиях это звучало бы как плохая шутка. В итоге я только коротко кивнул. — Если тебя вдруг начнут тянуть в Корень… — начал я. — Тогда ты об этом узнаешь самым последним, — мягко перебил Горо. — Так устроено. Он кивнул в сторону выхода: — Иди. Пока он сам сюда не поднялся. Не хочу видеть, как он здесь в библиотеке курит, честно. Напоследок, Горо улыбнулся мне самым краешком губ, но льда в его глазах более не было, только неуверенная теплота, словно, увидев, как отчаянно я готов перетащить его в Госпиталь, он наконец вспомнил, что не один. Я надеялся, что он действительно так и подумал, а оттого, уже направляясь к выходу из библиотеки, положил ладонь на его плечо и коротко, несильно сжал, стараясь таким образом передать ему поддержку.  И улыбнулся, поймав уже уверенную улыбку в ответ. Кажется, нам двоим нужен был этот разговор, чтобы вспомнить, кто мы и откуда, и что пришли мы оттуда втроем; и пусть нас сейчас двое, мы все так же на стороне друг друга. Самое близкое, что было у нас двоих к семье, самое раннее, из далекой пародии на наше детство оружия, а оттого сейчас и становящееся особенно дорогим. — Спасибо, что нашел меня здесь, — я кивнул Горо, уже опуская его плечо и застыв на мгновение в дверях. За моей спиной раздался веселый смешок.  — Спасибо, что был здесь, Хага.  Дверь библиотеки закрылась за моей спиной, но тяжести во мне это не вызвало — напротив, к кабинету Акайо-сана я направлялся легким, быстрым шагом, уже не боясь внутренних прений Корня настолько, как прежде. Даже несмотря на фатальность моего и Горо положений, теперь я вспомнил, что иду по этому пути не один, пусть даже и в другой команде, в другой роли и в другом, откровенно клиническом, мире.

***

Коридоры подземного комплекса, что уходили глубже библиотеки и где и располагался кабинет Акайо-сана, встретили меня сухим холодом. Лампы под потолком мигали с глухим электрическим щелчком — старые и желтые, из тех, что ставили ещё в моем детстве. Свет резал пространство неровными полосами, и шаги звучали громче обычного, когда подземелье меланхолично возвращало эхо каждому, кто в нём проходил.  В коридоре у кабинета пахло табаком — значит, Акайо-сан был на месте. Его дверь, обычно приоткрытая на толщину пальца, сегодня была плотно закрыта, и уже один этот признак заставил меня нахмуриться под повязкой на глазу. Я дважды постучал. — Входи, — его голос был ровным, но в нём слышалась хрипотца, словно он слишком много и громко говорил совсем недавно, либо слишком долго не спал.  Кабинет Акайо-сана никогда не был просторным — низкие потолки, стены, увешанные старой картографией Конохи и схемами внутренних маршрутов АНБУ, шкафы с архивами; но сейчас пространство будто сузилось ещё сильнее: свет оранжевой лампы справа падал под таким углом, что отбрасывал жёсткие тени на стены, а воздух был тяжелым от запаха бумаги, словно сюда за день никто не заходил. Всё было по-старому и одновременно — совершенно новым, чужим. Те же стеллажи, тот же стол, тот же металлическая пепельница, только сигарета в нём тлела так, словно её забыли затушить вовремя. И табак... табак не был привычно вишневым, дорогим, как на заказ у клана Сарутоби, осознал я, втянув носом воздух. Пыль вокруг нас пахла дешевым древесным табаком. Акайо-сан сидел за своим столом, чуть сутулясь, держа локти на столе, а пальцы — сжатыми в замок. Весь его вид напоминал мне хирурга, который уже прочитал приказ, но всё ещё не решил, в какую мышцу воткнуть иглу.  Я опустился на стул напротив, не дожидаясь разрешения или приказа, хорошо зная, что на такие мелочи Акайо-сан размениваться по пустякам со своими воспитанниками не любил. Лампочка над его столом потрескивала, будто вмешиваясь в наш разговор ещё до того, как он начался. Когда мой наставник детства поднял голову, первое, что бросилось мне в глаза — тень под его скулами. Глубокая, тёмная, как плохо вымытая кровь на плитке. Акайо-сан не спешил нарушать тишину, внимательно осматривая меня нечитаемым взглядом светлых глаз — настолько долго, что я успел заметить мелкие детали, которые обычно тонут в рутине: новую, едва заметную трещину на деревянном краю его стола, тонкую полоску пепла, свисающую с дешевой сигареты в пепельнице, а не его привычную трубку, что лежала рядом, и то, как тени по его лицу менялись при каждом потрескивании лампы.  