Запретный плод

      Старый дом на Площади Гриммо, вопреки своему мрачному нраву, был удивительно праздничным. Тонкс и Джинни весь день колдовали, оживляя тёмные стены мерцающими гирляндами и развешивая ветки омелы в самых неожиданных местах. С помощью заклинаний они заставили портреты предков на стенах петь рождественские гимны. Правда, Фред и Джордж утверждали, что кое-кто из них бормотал ругательства, но Джинни лишь улыбнулась и пошутила: «Не переживайте, ребята, Блэки просто не понимают юмора». Девушки переходили из комнаты в комнату, стараясь не пропустить ни одного уголка. В спальне близнецов гирлянды вспыхнули, превратившись в надпись «Счастливого пранка!», что Фред и Джордж встречали весёлыми криками. А в комнате Гарри Джинни незаметно повесила крошечную заколдованную снежинку, которая тихо переливалась светом, словно оберег.       С самого утра Молли занималась готовкой, напевая старые мелодии и тщательно стараясь вернуть в дом ощущение привычной нормальности. В столовой, укутанная в огни, стояла ель, увешанная старинными шарами и серебряной мишурой, а на самой её верхушке сияла Вифлеемская звезда, от которой плавно кружились в воздухе заколдованные снежинки.       — Ну что, миссия по спасению уюта в доме Блэков официально выполнена, — провозгласила Тонкс, едва не споткнувшись о ковёр, но задев при этом Джинни локтем. — Следующая цель — заставить всех поверить, что у нас действительно Рождество.       — Проблемка, — вздохнула Джинни, глядя на собрание в столовой. — Смотри, сколько вокруг страдающих: у всех на лицах такая тоска, будто они не на празднике, а на похоронах. И ещё есть один Гарри, который вот-вот взорвётся. И боюсь, это случится прямо за обеденным столом.       Даже рождественская магия с её огнями и песнями оказалась бессильна. Напряжение в воздухе становилось почти осязаемым, словно густой туман, душило тихими претензиями, и самые громкие шутки звучали на его фоне лишь слабым гулом.       Джин так и не спустилась. Её комната наверху оставалась закрытой, и никто не осмеливался постучать. Даже Молли, тихо поднявшись по скрипучим ступеням, с тарелкой любимых рождественских угощений, так и не решилась дойти до конца коридора.       — Ну что, — Сириус откинулся на спинку стула с нарочито бодрым видом, — может, кто-нибудь наконец расскажет, почему на нашей рождественской вечеринке не хватает одного: веселья?       — Ты здесь, это уже весело, — невозмутимо сказал Джордж.       — Особенно, когда ты подливаешь нам что-нибудь покрепче сливочного пива, пока мама не видит, — шутливо добавил Фред, подмигнув брату.       Смех за столом получился неуверенным: каждый пытался убедить себя, что всё в порядке, даже когда взгляды снова возвращались к пустому стулу чуть в стороне, словно зарезервированный для кого-то совсем чужого — того, кого здесь не ждали, хотя было ясно, что кто-то заметил его присутствие.       Гарри молчал. Его кулаки были сжаты под столом, а плечи напряжены. Он не произнёс ни слова за весь ужин, а когда разговор заходил о Джин, его молчание становилось давящим и почти слышимым, а в глазах вспыхивали тревожные тени.       — Вы впустили змею в дом, — тихо проговорил он сквозь стиснутые зубы, обращаясь словно в пустоту. — Она одна из них. Она носит метку.       — И она заплатила за это, Гарри, — твёрдо ответил Люпин. — Возможно, больше, чем ты думаешь.       Молли тяжело вздохнула и попыталась сменить тему, расставляя перед всеми жареные сосиски и нарезанное рождественское печенье. Но даже её забота казалась бессильной. Присутствие Джин ощущалось физически, как холодный сквозняк, проникший сквозь щели старых стен. Молли взглянула наверх, боясь даже вздохнуть слишком громко, чтобы не нарушить неписанный режим тишины в доме.       — Она носит метку, Римус! Или ты забыл, как это работает? — обрушился он на Люпина, глядя прямо в его глаза. — Я удивлён, что вы так легко её приняли. Наверно, стоило и Малфоев позвать на наш праздничный приём?       За столом повисла гнетущая тишина. Нож выпал из рук Джинни и глухо упал на тарелку.       — Гарри, остынь… — начал Сириус негромко, но тот не унимался.       — Вы с ума сошли! Она убивает людей! И сейчас сидит наверху в комнате Регулуса, как будто всё нормально!       — Эй, подожди, — неуверенно сказал Рон, переглянувшись с Гермионой.       — Мы… мы вообще не знаем, убивала ли она кого-то. Может, это просто слухи.       — У неё на руке чёрная метка, Рон! — заорал Гарри. — Что ещё тебе надо? Полный список её преступлений, подписанный самим Лордом?       — Это не так просто, — мягко вмешался Люпин, его голос стал твёрдым. — Гарри, ты не знаешь, через что ей пришлось пройти. Ты не должен удить её.       — Я знаю достаточно! — Гарри стукнул кулаком по столу. — Она из семьи Ноттов! Из семьи Пожирателей! Кто поверит, что она вдруг перешла на нашу сторону?       — А кто сказал, что она «на нашей стороне»? — мрачно бросила Тонкс, играя вилкой. — Может, она просто хочет выжить. И если ей для этого нужно быть здесь, я это понимаю.       — Мне вот что интересно, — вдруг сказал Фред, едва одёргивая дрожащие руки, — мы сидим тут и спорим, а она всё ещё здесь. Может, всё-таки попытаемся понять её?             — Ей бы лучше к нам присоединиться, чем сидеть там наверху одной. Возможно, стоит хотя бы поговорить? — предложил наконец Джордж. — Дать ей шанс. Мы же не вешаем ярлыки, не так ли? По крайней мере, пока не узнаем.       — Она слышит нас, — глухо пробормотала Джинни. — Я уверена, что слышит.       Люпин выпрямился, его взгляд стал ледяным, но в голосе прозвучало тепло:       — Она здесь не по своей воле. У неё не было выбора. И если вы не можете проявить хотя бы крупицу сострадания, то, может, проблема всё-таки не в ней.       — А ты, Гарри, — Сириус присоединился к разговору, —вообще представляешь, что она чувствует? Думаешь, её можно просто списать, как пожирательницу? Это не так просто. И, прежде чем кого-то судить, посмотри в зеркало. Тебе ведь тоже пришлось выбирать. Она пытается что-то исправить. Ты должен это понять, мальчик.       Гарри, красный от злости, хотел что-то возразить, но Рон и Гермиона перебили его.       — Это не то время, чтобы устраивать такие ссоры, — сказал Рон.       — Все пережили свои потери и ужасы, — добавила Гермиона. — Но важно, что мы можем сделать сейчас, а не то, что было раньше.       