в расчёте

Ночь в Суне жаркая и липкая. Гаара не может спать в комнате, в которой все детство его поджидал Шукаку. Маленьких детей пугают монстрами под кроватью, но монстр Гаары всё это время был намного ближе, чем под кроватью — в его голове, сознании и подсознании. Шукаку давно нет, но стены его комнаты в мелких царапинах. В несмываемых засечках. Гаара оставляет их каждый раз, когда первые лучи знойного солнца касаются пола его комнаты. Каждую ночь. Спальня Казекаге — полупустая келья. С определением на пост Казекаге Темари несколько раз предлагала найти более подходящую комнату, без изрезанных стен и выцветшего пола, но Гаара всегда отказывается. Ему нравится, когда дом выглядит так же, как его хозяин. Под потолком висят бумажные журавли. Гаара тянет руку вверх, но дотянуться не может. Журавли должны быть в небе. Их сон тревожит налетевший порыв ветра; Гаара даже не дёргается. Со стороны он, наверное, похож на Спящую красавицу, сложившую руки на груди и в обмане полуприкрывшую тяжёлые веки — но вряд ли кто-нибудь сможет снять проклятие. Гаара не живёт в сказке. — Привет, Казекаге, — шёпот раздается так громко, что Гаара вздрагивает. Бумажные журавлики снова беспокойно хлопают крыльями. На перилах балкона тёмный силуэт, Гаара может различить только длинные волосы и высокий хвост, разливающийся золотом по плечам. — Здесь тесно, — глаза Дейдары во тьме искрятся как взрывчатка, грозят подорваться тут же, унеся Гаару с собой, как Персефону Аид. Гаара сидит, приподнявшись на локтях, и ничего не может сказать в свое оправдание: нукенин слишком близко и слишком нагло, чтобы можно было о чем-то думать. — Ты неразговорчивый, м, — Гаара ведёт плечом, и гость почему-то тянется за этим жестом, провожает его взглядом. Теряет мысль, молчит. Морщина на его лбу разглаживается; кажется, ещё чуть-чуть, и Дейдара ляжет подле Цербером сторожить его сон. Гаара знает всех жителей по именам, но никогда не запоминает их лиц. Ему кажется, лицо лживо, скрывает то, что хочется обнажить, за слоем пустых эмоций. Имя всегда ключ к основе, предназначению, ориентироваться надо на него. Гаара руководствуется собственным опытом. Но если бы Дейдара сменил имя четыре раза, если бы сделал поддельные документы своими настоящими — Гаара бы вспомнил его спустя год или декаду; у Дейдары слишком живое лицо, намного живее, чем все сказанные им слова. И сейчас в одном движении его ресниц, в едва дрогнувших губах Гаара читает, что он здесь не по собственному желанию. — Мне приказали тебя убить, м. Разгадка откидывает на подушки тяжёлым касанием. На потолке в созвездия выстраиваются крупицы проникающего в комнату света. — Перережешь мне горло? — у Гаары голос сухой. Иссохший. Пустой. Приказ есть приказ. Отступнику не важны человеческие жизни, тем более жизнь Казекаге. Казекаге — не человек. Дейдара замирает посередине комнаты и кажется столпом, отделяющим вечную улицу от узкой комнатной клетки. Молчит слишком долго, чтобы можно было перевести на него взгляд, и понять — не решится. — Хм, нет, — Дейдара цепляет улыбку ниточками за уши, и это выглядит так притворно, что Гаара смотрит сквозь. Его шаги высчитывают миллиметры до кровати. Один. Два. Гаара не шевелится, прикрывает глаза, старается сделать так, чтобы веки на дрожали. Холодеют пальцы — и он уже рядом, дышит ребристо. Три. Дыхание Гаары ровное. Как пульс покойника. Четыре. «Ты красивый» остаётся между строк и вздохов; Гаара чуть блаженно улыбается, давая добро на совершение приговора. Он был бесхребетным, и должен понести наказание. Пальцы Дейдары с трепетом прикасаются к шее; Гаара вздрагивает, но нукенин не смеётся. Не иронизирует. Его ладонь холодная от уличной ночи и ветра, контрастирует с распалённой кожей. Прислоняется сначала двумя, успокаивая сонную артерию медленными движениями, потом четырьмя; большим проводит по горлу вниз, к ключицам. Гаара приоткрывает глаза — Дейдара жадный до касаний. И жуть какой трепетный. — Не медли, — сталь не продаётся в виде порошка. Гаара не любит, когда с ним играют. Особенно в его постели в незаконный час. Дейдара в ответ ничего не тянет, он заворожён, завлечён в игру, как котёнок клубком нитей. Подушечки пальцев едва вдавливаются в кожу, едва перекрывают трахею; дышать можно, но чуть тяжело. Шов на его руке давит точно на адамово яблоко. Гаара поднимает взгляд, убеждаясь в его намерениях. Кислорода начинает не хватать очень скоро — бьёт в голову и темнеет в глазах. Будто окосел и заснул разом. Гаара цепляется губами за воздух, крепче сжимает ладони, чтобы не потянуться к горлу, не начать протестовать. Дейдара молчит. Его молчание пугает. Под глазами начинают идти круги. — Прости, — говорит он, проводя пальцами по рёбрам трахеи, и его голос растворяется в оглушительном доступе кислорода. Плечи Гаары мелко дрожат. Кожа на шее горит. Горячие следы режет холодным сквозняком. — Прости, — громче. Гаара прикрывает глаза, его грудь поднимается высоко, спеша вернуть все то, что собиралась отдать. — Мы квиты, — его силуэт на перилах яркий. Для Гаары теперь всё яркое. Он лежит высоко на подушках, вдавленный в них одной рукой, и смотрит, перекатив голову на плечо, как красиво у нукенина изгибается спина, когда он сидит на краю. — М. Он исчезает так же незаметно, как и пришел. Гаара во тьме улыбается. 2/2