Наконец он медленно разомкнул пальцы и так же медленно откинулся на спинку стула. Движение было минимальным, но резонировало с чем-то тяжёлым в воздухе — будто он выдохнул не воздух, а половину недавнего совещания. — Горо уже сообщил тебе, — сказал, не спрашивая, он негромко. — О том, что наши казармы закрывают. Голос без эмоций — как доклад. Но в паузе после него чувствовалось что-то, похожее на скрип металла перед перегрузкой. Я кивнул. Он повернул голову так, чтобы оранжевый свет упал на его лицо. В его глазах отражалась лампа — маленькая, дрожащая, как свеча перед тем, как погаснуть. — Официально, оптимизация помещений, — продолжил он и постучал по столу одним пальцем, и звук был более резким, чем требовалось. — На деле это означает, что Корень окончательно выходит наверх. Миг — и я ощутил, как холод воздуха становится гуще. Даже стены, казалось, слушали. — На деле это означает, что Данзо забирает всё, до чего может дотянуться, — повторил Акайо тише, будто сказал это уже не мне, а комнате. Сигарета в пепельнице догорала так медленно, что было ясно: он её не курил, а просто держал при себе как признак нового порядка ситуации: дешевый табак вместо вишнёвого. Признак того, что кто-то ограничил его доступ к прежним ресурсам. Я отметил и это. И понял, что он хотел, чтобы я отметил. Акайо щёлкнул пальцем по столешнице — коротко. Нервно, если бы он был человеком, способным на открытые нервы. Я уловил, как лампа едва заметно мигнула в такт его словам. И как-то слишком чётко почувствовал разницу между прежним воздухом здесь — тяжёлым, но терпимым — и тем, что висел сейчас: вязким, как перед сменой давления. — Вы знали, что это произойдёт? — Спросил я, стараясь не звучать ни обвиняюще, ни напряженно. Это был не вопрос, но проверка моей гипотезы, что только что щёлкнула у меня в голове. Переселение, дешёвый табак, плотно закрытая дверь... Если сложить эти три детали вместе — картина выстраивается пренеприятнейшая.  Переселение сирот — это не забота о бытовых условиях и не ремонт казарм и даже не попытка интегрировать оружия Деревни в структуру обычного АНБУ. Скорее, нас намеренно разрывают и убирают последние связи, которые сформировались вне контроля Корня. Очень похоже на то, что тех, кто вырос под Акайо-саном разводят по разным командам, по разным комнатам, по разным маршрутам. Так делают тогда, когда хотят, чтобы старый порядок перестал существовать.  Дешёвый табак вместо его обычного же... Акайо-сан никогда не курил такую дешевую дрянь. Все то время, что я помнил его с детства, в его кабинете всегда пахло вишневым табаком, который, как мне поведал все в том же детстве, Изаму, был недешевым. Я и сам заметил это, когда начал закупаться на рынке. Судя по насыщенному запаху, что говорил о качестве табака, Акайо-сан получал курительные смеси и новые трубки через линии поставок Сарутоби — привилегия ветеранов, которых Третий уважал или просто дорогой заказ в частном порядке. Раз он курит сейчас дешевые сигареты — значит, либо у него эти линии отобрали, либо он не хочет показывать, что всё ещё имеет к ним доступ. В любом случае, и то и другое означает одно: его влияние урезают. И, наконец, закрытая плотно дверь его кабинета — у Акайо-сана она всегда была приоткрыта или хотя бы не была закрыта так плотно. Таким образом он демонстрировал, что контролирует свой этаж и не скрывает разговоров от «своих». Сегодня — дверь закрыта наглухо. Значит, он больше не хозяин в собственном пространстве, либо не хочет, чтобы кто-то из новых «хозяев» услышал то, что он скажет приглашенным. И всё вместе это говорит о простом и очень-очень хреновом факте: Акайо-сана отодвигают, а старую систему демонтируют. И если Акайо-сан говорит о Данзо и Корне со мной настолько открыто — значит, он не просто предупреждает. Но чего он хочет? Лояльности, шепнуло что-то в моем сознании, и я готов был поспорить: мой правый глаз запульсировал, чуть ли не отливая красным в блике желтой лампы. Желание активировать Шаринган и считать его движения и микроскопические изменения мимики стало настолько жгучим, что мне пришлось сглотнуть собравшийся ком в горле. Ха, интересно, Учихи и впрямь так же сходили с ума с привычкой полагаться на Шаринган? Надо покопаться в архивах снова. Мне нельзя светить додзюцу так напропалую, уж точно более не в подземных коридорах моего бывшего, детского дома. Но было поздно: судя по поджатым губам, Акайо-сан заметил, как отливает красным мой глаз, и сжал челюсти.  — Ты пробудил Шаринган? — Акайо-сан за столом подался ближе, и светлые глаза его блеснули в свете лампы... нет, не голодом и не интересом, как могло бы у Орочимару. Почти что физически ощутимой болью, что заставила меня удивленно вскинуть брови. — Это... нехорошо, Казуки. Очень нехорошо. Он откинулся на спинку своего кресла и поморщился, закуривая новую сигарету — на этот раз дешевый табак, в отличии от вишневого, не поплыл мягким сладким дымом по коридору, а короткими и резкими затяжками его впивался в мой нос острым запахом никотина. Я моргнул, не скрывая удивления — и почти что раздражения, если честно. Нехорошо? Это что же за реакция у человека, который пережил прежние перестановки власти в Конохе, видел появление Корня с основанием моего "класса" и исчезновение того же Корня в моем детстве, и не понаслышке знает, как пахнет кровь в подземельях? — Тебе очень повезло, что Орочимару был слишком жаден и забрал свитки о твоем происхождении из подземного архива. Уж не знаю, почему Змей не заинтересовался тобой, но что на тебя, что на Горо, сейчас имеются очень простые выписки. Вы оба хорошие шиноби, он - силовик, ты - ирьенин. Ксо, — он вдруг ругнулся, что было ему совершенно нехарактерно, и потер свободной рукой висок, — надо придумать, как теперь скрыть твой Шаринган.  Я нахмурился, совершенно сбитый с толка таким Акайо-саном. Это совершенно не было на него похоже — неужели, очередной сигнал или даже уловка, чтобы добиться моей лояльности через заботу о сокрытии моего додзюцу? Нет, вряд ли. Он и так знает, что я предан ему, как и все остальные его воспитанники. Тогда что же, Кьюби его за ногу, происходит? — Сейчас я его не использую, — только и смог я выдавить, следя, как огонёк его сигареты вздрагивает при каждой короткой затяжке. — Бьякуган проще скрыть и он полезнее мне, как медику. — Это вопрос времени, когда инстинкты сами прибегнут к Шарингану, — отрезал Акайо сухо, но меж бровей его все равно пролегла тень. — Проблема не в том, что ты пробудил Шаринган. Проблема в том, когда. Он замолчал, глядя чуть в сторону, как будто видел не меня, а чью-то схему на стене: с линиями, стрелками и крестами. Я почувствовал, как холод от каменного пола поднимается выше, вползает в мои колени, и захотелось обхватить их руками, как Горо в библиотеке. Неужели он знал? — Сейчас, когда Данзо берет верх, а все внимание на клане Учиха, — он сделал глубокую, длинную затяжку дешевого табака, — твой командир, Итачи Учиха, в центре доски. И мне не нравится, что ты так опасно близко к нему подобрался. Надо убираться оттуда, Хага.  Я моргнул. Одна короткая его фраза — и внутри стало ощутимо, неприятно тихо, словно перед битвой. Убираться? Легко сказать, когда командир — не ты, и когда между вами нет той тонкой нити, что натягивается между миссиями и чёртовыми разговорами, да заказанными наследником у меня каплями для глаз. — Я выполняю приказы, — ответил я ровно, но голос всё равно прозвучал более глухо, чем рассчитывал. — Итачи - мой командир, и от Горо я знаю, что меня в новую команду пока не перекидывают. Мне некуда… — Ксо, Хага, — резко перебил Акайо-сан, глухо стукнув пальцами по столу, но корпус его остался неподвижным: только светлые глаза сощурились в раздражении на всю эту ситуацию и систему в целом. — Я знаю, кем он тебе приходится. И если бы я мог сделать, сам бы подписал твой перевод.  