Артур и Молли обменялись взглядами, но не вмешивались в разговор. Гарри, наконец, замолчал, но лишь на мгновение. Его лицо покраснело от стыда и негодования, но вместо того, чтобы утихнуть, он снова заговорил, его голос дрожал от гнева:       — Какого чёрта вы тут устроили? И что, вы все думаете, что она невиновна? Что она, мать её, просто жертва обстоятельств?! Вы забыли, что эта тварь здесь, в нашем доме, а на её руке чёрная метка?! — Он указал пальцем в потолок, в сторону комнаты Джин. — Может, мы ещё и Волдеморта позовём на Рождество? Ему ведь тоже, должно быть, так же паршиво и одиноко, как и ей.       — Прелестно, — Сириус перестал крутить в руках бокал. Он молча встал и, не дожидаясь вопросов или озадаченных взглядов, направился к лестнице. Перед отступлением он коротко сказал: — Вернусь, как только соображу, во что я только что вляпался. — И ушёл наверх.       Поднимаясь по старым скрипучим ступеням, он чувствовал, как раздражение нарастает: дом 12 на Площади Гриммо — место, где обида и напряжение висели в воздухе, словно густой туман. А сейчас в центре этого тумана оказалась Джин Нотт. Сириус остановился перед её дверью, постучал два раза:       — Мисс Нотт, вы что, решили объявить голодовку в знак протеста против безвкусицы местной публики? — сказал он с полуулыбкой, прислонившись плечом к косяку.       В ответ из-за двери была слышна только тишина. Он стукнул ещё раз, уже чуть громче:       — Или всё-таки решили, что не готовы к обществу юных моралистов и одного особенно занудного подростка?       За дверью послышались шаги, щёлкнул замок. Джин приоткрыла дверь, глядя на Сириуса, будто насквозь. Холодно и ровно, без единого намёка на эмоцию.       — Ты слышала, — сказал он без вопроса, больше констатируя факт.       Сириус не стал ждать ответ. Просто вошёл и закрыл дверь за собой, прислонившись к ней спиной. Он окинул взглядом комнату; Джин стояла спокойно, без попытки что-то сказать или сделать. В её лице не отражалось ничего, кроме усталости. Затем она медленно села прямо на пол, облокотившись о кровать. На лице — покой, а в глазах — пустота, такие тёмные и непроглядные, что на миг казалось, будто она погружена в собственные мысли, не замечая окружающего холода.       — Ты выбрала самую депрессивную комнату, — заметил он мягко. — Знаешь, эта была одиночная камера моего брата. Он притворялся, будто ненавидит всех вокруг, но, кажется, просто не умел иначе защищать тех, кого хотел спасти.       — Похоже на безнадёжную попытку, — отозвалась Джин почти беззвучно.       — Все попытки безнадёжные, пока не сработают, — улыбнулся он. Сириус присмотрелся к её лицу, но считывал в нём не маску, а пустоту. Ничего больше.       Он присел рядом, пытаясь разглядеть хоть что-то за её холодной бронёй. Её плечи едва дрогнули, но на этом всё и закончилось.       — Люди боятся того, чего не понимают. А ещё — тех, кого им велели бояться с детства. Я с этим знаком. Поверь.       — Они боятся не меня, — тихо сказала она. — Они боятся того, что я напоминаю им. Своим взглядом. Своим молчанием. Им проще поверить, что я — ошибка, чем признать, что я всё ещё человек. Но всё же Поттер был прав.       — Он зол, — жёстко сказал Сириус. — Он боится. И я бы тоже боялся, если бы в мою жизнь ввалился кто-то с татуировкой на руке и взглядом… как у мертвеца.       Он замолчал, наблюдая, как плечи Джин дрогнули, но не лихорадочно — скорее это было движение, вызванное неожиданностью или, может быть, коротким проблеском чего-то живого внутри. — Но, чёрт побери, я вижу, Нотт. Ты не одна из них. И ты не хочешь этого.       — Я больше ничего не хочу, — сказала она ровно. В её голосе не было отчаяния, в ней не было вообще ничего. Так говорят те, кто действительно ничего не чувствует.       Сириус встал, отступил к двери, но замер.       — У тебя есть выбор. Если ты позволишь им заткнуть себя сейчас, откажешься от шанса. Я не позволю им сделать это. Не в этом доме. А если кто-то там внизу ещё раз скажет, что ты — змея, я напомню им, что я — Пёс. И Пёс может укусить.       — Блэк, — отозвалась она. — Я думала, ты любишь компанию тех, кого тянет на что-нибудь поживее, чем разговоры со мной.       Сириус медленно расплылся в ленивой ухмылке:       — И пропустить шанс побыть с самой загадочной девушкой в доме? Нет уж.       — Очень тонко, — произнесла она. — «Ты особенная», «я всё вижу» — ты, случайно, не работаешь в лавке по продаже магических афродизиаков? Или ты всегда так с девушками разговариваешь? Это у тебя фирменное — «душный шарм и лёгкая похоть»?       Он рассмеялся тихо, хрипло, искренне:       — Лавка была бы очень прибыльной, если бы ты стояла на витрине. И да, Нотт, если уж ты обижаешь, то давай по делу– во мне нет ничего лёгкого. Ни в шутках, ни в чувствах.       Сириус сел на стул, выставив ноги вперёд и сцепив пальцы на спинке. Обстановка в комнате казалась застыла в минуте ожидания: Даже пара свечей у стены не давали тепла — только вытягивали из воздуха остатки уюта, а над потолком раз в несколько секунд вспыхивали крошечные фонарики — причуда, устроенная Тонкс и Джинни. Они загорались нерегулярно, как вздох самой комнаты: то гасли, то снова зажигались, заливая всё вокруг мягким светом. И в эти мгновения помещение становилось чуть более реальным. Чуть более опасным.       — Я не читаю морали. Не умею. Но ты сейчас сидишь, как призрак. А в этом доме и так слишком много мёртвых.       Она чуть приподняла бровь.       — Может, так проще. Слишком удобно быть пустой, когда внутри всё давно выгорело.       — Тогда добро пожаловать в клуб, — хмыкнул Сириус. — В него не вступают добровольно, и вылетают только вперёд ногами. В нём состоят почти все, кто когда-либо выбирался из лап своих семей. Мы не выдаём членские карточки, но у нас есть ром.       Он подошёл к столу, достал бутылку и бокалы. Джин смотрела, как он наливает, не моргая.       — Пей, если хочешь. Или просто держи в руках. Тут всё по выбору.       Он протянул ей бокал. Она взяла его медленно, будто училась новым движениям.       — За нас, — сказал он. — За тех, кто остаётся живым, несмотря ни на что.       Они пили молча. Ром обжёг горло, но Джин не дрогнула. В глазах — по-прежнему пусто. Но она всё ещё здесь. И это уже было чем-то.       — Ну вот, видишь? — Сириус снова устроился на стуле напротив, держа в руке бокал. В голосе звучала лёгкость, но взгляд был внимательный. — Иногда лучший способ не сойти с ума — это просто не делать того, чего от тебя ждут. Хочешь пить ром на Рождество? — Пей ром. Не хочешь сидеть в углу? — Не сиди. Это дом благородного рода Блэк. Здесь можно быть кем угодно.       Джин чуть наклонила голову. Будто обдумывала сказанное, хотя в ней не было ни сомнения, ни интереса. Очередные слова, идущие мимо. Но тишина между ними на секунду стала иной. Не давящей. Живой.       — Красивые речи, — отозвалась она глухо. — Надеюсь, ты и в зеркало их повторяешь. Чтобы не забыть, кто ты теперь.       — Иногда повторяю, — спокойно ответил он. — А иногда напоминаю себе, что не все маски нужны, чтобы прятаться. Некоторые — чтобы выжить.       Она не стала отвечать. Не хотелось даже спорить.       — Знаешь, — добавил он, — ты не обязана быть идеальной. Не обязана быть сильной. Или благодарной. Ты просто можешь быть собой. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас.       — Как трогательно, — фыркнула она. — Не хватало только сцен с падением на колени и пафосным: «Ты не одна».       Сириус усмехнулся, подливая себе ром.       — Нет. Ты как раз очень одна, Нотт. Но я умею быть надоедливым соседом по одиночеству.       Она повернула голову, смотря на него. Глаза её были холодны, почти пусты. Но что-то в этом безразличии цепляло.       — Да ты поэт. Или просто бездельник с обострённым чувством собственной важности. — Она обхватила пустой бокал пальцами и подняла руку вверх, помахав им на уровне лица Сириуса. Он не стал спрашивать, а только наполнил его, продолжив:       — Возможно, и то, и другое. А ты — изгнанная аристократка. Осталось только найти драму, платье в пол и фонтан для финальной сцены.       — Платье? Учитывая уровень вкуса у местных дам — они бы выдали мне мантии с рюшами. Я бы предпочла отправиться в Азкабан. А драму ты как раз с собой принёс.       — А ты умеешь кусаться, Нотт. Мне это даже нравится. Напоминаешь мне одну девушку с шестого курса… — он многозначительно прищурился. — Тоже начинала с язвительных фраз, а потом…       — Не продолжай, — отрезала Джин. — Мне хватит и твоих взглядов. Они уже слишком красноречивы.       — А я-то думал, тебе по вкусу те, кто поострее да поопаснее. Или твоё сердце всё-таки принадлежит святошам вроде Поттера?       Джин фыркнула.       — Поттеру стоило бы сначала научиться говорить с девушками, прежде чем осуждать их за то, что они дышат.       Он тихо рассмеялся.       — Тогда, может, начнём с чего-то проще? — Сириус опустился на корточки рядом с кроватью, глядя на неё снизу вверх, чуть склонив голову. — Проведи вечер со мной. Будем делать вид, что это обычное Рождество. Или — не совсем обычное. Если ты хочешь, я могу вытащить несколько глупых шуток, и ты забудешь о своих проблемах на время. Уверен, что даже Люпин не против посмеяться. А у Молли внизу куча рождественских угощений, и Тонкс с Джинни, наверное, уже занялись обсуждением их любимых фильмов. И, уж поверь мне, нет ничего веселее, чем смотреть, как Гермиона пытается разобраться с Гарри. Будешь сидеть между мной и Люпином. Это самое безопасное место в доме. Ну, почти — Люпин иногда заваривает свой адский чай, а я могу говорить глупости. Но зато рядом тепло.       — Поттер прав, — тихо произнесла она. — Я — носитель тьмы.       — А я был её сыном, — мягко ответил Сириус. — Меня растили в ней. Она была моей фамилией, кровью и детской колыбельной. Но однажды я выбрал другое. Не из великодушия — просто потому, что хотелось дышать. Я выбрал тех, кто дал мне шанс. Без договоров. Без условий. Просто… место.       Она молчала. Только медленно подняла взгляд, чуть насмешливый, чуть уставший.       — И ты думаешь, я могу быть «принятой»? Как бродячая кошка на улице?       — Ты не кошка, Нотт. Ты, скорее, филин, спящий с открытыми глазами. Недоверчивый и гордый. И в этом доме тебя не пытаются приручить. Здесь просто не выгоняют.       Она на секунду задержала дыхание. Потом почти лениво, с иронией:       — Если кто-то внизу снова решит называть меня чумой всего шестого курса — я вернусь в комнату и наложу на себя заклятие глухоты.       — Договорились, — кивнул он. — Если кто и угроза здесь — то это я. Особенно для хорошего вкуса. А ты — неожиданная прелесть в этом доме.       Я и «прелесть» в одном предложении? — Ехидно протянула она. — Ты точно отравлен. Слишком мягкий. Может, у тебя температура?       — Или ты мне нравишься, — он поднялся, протянув ей руку. — Неожиданно, да. Но в жизни нужно немного хаоса.       Она посмотрела на его ладонь. Потом — на него. И всё же взяла.       — Ладно. Но ты не будешь вести себя как кавалер. Я этого не вынесу.       Сириус шагнул ближе, его голос стал ниже:       — Кавалер? Я? Нет. Я скорее волк, Нотт. Только вот кто из нас будет разодран — это ещё вопрос.       — Подожди, — сказала она, неловко отпуская его руку. — Я не могу идти так. Мне нужно переодеться. — Слова вышли ровно, но внутри всё дрожало — не от страха, а от чего-то другого. Того, что она давно заперла за дверью.       Комната Регулуса утопала в полумраке, прохладном и густом, как бархат. Где-то у стены потрескивала старая свеча, а над потолком время от времени вспыхивали маленькие фонарики, которые Тонкс и Джинни развесили по своей причудливой прихоти. Они вспыхивали нерегулярно — на пару секунд, будто дыхание самой комнаты стало прерывистым, и в этот миг всё вокруг становилось чуть более реальным. Чуть более опасным.       Сириус остался в комнате. Будто не знал, уходить ли. Он стоял у кровати, отвернувшись от шкафа, где копалась Джин. Её пальцы перебирали вешалки, но мысли плавали где-то в глубине. Каждое движение было медленным, как будто она притормаживала сама себя, чтобы не утонуть. Его взгляд блуждал по полу, но всё внимание было приковано к зеркалу в старой раме, которое стояло рядом. Оно ловило отражение комнаты под углом — и в нём он видел её.       Свет фонарика вспыхнул — и тут же исчез. Отблеск скользнул по её обнажённой шее, по позвоночнику, по плечу с соскользнувшей блузой. Она знала, что он смотрит. Через зеркало, отражение, сквозь полумрак. И всё же не остановилась.       Он медленно выдохнул сквозь зубы, не сводя глаз с зеркала, и чуть усмехнулся.       — Я, конечно, не эксперт по моде, Нотт, — сказал вдруг Сириус голосом, в котором было слишком много дыхания. — Но если ты собираешься свести кого-то с ума — берёшь уверенно.       Она не повернулась. Слова сорвались почти лениво, будто прошли сквозь фильтр сомнений:       — Следи за собой, Блэк. Или мне придётся выбрать нечто… особенно неподобающее. Ради твоего нравственного падения.       — Думаешь, я на такой глубине не был? — усмехнулся он. — Ты переоцениваешь мою невинность, Нотт. Или недооцениваешь своё влияние.        Она сняла с вешалки чёрное платье, чуть короче, чем прилично, и медленно провела по нему ладонью, примеряя взглядом. Снова вспышка света — её профиль в зеркале, сосредоточенное лицо, тонкие ключицы, кожа в мерцающей тени.       — Отвернись, — сказала она тихо. Не как приказ, скорее как приглашение к игре.        Он не двинулся с места. Только смотрел в зеркало.       — Я не подглядываю, — негромко пробормотал он, — я просто нахожу отражения… весьма захватывающими.        Она не ответила. Только сняла блузу. Затем брюки. Холод воздуха коснулся кожи, но это было даже приятно — как пощёчина, как возвращение к жизни хоть на долю секунды. В зеркале её силуэт — уже в тонком кружевном белье. Она медленно провела рукой по волосам, собирая их на затылке, и это простое движение наполнило комнату новым напряжением.       Слышалось только его дыхание. Глубокое. Ровное. Но не спокойное.       — У тебя всё в порядке с инстинктом самосохранения, Нотт? — негромко сказал он. — Или ты решила окончательно добить мою измученную душу?       Свет фонарика ударил в зеркало, и их взгляды встретились. Прямо. Без шуток. Без игр.       — Ты не против боли, Блэк? — прошептала она. Голос дрожал, но не от страха. От честности.       — Боюсь, я уже ею наслаждаюсь.       — Это от похмелья, Блэк. Не путай чувства.       Он рассмеялся, глухо и низко.       — Нотт, с тобой всё, что я чувствую, — путается. Особенно, когда ты в чёрном.       Мгновение — и фонарик погас.       Секунды тишины затянулись. Фонарик снова вспыхнул — короткий, тёплый отблеск. Её глаза были всё ещё прикованы к его взгляду, слишком прямому, слишком откровенному для человека, который «не подглядывает».       — Ты обещал не смотреть, — напомнила она.       — Я врал, — отозвался он.       Он сделал шаг вперёд. Мягкий звук подошвы по ковру. Джин не двигалась. Она чувствовала — вот он, рядом. Ещё немного — и границы сотрутся.       — Нотт, — сказал он, и в его голосе уже не было бравады. Только тепло, напряжение и странная, опасная нежность. — Если ты действительно хочешь, чтобы я ушёл, только скажи. Но Мерлин свидетель, я нарушаю свои обещания, когда кто-то стоит в нижнем белье в свете рождественских огней. Благослови Салазар Тонкс с её чертовыми фонариками.       Она молчала. Только стояла, позволяя этому моменту зависнуть. Не решалась прервать.       Он дотронулся до неё. Осторожно. Словно просил разрешения. Его пальцы скользнули по плечу, по ключице, и она не отпрянула. Только глубже вдохнула.       — Пытаешься спровоцировать меня?       — Это всего лишь бельё, — отозвалась она, не двигаясь, но голос дрогнул. — И я не думала, что тебя так легко свалить с ног.       — Это не ты виновата. Это зеркало, полумрак и, возможно, моё проклятое одиночество, — усмехнулся он.       Его пальцы медленно скользнули к её руке, едва касаясь кожи. Он не торопился. Не дёргался. Будто давал ей время, чтобы решить, что будет дальше. Кончики его пальцев коснулись её, и она не одёрнула руку.       — Только скажи, и я выйду, Нотт. И выключу эти чёртовы фонарики по дороге.       Но она молчала, и её взгляд говорил больше, чем тысячи слов.       — Чёртова ведьма, — прошептал он с восхищением. — Не знаешь, что творишь.       И он поцеловал её. Не страстно, не рвано — медленно. Почти благоговейно. Как будто всё это время не он флиртовал, а она держала его за ниточку. И теперь пришло время ей сделать свой выбор. И она его сделала.       Свет фонариков вспыхнул снова, обрисовав её лицо мягким медовым светом, и Сириус едва не выругался — не от желания, а от того, как сильно она была красива в это мгновение. Такая хрупкая, бледная, с распущенными волосами, всё ещё босиком на старом ковре Регулуса.       — Ты точно ведьма, — прошептал он. — Причём из тех, кто не оставляет шанса.       Она чуть усмехнулась, но не ответила. Просто положила ладонь ему на грудь, будто проверяя, бьётся ли его сердце. Её пальцы были прохладными, и он ощутил, как прикосновение проникает сквозь тонкую ткань рубашки.       — А теперь, — пробормотала она, — отвернись. Я всё ещё собираюсь переодеваться.       Сириус откинул голову, медленно выпрямился, но не отошёл. Его взгляд задержался на её лице.       — Тебе правда кажется, что после такого я снова отвернусь?       Она посмотрела на него на этот раз с еле заметной тенью улыбки.       — Ты же благородный, Блэк. Или только на бумаге?       Он позволил своей улыбке стать шире, но глаза его остались серьёзными.       — Я — Блэк, Нотт. А значит, на бумаге — преступник, в жизни — соблазнитель, а в душе — катастрофа.       — Ну, катастрофа, — вздохнула она, — отойди, пока я не передумала идти вообще.       Сириус сделал шаг назад, всё ещё не сводя с неё глаз. И, уходя к двери, пробормотал, словно себе под нос:       — Только не слишком красиво. Я могу не пережить это второй раз.       — И это всё, что ты хочешь сказать?       Он позволил себе ещё пару мгновений, чтобы прийти в себя, но потом медленно повернул голову. В тусклом свете фонариков он увидел её — в коротком, чёрном платье, что облегало, словно вторая кожа.       — Нет, — ответил он, не отводя глаз, и в его взгляде больше не было усталости, только чистое, неразбавленное восхищение. — Ты похожа на заклятие. Не знаю, отменить его… или поддаться.       — Осторожней, Блэк, — её голос стал низким, почти мурлыкающим. — А то я подумаю, что ты очарован.       Он шагнул к ней, медленно, почти лениво, и остановился вплотную.       — Ты же знаешь, Нотт, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, и в его голосе проскользнула хрипотца. — Я всегда был на стороне беды. А ты — беда с ног до головы.       Она подняла подбородок, её глаза не отрывались от его.       — Тогда держись подальше, — выдохнула она, и в голосе был больше вызов, чем просьба. — Или не жалуйся.       Он медленно наклонился к её уху, почти касаясь губами кожи. Его дыхание обожгло её.       — Я жалею только о том, — прошептал он, — что не увидел тебя раньше.       Сириус поднёс руку к губам, будто сдерживал всё, что хотел сказать. И вышел, оставив за собой тишину. Но в воздухе всё ещё стоял запах жасмина и виски и ощущение, что что-то началось. Или вот-вот начнётся.       