Очередное доказательство того, что Акайо-сан теряет власть, мысленно совершенно автоматически отметил я, и сжал руки в кулаки на своих коленях, стараясь никак не поменяться в лице. Судя по тому, что меня окинули внимательным пристальным взглядом, мне это удалось. И на том спасибо. Акайо-сан откинул голову назад — не устало, а скорее по-волчьи, как тот, кто слушает шум сверху и вычисляет расстояние до капкана, в который, кажется, мы тем не менее угодили всем нашим "классом" во главе с Акайо-саном. Сигарета в его руке дотлела до фильтра, но он не заметил. — Слушай внимательно, — продолжил он тише, но голос его стал плотнее, словно воздух между нами сжали. — Я видел десятки таких ситуаций. Видел, как талантливые шиноби стояли слишком близко к фигурам, на которых сходилось слишком много интересов. Его взгляд стал прямым, обжигающе ясным. — Те, кто приближается к центру доски, редко сходят с неё живыми. Я нахмурился. Стало неожиданно трудно дышать: воздух, словно, встал колом в легких, не позволяя сделать ни вдох, ни выдох. Из всех возможных вариантов его фраза прозвучала почти как приговор — не мне, нет, но кому-то, кто давно стоит на краю. Уж не Итачи ли? Вместе с интересом Мадары к нему картина вырисовывалась откровенно плохая, и очень уж захотелось выругаться вслух.  — Если мое положение и впрямь так плохо, почему вы вообще говорите мне это? — Спросил я, не стремясь играть в новые игры: мне хватило этого в Канруи, и я по-прежнему задавался вопросами, какую роль сыграла Коноха в уничтожении Узушио, и что вообще теперь ожидает моего командира, к чьей фигуре я, как оказалось, подобрался непозволительно близко.  — Потому что ты уже там, — сказал он, не сводя с меня своих светлых глаз, что вновь стали нечитаемы, как и всегда были для меня и всех воспитанников подземелий.  Я почувствовал, как в висках пульсирует кровь. Прекрасно. Теперь, на внутреннем политическом поле я и не в центре, и не вне его - в промежуточной зоне, где и падают чаще всего неосторожные и бесклановые.  — И что, — осторожно произнёс я, все еще не разжимая кулаков на своих коленях, но подался ближе, не разрывая зрительного контакта - так, словно теперь я требовал ответов на его вопросы, чего никогда раннее не смог бы себе позволить. Но не сейчас. Что-то случилось со мной в Канруи, в Узушио, да даже на самой первой миссии, где мы проверял Деревню, откуда эвакуировали, очевидно, представителей интересных геномов, но не простых бесклановых. Картины системы Конохи, что взрастила меня, уже тогда начала складываться уродливым, мерзким пазлом, который окончательно доломали события моей последней миссии, а теперь тонкий мой лед спокойствия, что выстроил Наруто со своей верой в будущее поколение, начинал опасно трещать вновь. — Я должен исчезнуть? Акайо-сан выдохнул, щелчком отправил докуренный фитиль в пепельницу и взял новую сигарету, закурил — но на этот раз не затянулся, а просто держал её между пальцами, будто вспомнил свой прежний табак и понимая, что его уже не вернет.  — Исчезнуть не получится, — сказал он. — Слишком поздно. Ты уже перевёл его через линию после Канруи. “Того, кто спасает, всегда помнят” - старая клановая поговорка Учиха. Ты для него - якорь. Это хуже, чем долговой знак на наследнике любого клана. Я напрягся. — А значит?.. Акайо-сан посмотрел на меня исподлобья, почти устало, но все же скривил губы в невеселой усмешке. — Учиха, до того, как в глазах Деревни стали окончательно и бесповоротно отщепенцами, всегда помнили о тех, кто спас. Не помог, это важно. В ваших учебниках, как и во всех анналах официальной истории, это не сохранилось, но изначально Мадара заключил мир с Сенджу, потому что те спасли раненного Изуну, его младшего брата. Особенности Учиха в том, что они не стараются спасти в ответ, но встают на твою сторону, пока не посчитают свой долг оплаченным. Ну, и становясь на сторону спасателя мысленно, они попутно ожидают от него продолжения своего долга. Один из таких примеров - нынешний глава клана, Фугаку, которого во время войны спас Четвертый. Оттого именно Фугаку и выдвинул его кандидатуру на место Хокаге на Совете Кланов, но он не пришел к нему на помощь, когда напал Кьюби. Так что будь осторожен, Хага, Учиха сами назначают себе спасителей и сами расплачиваются по одной им известной мере.  Настала моя очередь сощуриться. Акайо-сан был слишком разговорчивым, и я все продолжал уверяться в том, что он не просто предупредить меня хочет, а... чего?  — Зачем Вы мне это говорите? — Не стал я ходить вокруг, да около. Откинулся на спинку своего стула и разжал, наконец, кулаки, чтобы потереть подбородок. — Если я не могу уйти с этой позиции и Вы не можете перебросить меня в другую команду... Мне следить за Итачи? Акайо-сан усмехнулся и сделал очередную затяжку: глубже и дольше предыдущих, как делал раннее со своей трубкой и дорогим табаком, но с сигаретой только поморщился.  Перемены бывают болезненными.  — Данзо не смотрит на тебя. И Резиденция не смотрит. У тебя досье чистое, будто тебя вчера из Академии выплюнули, — он криво усмехнулся. — Это почти смешно, если бы не было так удобно. Я выгнул бровь, внимательно за ним наблюдая. Я не хотел верить в то, что и он может воспользоваться мной, как оружием, и избавиться, но слишком хорошо помнил, кто мы и откуда. И пусть в детстве именно он старался очеловечить меня, слишком многое сейчас изменилось и слишком шатким становилось все положение шахматной доски.  — Удобно для Вас? — И мне тоже, — он кивнул и сделал короткую затяжку, чтобы продолжить разговор, уже выдыхая сизый дым. — И той стороне, которой я всё ещё служу. Пока ты незаметен - ты безопасен. Пока безопасен - ты можешь быть там, куда другим ходу нет.  Сигарета наконец нашла путь к огню, а Акайо-сан — свой ритм затяжек, и на очередном вдохе он снова стал похож на того Акайо, которого я знал: спокойного, расчётливого, абсолютно не склонного к эмоциям. Видимо, и к переменам можно приспособиться. Точно, Сетсу ведь с самого начала учил меня, что адаптация есть ключевой аспект, который во мне и хотели разглядеть змеи, отстраненно подумал я, и эта мысль неожиданно осела в глубинах моего подсознания, становясь уже моим якорем.  Адаптируйся под новые условия, раз оказался в пекле.  Адаптируйся под колебания своей чакры, под нестабильную политическую обстановку... я невольно поймал себя на том, что уголки моих губ кривятся в усмешке. Раз выбора более нет — значит, так и поступим.  — Итачи сейчас не просто командир АНБУ, — будто подхватив мои мысли, продолжил Акайо-сан. — Он идеальная фигура для тех, кто любит двигать людей по доске, не выходя из кабинета. Наследник, гений с долгом, пролегающим между долгом перед кланом и перед Деревней. Очень удобно, если хочется сделать из него орудие. По спине пробежал лёгкий холодок — не от неожиданности, а от слишком честной формулировки. — Вы думаете, Данзо, — я запнулся, не находя цензурного окончания, — решит использовать его? — Я думаю, — Акайо-сан медленно стряхнул пепел, — что если Данзо захочет ударить по клану Учиха, он не станет тратить время на мелкие фигуры. Начнёт с того, кто уже стоит в центре. Он говорил ровно, но в паузах между словами слышалось что-то очень похожее на усталость человека, который уже видел такие партии не раз. — И всё, что рядом с этой фигурой, — добавил он, — автоматически оказывается под прицелом. Даже если не осознаёт этого. Ну да. Прекрасно. Фигура, стоящая в центре — Итачи. А рядом — я.  — Вы не можете перекинуть меня в другую команду, — повторил я уже увереннее, поднимая глаза на него и подаваясь еще ближе. — И говорите мне все это.  Невысказанное "Чего Вы хотите от меня?" зависло в пыльном воздухе, словно сизый дым дешевых сигарет, и Акайо-сан посмотрел на меня новым взглядом — слишком внимательно, и я с задержкой понял, что в этот момент он изучает не лицо, а реакцию. Микродвижения. Дрожь в пальцах, если она есть. Хорошо, что я давно научился держать руки спокойно. Вот и учись, Хага, мысленно фыркнул я сам себе, опытным стратегам от мира шиноби не нужен Шаринган для таких вещей, а значит, и ты пока обойдешься.  — Ты сейчас слишком близко к нему, — продолжил он. — Ближе, чем многие. По долгу службы, разумеется, — уголок губ дрогнул, и мне это уж очень не понравилось: словно он знал что-то, о чем еще не догадывался я сам. — Это… — он взвесил слово, — интересно. Прошло пару секунд. Лампа потрескивала, сигарета догорала, пахло дешевым табаком и чем-то ещё — старым маслом в механизмах архивов. Я почувствовал, как во мне оформляется мысль, от которой хотелось, честно говоря, выругаться вслух. Он не просто предупреждает. Он примеряет меня к какой-то роли. — Вы хотите, чтобы я держался от него подальше? — Уточнил я. Логика подсказывала, что это было бы самым безопасным решением, но как, если Акайо-сан не вправе