***

      Когда Джин и Сириус спустились в гостиную, атмосфера сразу же изменилась. Все взгляды были направлены на них, но никто не сказал ни слова, пока Сириус не нарушил тишину.       — Если кому-то есть что сказать, говорите. Только имейте в виду: в моём доме мы ведём себя достойно. Это касается всех.       Молли сразу заметила Джин, её глаза стали мягкими, и она, решив разрядить обстановку, поспешила встать: — О, милая, ты ведь так ничего и не съела, — в её голосе звучали неизменная теплота и забота. — Как насчёт ужина? У нас тут индейка, жареный картофель, клюквенный соус и даже пирожки с мясом… Тебе нужно набраться сил, иначе ты не сможешь выдержать и дня.        Джин вежливо улыбнулась, но её голос был тихим, почти сдержанным:       — Спасибо, миссис Уизли, но я не голодна. Очень любезно с вашей стороны.       — Не голодна? — Молли чуть поджала губы, как будто борясь с инстинктом насильно накормить. — Это ведь Рождество, девочка. Тут не едят только гоблины в забастовке.       — Или Перси, когда злится, — вставил Фред с невинным видом.       — Что, кстати, случается примерно раз в два дня, — добавил Джордж, не отрываясь от своего пирога.       Артур добродушно усмехнулся, пригубив сливочное пиво:       — Молли права, Джин. Даже Министерство сдаётся перед её пирожками. Если бы ты знала, сколько они стоят в политических переговорах…       — Один пирожок за законопроект, два — за повышение, — пояснил Фред. — Мы проверяли. С Джорджем теперь младшие заместители заведующего складом для хранения экспериментальных взрывчаток.       — Завидная должность, между прочим, — хмыкнул Джордж. — Особенно в день зарплаты.       — Всё, не отвлекайте девочку, — строго, но тепло сказала Молли. — Милая, ты, конечно, решаешь сама, но… просто будь уверена: тебе здесь рады. Ты часть этой семьи.       — Ничего страшного, — сказал Люпин. — Иногда просто не до еды. Это нормально.       Джин чуть склонила голову в сторону, внимательно посмотрев на него. Она не ответила, но в её взгляде промелькнуло нечто вроде признания.       — К тому же, — сказал Сириус, приобняв Джин за плечи, — ты ведь не хочешь, чтобы я съел всё. А я это сделаю. Безо всякого раскаяния. Даже соус добью ложкой.       — Можешь взять два пирожка сразу, чтобы не вставать, — отозвался Фред. — Хотя с твоим аппетитом, Блэк, нужно подавать в вёдрах.       Сириус лениво фыркнул:       — Я ел на похоронах лучше, чем вы готовите. Хотя должен признать, Молли — исключение из всех кулинарных ужасов, что я знал.       — О, Сириус, — Молли всплеснула руками. — Приятно слышать хоть от кого-то, что моё жаркое не уступает трапезам аристократов.       — Я бы даже сказал, оно лучшее, — добавил Артур, с любовью глядя на жену. — Хотя, конечно, лягушачьи лапки в карамели тоже оставили след в моей юности.       — Ужасный след, — заметил Люпин. — До сих пор не могу есть ничего, что шевелится на тарелке.       Джин слушала, не перебивая. Пустота внутри неё гудела от шума голосов — как в гулком коридоре, где каждый звук отдаётся эхом. Она понимала, что они стараются. Это было заметно. Слишком заметно. Но и по-своему трогательно.       — Если я притворюсь, что умираю от голода, вы прекратите уделять мне столько внимания? — наконец спросила она.       — Разумеется, нет, — тут же сказал Джордж. — Мы просто сменим тему на твою оценку маминой стряпни.       — Пять баллов за угрозу, семь — за сарказм, — кивнул Фред. — У нас очень гибкая шкала.       — Хорошо, если всем так спокойней…       — Вот и умница. Это семейная терапия. Начинается с пирога, заканчивается обменом вязаными свитерами.       — Я тебя предупреждаю, — прошептал Сириус. — Скажешь «спасибо» — получишь варежки. — И направился к своему месту за столом.       Но прежде демонстративно замер. Не сводя глаз с Гарри, он, со скрипом волоча по полу, подтащил отдельно стоявший стул и с грохотом поставил его между местом Люпина и своим. Затем, выполняя своё обещание, он предложил присесть Джин.       — Как дела с фильмами? — сразу же обратилась к ней Джинни, пытаясь вовлечь в разговор. — Мы тут с Тонкс и Гермионой хотели что-нибудь посмотреть, знаешь, перед сном.       — Фильмами? — Джин посмотрела на неё с недоумением. — Что это?        Джинни, Тонкс и Гермиона удивлённо переглянулись, но тут же загорелись идеей.       — Не знаешь, что такое фильмы? О, ты что, вообще не смотрела телевизор? Это как… как магия, только в картинках! Смотришь, и всё — ты как будто в другом мире!       — Что такое телевизор? — Джин не смогла скрыть своё недоумение.       — Это такая штука, в которой показывают всё! Вот так, — Тонкс прижала ладонь к воздуху, изображая экран. — Включаешь, и можешь смотреть, как люди разговаривают, ходят, делают всякие вещи. Всё так реально, что кажется, будто ты сам там.       — Это очень упрощённое объяснение, — с небольшой долей поучения вмешалась Гермиона. — Телевизор — это, по сути, большой ящик, который воспроизводит электрические сигналы в виде движущихся изображений и звука. Это удивительное достижение маггловской науки!       — Какие ещё электрические сигналы? Я не совсем понимаю, о чём вы. — В замешательстве ответила девушка.       — Ой, не слушай Гермиону, она же всегда всё знает лучше всех. Мы просто покажем тебе, — сказала Джинни, её глаза горели интересом. — Можем включить, и ты увидишь, как это работает!       — Но нам нужно найти подходящий фильм, — деловито добавила Гермиона. — Что-нибудь с хорошим сюжетом и без лишних спецэффектов, чтобы не отвлекало от сути.       Люпин тихо сидел рядом с Джин. Его взгляд был внимательным, но не навязчивым. Он не вмешивался в разговоры, но был рядом, наблюдая за ней с тихим интересом. Он видел, как та пыталась найти свой путь в этом новом мире, и чувствовал, как тяжело ей это даётся.       Сириус с улыбкой посмотрел на Римуса. Тот просто сидел и наблюдал за Джин, и в его взгляде была такая нежность и гордость, что Сириус на мгновение забыл обо всём.       Артур отреагировал первым. Он поднялся со своего места неспеша, но с такой внутренней твёрдостью, что даже шум вилки, упавшей на тарелку Джорджа, прозвучал неуместно.       — Гарри, — спокойно, но очень твёрдо произнёс он, — ты не имеешь права так говорить. Ни в этом доме, ни где бы то ни было. Это не обсуждается.       Гарри в ответ только стиснул челюсть.       Сириус поднялся следом, так медленно, будто каждое размеренное движение сдерживало его гнев. Голос мужчины звучал ниже обычного, тише, и от этого только опаснее:       — Гарри, если ты думаешь, что у тебя есть хоть малейшее право указывать здесь, как жить, я напомню: этот дом мой. Не стоит испытывать моё терпение. Поверь, тебе это не понравится.       Близнецы замерли, будто превратились в статуи: у Фреда на полпути ко рту застыла ложка, а Джордж даже не моргнул. Джинни с ужасом смотрела то на Гарри, то на Джин, и её пальцы сжали край скатерти. Рон быстро опустил глаза в тарелку, будто хотел исчезнуть. Перси сидел с каменным лицом, но по его сжатым губам было видно — он изо всех сил пытается не высказать вслух то, что крутится у него в голове. Тонкс медленно мотала головой, явно разочарованная.       