более решать мое назначение? — Если бы я этого хотел, — сухо ответил Акайо, — ты бы уже получил приказ от твоего, кхм, милейшего хирурга Такато закопаться в дежурствах, и против Госпиталя даже Данзо бы не пошел. А, точно: все мы смертны или, что хуже, с возрастом склонны болеть. Даже Данзо не станет кусать лечащую его руку во избежании. Страшные люди все-таки медики, и, кажется, теперь и я к ним причислен. Пауза. Серые глаза прищурились. — Но ты его не получал. Ну да. Пока не получал. Меня, конечно, нагрузили дежурствами, мотивируя отработками за манкирование обязанностями из-за миссии в Канруи, но окончательно обратно в Госпиталь не загнали. Напротив, согласно спискам Горо, я оставался там же, где и был: рядом с моим командиром Учиха, который почему-то продолжал выбира́ть меня как своего ирьенина. — Тогда чего вы от меня хотите? — Спросил я, уже не пытаясь завуалировать суть, и смотря на него прямо, не отводя взгляд, чем заставил Акайо-сана усмехнуться.  — Замечать, — сказал он совершенно просто. — То, что другие не увидят или не сочтут важным. Ты и так это делаешь, Хага. С тех пор, когда был простым ребёнком в подвалах, ты всегда отмечал детали. Полезный навык для ирьенина в Госпитале. Сейчас же это нужно мне. Он не сказал «прошу». Не сказал «приказываю». «Нужно» прозвучало куда тяжелее, но оттого правильнее. Я повел плечами, стараясь сбросить с себя внезапно упавшее на них напряжение, витающее во взвеси пыльного воздуха кабинета.  — Вы хотите, чтобы я следил за Итачи? — Пришлось назвать вещи своими именами. — За тем, что происходит вокруг него, — немного смягчил формулировку Акайо. — Как он ходит, с кем говорит во время миссий, как возвращается с миссий. Где молчит, где… ускоряется. «Ускоряется» он почему-то выделил. Что-то внутри неприятно ёкнуло: сен-чакра, лес, провал в природной чакре, маска с одним глазом — всё всплыло разом, как если бы кто-то резко перевернул сверху лоток с памятью. — И если я замечу что-то, что… не вписывается? — Осторожно уточнил я. — Придёшь сюда, — Акайо коротко кивнул, как будто обсуждал смену дежурства, — и расскажешь мне. Он выдержал паузу, давая своим словам лечь ровно в мою голову.  — Не в рапорте. Не в официальном отчёте. Не в Госпитале, не в Резиденции и уж тем более не в Отделе Дознания. — Голос его стал чуть жёстче. — Только здесь. Вот теперь всё встало на свои места. Он не просто делился со мной информацией — он строил себе обходной канал. Если Корень забирает всё, до чего дотягивается, то Акайо-сан пытался хотя бы видеть, что именно у него забирают, до того, как это уйдёт выше.  — А если… — я чуть наклонился вперёд и быстро облизнул губы, ослепленный внезапной догадкой, которую не мог не озвучить: — если он движется по приказам самого Данзо? Серая линия бровей Акайо дрогнула. — Тогда тем более, — сказал он негромко, но твердо, тоном не позволяя обсуждения. — Те, кто двигают фигуры, редко смотрят вниз. Они видят только итог. А мне нужен путь, по которому к нему пришли. Он затушил сигарету в пепельнице, раздавив её так, будто хотел раздавить не её, а чьё-то упрямое, покрытое морщинами лицо. Я хмыкнул, не скрывая ни усталости, ни скепсиса: — Шпион из меня так себе, Акайо-сан. Не та специализация, как бы я ни был "чист" в отчетах.  — Вот именно, — неожиданно коротко усмехнулся он и сделал очередную глубокую затяжку. Не настолько глубокую, как из трубки, короче и меньше, как, видимо, теперь и становились его шаги по политическому полю Конохи. Но он все еще шагал. — Хорошие шпионы слишком заметны. А вот привычный для командира медик, который просто внимательно смотрит по сторонам… на таких обращают внимания меньше всего.  Он замолчал и, кажется, впервые за разговор позволил себе немного расслабить плечи. — И запомни, — добавил он уже тише, почти устало. — Не пытайся его спасать. Ни от клана, ни от Данзо, ни от самого себя. Это не твоя задача и не твой масштаб. Он перевёл взгляд на карту Конохи на стене, где район Учиха был отмечен чуть более тёмным контуром. — Твоя задача - просто быть там, где ты и так уже есть. Смотреть и докладывать мне. Ха. Прекрасно. Я всю жизнь старался быть полезным оружием и тихим медиком, а в итоге стал, кажется, ещё и глазами человека, который когда-то стал наставником моего «класса».  