А Люпин, до этого сидевший с тяжёлым взглядом, заговорил. Его голос звучал спокойно, почти мягко — и оттого пробирал до костей:       — Гарри, я понимаю, что ты зол. И, возможно, не только на неё. — Он наклонился вперёд, опираясь локтями на стол. — Но если ты думаешь, что праведный гнев освобождает тебя от ответственности за слова, ты ошибаешься. Ты не один. Это не поле битвы. Здесь — люди. Живые, уставшие, пострадавшие. Включая тебя самого. Так что сейчас… просто присядь.       Гарри молча смотрел на Люпина, и в его лице будто боролись ярость и стыд.       И вот тогда Гермиона не выдержала. Она резко встала, развернулась и, не раздумывая, как следует стукнула Гарри по плечу.       — О, прекрати уже! Ты совсем с ума сошёл? — Её голос был таким громким и яростным, что все в комнате обернулись. — Ты ведь не знаешь, что с ней происходит! А, может, ты только что решил быть мракоборцем на выходных? Остановись! Я не понимаю, что с тобой, но ты не можешь так себя вести. Ты знаешь, через что мы прошли и, Мерлин знает, через что ещё придётся. Мы не можем ссориться из-за этого.       В комнате воцарилась звенящая тишина. Джин не пошевелилась. И только Артур, по-прежнему стоявший у стола, тихо произнёс:       — Джин, ты можешь оставаться здесь столько, сколько потребуется. И никому больше этого решать не дано.       Слова эти прозвучали не громче шороха, но в них было столько силы, что никто не посмел возразить.       Но тут Сириус посмотрел на Джин и с улыбкой добавил:       — Я же тебе говорил, это надо видеть, — его голос был почти тёплым, несмотря на накал страстей. — Наша семья, когда не убивает друг друга, вполне способна защищать. Если у нас всё получится, ты сможешь почувствовать, каково это — быть среди своих.       — Джин, не обращай на него внимание, — с твёрдой уверенностью в голосе добавил Рон. — Ты извини за всё, что он сказал. Он был не прав. Сказал это, не подумав. Но это не оправдание. Никто из нас не может заставить его взять свои слова обратно, но мы здесь. И мы все на твоей стороне.       Близнецы, не упустив момента, чтобы добавить немного веселья, подскочили к Джин с заговорщицкими улыбками. Один из них — кажется, Джордж — торжественно держал в руках коробочку, перевязанную пестрой лентой.       — Ну что, мисс Тьма и Тайна, — начал он с преувеличенной серьёзностью, — у нас тут экстренный рождественский подарок. Он может быть шокирующим.       — Или волшебным. — Продолжил Фред.       — Или и тем и другим. — Сказали они вместе.       — Но в основном — идиотским, — вставил Фред.       — Но по-своему гениальным. Как мы. — Закончил Джордж.       — Это для тебя, — сказали близнецы с хитрыми ухмылками.       Девушка осторожно открыла коробку и достала оттуда пару носков с лицом Снейпа, которое меняло выражение с «презрение» на «отвращение».       — Спасибо, — тихо сказала Джин, не отрывая взгляд от носков. — А почему именно Снейп? Или вы знали, что он — мой крёстный?       Все замерли. Близнецы ошарашенно переглянулись, и их лица стали белее, чем снег. В этот момент было ясно, что они не только перешли все границы, но и что за это теперь им точно влетит.       Но вместо этого Джин вдруг рассмеялась. Её смех, сначала тихий, быстро наполнил комнату, разгоняя напряжение.       — Снейп на моих носках! — рассмеялась Джин, рассматривая подарок. — Теперь я буду точно знать, что моя совесть всегда со мной.       — Я знал, что это сработает. Если кто и может растопить лёд, так это пара носков с кислой рожей Северуса. — Провозгласил Фред.       Люпин лишь чуть улыбнулся, не сводя взгляда с Джин.       Общий смех разрядил сгустившуюся атмосферу, и вскоре все начали перебираться из-за стола в гостиную. Фред и Джордж, продолжая подшучивать над носками со Снейпом, вошли первыми. За ними следом шли остальные. Джин, держась поближе к Сириусу, который всё ещё смотрел на неё с задумчивой улыбкой, с любопытством осматривала гостиную, где огонь уютно потрескивал в камине, отбрасывая тёплые тени на стены.       Когда девушка немного расслабилась, Сириус, будто между делом, плеснул что-то ей в чашку. Он сделал это так ловко, что движение осталось почти незамеченным.       — Что это? — спросила она, осторожно принюхиваясь. В её глазах мелькнула тень подозрения.       — Травяной чай с душой, — спокойно ответил он. — Для того, чтобы быстро согреться. Секретный ингредиент — пиратство.       Она сделала глоток. Горло обожгло, но тут же по груди разлилось тепло. Джин сдержала кашель, но посмотрела на него уже без тени добродушия. — Это был ром? — Не просто ром. Ром из кладовки Тича. Сам его доставал. Риск был велик, знаешь ли.       — Признаюсь, ты удивил меня, Блэк, — сказала она, и в её голосе не было угрозы, только слабый, едва уловимый отблеск иронии.       — Я на этом специализируюсь, — Сириус подмигнул. Он всегда был готов к игре, особенно когда ставки были высоки.       Люпин всё это время наблюдал со стороны. Молча. Он взял свою чашку, сделал глоток и тихо покачал головой.       — Я видел, — произнёс он, не отводя взгляда от Сириуса.       — Я не сомневался, что ты видел, — Блэк пожал плечами. — Но ведь она улыбнулась. Почти. За это можно и пропустить порицание.       Люпин слегка склонил голову, окинув взглядом Джин. Её щёки чуть раскраснелись, в глазах было меньше напряжённости. Он не сказал ни слова, только сделал ещё один глоток. Это было его молчаливое согласие.       — Ещё одну чашечку? — спросил Сириус, снова наклонившись к Джин.       — Давай, — ответила она. — Но только одну.       — Слово Мародёра.       Джин откинулась на спинку дивана, медленно покачивая янтарную жидкость в своей чашке. Чистый ром позволил немного расслабиться, потерять бдительность и прожить этот вечер. Но хрупкий момент нарушила Джинни. Она втиснулась между Сириусом и Джин.       — Эй! — воскликнул Сириус, едва не выронив бутылку.       — Я тут подумала, — решительно начала она, игнорируя его протест, — сейчас самое время для фильма.       Джин взглянула на Люпина, который сидел напротив и будто не замечал ничего, покосилась на Сириуса, потом на каждого сидящего в гостиной, однако всем словно и дела не было до этого. Лишь Гермиона и Тонкс с энтузиазмом ждали, как она отреагирует. В глазах Джин ещё светилась искра от выпитого рома, а взгляд был чуть более отрешённым, чем обычно. Римус, оказывается, наблюдавший за всем, лишь слегка усмехнулся в свою чашку.       — Всё, хватит, — сказала Тонкс, резко вставая и хлопая ладонями. — Мы официально забираем Джин в распоряжение женского фронта!       — Без права возврата до конца фильма, — добавила Гермиона, поднимаясь следом.       — Протокол 12-Б: «Срочная терапия через маггловские методы», — подхватила Джинни, подходя к Джин и протягивая ей руку.       Джин подняла на них глаза. Три девушки — живые, яркие, уверенные — смотрели на неё с заговорщицкой решимостью.       — Куда? — спросила она хрипло.       — В малый зал, — ответила Гермиона. — Мы поставили там телевизор.       Сириус, поднимая взгляд на девушек, бросил:       — Разрешаю. Но только если меня позовут на вторую часть этой закрытой вечеринки.       — Договорились, — подмигнула Тонкс.       Джин молча поднялась и позволила себя увести. Через несколько шагов она почувствовала, как Тонкс приобняла её за плечи — не давя, но чтобы было понятно: ты не одна. Джин не отстранилась, но и не откликнулась.       Малый зал был едва освещён: гирляндами, свисающими с книжных полок, и мягким светом камина. Воздух пах хвоей и корицей — казалось, он сам шептал: «Рождество». На полу — море подушек и два огромных пледа. Тонкс, размахивая палочкой, погасила верхний свет, оставив только мерцание огней.       — Так. Сначала — усадить гостью! — бодро скомандовала Джинни и подтолкнула Джин к дивану.       — Надеюсь, здесь не проводят допросы перед камином, — пробормотала Джин, но села.       Гермиона тут же накинула на неё толстый вязаный плед.       — Ещё немного, и ты зашипишь, как кошка в ванной, — заметила Тонкс, устраиваясь рядом на мягком ковре. Она взяла одну из подушек и обняла её, словно это был старый друг.       — Прекрасно, — отозвалась Джин сухо. — Меня впервые называют кошкой. Обычно — змеёй или проклятием рода.       — Ну, всё зависит от угла освещения, — подмигнула Джинни и направилась к выходу. — Сейчас вернусь. Без праздничных запасов кино не считается.       Она исчезла за дверью, и издали послышался стук посуды, всплеск воды и шёпот её чар. Джин молчала, уставившись на трескающие в камине поленья. Гермиона с Тонкс тихо перекинулись парой фраз.       Через несколько минут Джинни вернулась с подносом, парящим в воздухе перед ней. На нём: кружки с густым какао и горячим шоколадом, покрытые шапками взбитых сливок с маленькими зефирками; миска с мандаринами; тарелки с пряниками, шоколадными батончиками, тыквенным печеньем в форме оленей и звёзд и сливочной помадкой.       — Рождественское вооружение — в наличии! — с торжеством заявила Джинни, расставляя угощения. — Джин, держи. Ты у нас тут как старшая богиня хаоса. Начинай».       Она вручила ей кружку. Джин осторожно приняла её в руки, будто боясь расплескать.       — Что это?       — Какао. Слишком сладкое, слишком горячее, слишком праздничное. Всё как ты не любишь, — с улыбкой сказала Джинни.       — Идеально, — отозвалась Джин, обвивая кружку ладонями. — Теперь мне осталось только поджечь ёлку и сбежать в закат.       Тонкс прыснула от смеха, бросив в Джин мягкую подушку. Гермиона, свернувшись на другом краю дивана, негромко сказала:       — Ты можешь не шутить, если не хочется. Просто побудь с нами. Нам приятно, что ты здесь.       — Я стараюсь, — ответила Джин. — Но у меня плохо получается быть частью… чего-то.       — Значит, мы будем твоим «чем-то», пока не надоест, — подмигнула Тонкс.       Джин слегка склонила голову. Она не улыбнулась, но будто на секунду перестала быть такой холодной.       — Спасибо, — прошептала она и отпила немного какао. — Слишком сладкое, слишком горячее… — и, впервые за весь вечер, незаметно усмехнулась.       — Итак, — бодро заявила Гермиона, — нужно выбрать, с чего начнём. Я бы предложила что-то со смыслом, например…       — Нет, только не лекция с экрана, — перебила Тонкс. — Я за экшн. Или комедию. Или хотя бы боевик с нормальным саундтреком!       — Саундтрек — это не критерий качества, — фыркнула Гермиона.       — Девочки, — вмешалась Джинни, кидая подушку в сторону. — Вы подошли к этому моменту так серьёзно, словно готовите Джин не к её первому просмотру фильма, а к потере девственности.       Тонкс захохотала. Гермиона покраснела и закатила глаза.       — Ну серьёзно! Это же просто кино. Не понравится — выкинем из головы. Перемотаем. Сделаем вид, что это была… репетиция.       — Как поцелуй с Дином Томасом, — пробормотала Гермиона сквозь зубы, и все три рассмеялись.       Джин слушала, будто сквозь вату. Слова доходили до неё, но смысл — нет. Смех звучал отдалённо, как будто он происходил где-то глубоко под водой. И всё же — она сидела здесь. С ними.       — Сейчас канун Рождества, — продолжила Джинни, уже уверенно нажимая на кнопки пульта, — и мы обязаны посмотреть «Один дома». Потому что так велит маггловская традиция, здравый смысл и я.       — Да здравствует домашний терроризм во имя духа праздника, — хмыкнула Тонкс.       И когда экран загорелся, и заиграла знакомая мелодия, Джин устроилась на подушках, кутаясь в плед, и позволила себе забыть, хоть на полтора часа, что где-то в тишине сидит озлобленный Поттер, что внутри неё пусто, а снаружи — всё ещё идёт война.       — Нет, нет, вот теперь смотри внимательно! — Джинни, заворожённо уставившись в экран телевизора, ткнула пальцем в сторону мигающего изображения. — Сейчас он поскользнётся на пироге, упадёт в бассейн и… бум! — Раздался плеск и дружный хохот.       — Это что, комедия? — Джин сидела между Джинни и Тонкс, сжимая в руках тёплую кружку. Она то и дело бросала взгляд на странную коробку с картинками, где мужчины в нелепых костюмах пытались ограбить дом и вечно попадали в беду.       — Маггловское кино — полностью бесполезное волшебство, но веселое. — С энтузиазмом ответила Тонкс.       — Это… это очень странно, — сказала Джин, но уголки её губ всё-таки дрогнули. — Он только что ударился об утку?       — Это был гусь, — с серьёзным видом поправила Джинни. — Утка в другой сцене.       Сириус, устроившийся на полу с подушкой под спиной, наливал себе очередной бокал ром и лениво махнул рукой:       — У нас тут рождественская школа жизни, дорогуша. Гусь, утка, грабители и алкоголь. Самое то, чтобы забыть о Тёмном Лорде.       Он оглядел комнату, вытянул руку и плеснул немного в кружку Джин.       — Сириус! — с укором сказала Молли, входя с подносом пирогов. — Ты опять наливаешь ей? Ей ещё нет двадцати одного!       — А я не спрашивал, сколько. Я просто хотел, чтобы ей было теплее, — с наигранной невинностью отозвался он. — Чисто лечебные цели, мадам.       — Ещё чуть-чуть, и ты пойдёшь лечить спину от заклятия, — буркнула Молли, но сдержала улыбку.       — Хочешь, я налью и тебе? — подмигнул он ей.       — Только попробуй, — отрезала она.       — Кстати, — сказал Сириус, откидываясь назад. — Если ты думаешь, что магглы не способны на идиотизм, просто подожди сцену с лестницей. Поверь мне, это будет шедевр.       — Ты наизусть знаешь весь фильм? — спросила Джин с любопытством.       — Я видел его раз пять. Местами кажется, что это хроники моей юности.       — Только с меньшим количеством арестов, — вставил Люпин, который тоже присоединился к просмотру.       Сириус ухмыльнулся:       — Не будь таким занудой, Римус. У девочки пробуждается чувство юмора, не губи ростки надежды.       Телевизор трещал, комната наполнялась светом экрана, глухим хохотом, звоном чашек и запахом корицы. Где-то в углу ворчал Гарри, Гермиона нервно поглядывала на него, а близнецы гонялись за крылатым мини-пудингом, который кто-то заколдовал.       Но Джин впервые за долгое время чувствовала: она здесь.       И когда Сириус снова протянул бутылку с тихим «Ну, за гуся», она не отказалась.       