Негласный шпион, который формально ничего не нарушает и ничего не обещал. Только «замечать» и «приходить, если что». — Понял, — сказал я. И, к собственному удивлению, мысленно согласился с этой ролью, ведь, вспомнив о роли Акайо-сана в моем детстве, я и впрямь мог ему отплатить сейчас. Да и, если честно, иметь уже знакомого мне стратега куда лучше, нежели перспектива прихода Данзо надо мной. Почему же я сейчас не стремился рассказать ему о миссии на аукционе в Канруи, как и о появлениие вероятного Мадары... я не знал, отчего, но собственный язык упрямо не развязывался. Я по-прежнему чувствовал, словно что-то упускаю в новой картине мира; я по-прежнему боялся и раздражался от мысли, что не понимаю, кто под маской Мадары и почему — упрямое мое любопытство ирьенина лезло на рожон и, кажется, было опаснее глупости обычного шиноби.  Мы некоторое время молчали — каждый в своей тишине. Лампочка треснула особенно громко, словно ставя точку в нашем разговоре. — Свободен, — наконец произнёс Акайо, потянувшись к следующему свитку. — И… постарайся хотя бы сегодня поспать. Ты бледный, как свиток перед списанием. — Я и есть свиток, — буркнул я, поднимаясь. — Только ещё не решил, кто на мне пишет. Он не ответил, но уголок его рта дрогнул — почти незаметно, но воздух в помещении на мгновение показался мне менее разреженным. Стоило мне выйти в коридор, как дверь моментально мягко закрылась за моей спиной — но звук отдался эхом тихого звука в подземных стенах так, будто заперли не дверь, а старую эпоху, где всем руководил Акайо-сан. Воздух здесь был всё такой же сухой и холодный, лампы всё так же мигали, щёлкая по нервам. Но теперь, идя по знакомому тоннелю, я чувствовал на себе ещё и новый груз ответственности на плечах, что опустился, как старый байковый плед АНБУ, каким мы укрывались на миссиях. Акайо-сан сделал из меня свои глаза. И я не видел причины ему отказывать — если такая возможность у меня еще оставалась, конечно. Коридор тянулся передо мной, как слишком длинная кишка старого зверя — того самого, что когда-то пытался съесть нас всех в подземельях, но так и не смог переварить. И теперь я шёл по нему снова — только на этот раз без иллюзий насчёт того, кем был этот зверь, и кем в нём был я. Шаги отдавались в камне звонко, но внутри меня стояла удущающая тишина. Такая тишина бывает лишь после того, как слишком много голосов говорили подряд — и каждый говорил о разном: сен-чакра, словно медленные волокна вокруг меня; голос Мадары, словно чужой кунай у моего затылка; Горо, демонстрирующий "пустой" язык и спокойную верность; дешёвый табак Акайо-сана и мое новое назначение во всей этой внутренней бойне — а в том, что это бойня, сомнений уже не оставалось. Уродливый пазл складывался сам — против моей воли. Я шёл и не знал, какой кусок давил сильнее. Мадара? Его присутствие всё ещё чувствовалось, как обожженное Катоном пятно на спине. От него не избавишься дыханием или медитацией — и он увидел меня. Теперь он знал, что я вижу и иду на след Итачи. И если он придёт снова — это будет уже не совпадение. От его голоса внутри до сих пор будто дрожали остатки так тщательно скрываемого мой страха, а Шаринган в правом глазу пощипывало; мне оставалось только гадать, что чувствовал другой носитель додзюцу, глядя в глаз Мадары. Пожалуй, из всех ныне живых только Итачи мог дать мне ответ на этот вопрос. Итачи... Стоящий перед Мадарой, или тем, кто нацепил его личину на себя, так ровно, будто знал, что другого выбора у него нет. Гений, наследник, фигура в центре доски, мой командир и мой пациент, в котором с того мгновения в Узушио и в лесу я впервые увидел не силу, а… отчаянную стойкость и спокойствие. Нехорошее спокойствие на грани со смирением, какое обычно дают тяжелые пациенты перед тем, как перестать дышать.  