***

      Дом, наконец, затих. Где-то наверху хлопнула дверь. Кто-то рассмеялся сквозь зевок. На кухне затихло позвякивание посуды, и даже Кикимер, ворчавший себе под нос в углу, наконец исчез в своём чулане. Только мягкий свет гирлянд ещё играл на стенах, отбрасывая красно-золотые блики на старую, потемневшую мебель. Запах хвои, пряностей и старой пыли наполнял воздух до самого потолка.       Джин стояла перед наряженной елью. Гирлянды сверкали кричащими цветами, словно кто-то бессильно спорил над каждой веткой. На ёлке красовались блестящие шары, детские ангелочки и несколько ярких маггловских безделушек, а вместо звезды на макушке торчала старая ведьмина шляпа. Всё выглядело неправильно — нелепо и забавно. Но в этой беспорядочной праздничной эклектике было что-то трогательное.       Ветви дерева искрились в свете лампочек, словно кто-то запутал в иголках мириады звёзд. Джин шагнула вперёд и коснулась ветки — тонкие иглы нежно укололи ладонь, заставляя ощутить живую боль. Сердце дрогнуло в груди — жалость к себе, казалось, была последним тёплым чувством, которое ей осталось.       — Не спится? — зазвучал тёплый голос у неё за спиной.       Она не вздрогнула. Медленно обернулась. В полутьме комнаты стоял он. Люпин. Снова такой же — сливающийся с тенями, бесшумный, словно рассвет после бури. Когда он поднял на неё взгляд, в его глазах по-прежнему таилось столько тепла, что в улыбке не было нужды.       — Слишком тихо, — сухо сказала Джин, не сводя глаз с мерцающего дерева. — А внутри… может быть, слишком громко.       Люпин кивнул, а потом тихо ответил:       — Праздники умеют так действовать: вытаскивают наружу то, что мы весь год прятали.       — Да уж, прямо в яблочко, — усмехнулась Джин, голос прозвучал иронично, но без злости. — Вы настоящий знаток душевных ран.       Люпин вздохнул и пожал плечами.       — Видимо, это следствие возраста и хронической усталости, — ответил он спокойно.       Между ними повисло молчание. Оно не давило, а свалило их в какой-то тёплый полумрак, словно мягкий плед, незаметно накинутый в темноте.       — Знаете… — начала Джин тихо, всё ещё глядя на игрушки, висящие на ёлке. — В детстве у нас никогда не было ёлки. Отцу казалось, это маггловские глупости, а мама считала пустой тратой времени. У нас были просто несколько хвойных веток, по праздникам… А я всего лишь хотела, чтобы хоть что-нибудь было как у всех. — Девушка замолчала, впервые за долгое время голос дрогнул от эмоций, и на губах невольно появилась потерянная улыбка. — Мне хотелось верить, что это по-настоящему.       Люпин смотрел на неё без осуждения и без жалости. Просто смотрел. И видел её.       — Теперь всё именно так, — прошептал он.       Она медленно опустилась на пушистый ковёр у основания ёлки, поджав ноги. Люпин сел рядом — не слишком близко, но рядом. Достаточно, чтобы она почувствовала чьё-то тепло рядом, и одновременно — иметь возможность встать и уйти, если решит.       — Думаете… они мне когда-нибудь простят? — спросила Джин тихо. Говорила она неуверенно, будто не очень-то рассчитывала на ответ.       — Думаю… — начал он, осторожно подбирая слова, словно выкладывая крохотные осколки, — тебе сначала нужно простить себя. А потом уже решать, кто из них заслуживает твоего ожидания прощения.       Она некоторое время молчала, не решаясь взглянуть на него. Её взгляд скользил по маленькой стеклянной ёлочной игрушке с трещиной — в её искривлённом отражении танцевали огоньки гирлянд.       — Блэк дал мне ром… Много. — Вдруг произнесла она, словно камень бросили в спокойную воду.       — Я видел, — отозвался Люпин.       — И даже не попытались остановить?       — Он умеет чувствовать, когда человеку нужно забыть что-то… хоть на одну ночь, — ответил Люпин.       Она едва заметно усмехнулась, не фальшиво, а по привычке, будто пыталась вспомнить, как это — смеяться по-настоящему. Глаза её стали влажными, но слёз не было.       — И что? Думаете, мне это помогло? — спросила Джин иронично, продолжая играть глазами с мигающими огоньками на шарике.       Люпин молчал. Медленно поднял руку и нежно отодвинул прядь волос с её щеки. Жест был осторожный, заботливый.       — Всё ещё больно?       Она тяжело кивнула. Глубокий, едва слышный кивок, голова слегка опустилась. Люпин снова промолчал, даже не стал говорить «пройдёт» или «ты не одна». Он знал: слова бесполезны. Вместо этого он просто остался рядом. У ели, в мерцании огоньков, в этом старом доме, где за стенами всё ещё спали чужие люди — но от которых остались лишь слабые тени, постепенно превращавшиеся в новую семью.       В ту ночь, впервые после того жуткого ритуала, что сделал её неузнаваемой, Джин позволила себе тихо поверить — не в чудо, не в прощение, даже не в покой. А лишь в то, что, может быть… выжить и не потерять себя всё-таки возможно.