Я привык лечить Итачи за все время наших миссий, привык и прикрывать его и равнять под него шаг и дыхание — но никто меня не учил наблюдать за ним и уж точно никто не учил быть его тенью или спасшим, пока он сам не расплатился в своей странной учиховской манере. Вся та лёгкость и стремительно возросшая привязанность, с которой я раньше воспринимал его фигуру, исчезла. Теперь за каждым нашим движением стоял контур чужой игры, в которой мой командир стоял в центре. Он был целью, пока я шагал рядом — то ли наблюдая, то ли подставляясь. Горо? Его отсутствие печати — словно редкий глоток воздуха там, где я уже привык дышать пылью и незнанием всей ситуации. Он остался. Мы остались. И это, казалось, должно было облегчить мою ношу, но только добавляло веса ответственности теперь и перед ним и Изаму, словам в записке которого я не внял, опасно сблизившись не просто с клановым, а с наследником Учиха. Акайо-сан? Он уже не держал власть над подземным комплексом и организацией — теперь у него оставались только собственные слова. И этими словами ог повесил мне на шею роль, о которой я не просил: быть глазами там, где никто больше не видит. Смотреть так, чтобы не заметили, что я смотрю. Совершенно замечательная перспектива. Для тех, кому жить надоело. Я остановился у лестницы, прислонился плечом к холодной стене. Камень шелушился под пальцами, и это было единственное, что не пыталось меня обмануть. В груди медленно поднималось чувство — никакой не страх, нет. Страх был бы проще. Это было… понимание. Неприятное, как запах аммиака после операции. Меня втянули. Сначала Итачи. Потом Мадара. Потом Акайо. И над всем этим высилась фигура Данзо, которого я плохо помнил, но чьем молчаливое присутствие-подпись неустанно скользило в каждом отчете теперь.  Каждый из них приложил руку — не специально, но последовательно, — к тому, чтобы я оказался ровно там, где стою сейчас: ощупывая границы между чужой войной и собственным долгом. Будучи слишком дотошным, чтобы не понять происходящего — и все равно было слишком поздно, чтобы уйти. Всё, что было моим домом, расформировано; всё, что было моей командой — мертво или на грани. Вся система, в которую я верил с детства — теперь вызывает ненависть и отвращение, и только слабая вера в следующее поколение Наруто хоть как-то держит меня воедино на месте, и всё, что мне остаётся, так это наблюдать и надеяться, что когда придёт удар, я хотя бы пойму — откуда. Получалось почти забавно: я, ирьенин, лечащий последствия, теперь должен предугадывать причины. Что ж, я, кажется, задумывался о профилактическом лечении шиноби? Захотелось рассмеяться, но ничего, кроме кривой ухмылки, у меня не вышло.  Я вздохнул, глубоко, как будто с выдохом хотел вытолкнуть сбитый воздух подземелья из своих легких. Ну что ж. Если уж стал глазами — придётся научиться смотреть так, чтобы не ослепнуть первым. Я сделал шаг вверх по лестнице, ведущей наверх, к дышащей мирной жизнью Конохе, которая, казалось, и не подозревала о том, что происходит под ее ногами. И именно в момент, когда я вышел на поверхность и вдохнул полной грудью свежий воздух, отдающий запахом свежих лепешек с рынка, за спиной раздался тихий, почти неслышный взмах крыла, царапающего воздух. Что-то темное прорезало свет солнца, плавно, но уверенно. Черный ворон приземлился мне на плечо и наклонил голову, держа в клюве маленькую записку с уже хорошо знакомым мне почерком.  Ну конечно, мысленно простонал я, и именно сейчас. Только разговор об Итачи закончил — но видимо, вспомни солнце, вот и лучик. Я протянул руку, и ворон тут же коротко клюнул пальцы — предупреждение или приветствие, кто его разберёт, но возможно, призывная птица просто ожидала лакомство, — и исчез, растворившись в вышине неба. Я же развернул свиток. Чайная лавка Харуно. Сегодня после обеда. Я моргнул и невесело ухмыльнулся: вот и последняя деталь, падающая на место. — Отлично, — тихо сказал я в пустое пространство маленького закутка улицы передо мной. — Именно этого мне и не хватало для полного счастья. Свиток я сжег маленьким пламенем Катона, оставляя его пеплом развеяться по слабому ветерку. А затем пошел дальше, выходя на большую улицу, намереваясь хотя бы подкрепиться перед очередной за сегодня встречей — потому что выбора, как всегда, не было. Но на удивление — впервые за долгие дни — мне не казалось, что я иду в одиночку. Теперь хотя бы ясно, куда всё движется: кто стоит в центре и кто идёт рядом — даже если Итачи, стоящий в центре, не знает, что я иду рядом с ним.