Фарамир, сын Гондора

…О милый сын Эдгар, Ты — ярости отца безумной жертва! Дожить бы, чтоб тебя я мог коснуться, — Я б снова зрячим стал! ~Король Лир~ Уильям Шекспир       Освещаемая солнцем Белая Башня сияла, подобно золотому шпилю. Стражи ее продолжали нести свой неусыпный караул: их острые взгляды были обращены на Восток, на серые руины Осгилиата и сверкающий в солнечном свете Андуин, и дальше — на темнеющие леса Итилиена. Немногое могли сказать они об ужасах битвы минувшей ночи: река не окрасилась в красный цвет, как говорилось в преданиях старины, и дым от огня не поднимался в пылающее небо. Лишь человек с обостренным чувством мог разглядеть кружащих над городом черных воронов и уловить в застывшем воздухе слабые крики падальщиков.       В королевской зале сыновья Денетора преклонили колено перед отцом. Покрытые пылью с дороги, они поднялись по его жесту и стояли в ожидании. Ибо здесь, в этом большом зале, они были воинами под его командованием, и они не могли говорить, пока Наместник не дозволит им.       Долго Денетор молчал. Он оглядел их своими темными глазами, задержавшись на открытом, полном тревоги взгляде старшего сына, на его побитых доспехах, на беспокойном движении его пальцев по рукояти меча; затем — на неестественно спокойной фигуре младшего сына и на его измученном настороженном лице.       Однажды Митрандир сказал, что он играет на своих сыновьях, как на лютне. Он вспомнил эти слова с горечью, как и последовавшие за ними. Ибо ни одному человеку, ни одному мудрецу не дозволено было указывать ему, как ему обходиться с собственными сыновьями. В конце концов, разве это были не его дети? И разве они не должны были подчиняться его воле, воле их отца и Правителя Гондора? Его руки — руки воина — сомкнулись вокруг белого жезла наместника.       Мрачный взгляд его остановился на младшем сыне.       — Где твои люди сейчас?       Молчание. На мгновение взгляды братьев встретились. Но этого короткого мгновения хватило, чтобы Денетор прочел в них удивление, глубокое беспокойство, вину.       — Отвечай мне, Капитан Фарамир. Не оборачивайся на брата!       Вспыхнув, Боромир сделал шаг вперед, и шпоры его звенели по каменному полу. Как всегда, Боромир. Пламя гнева зажглось в его сердце.       — Отец, я, как главнокомандующий, прошу дозволения говорить за нас обоих…       — Молчи, Боромир, пока я не приказал тебе говорить! Я услышу ответ от твоего брата. Отвечай мне, Капитан Фарамир, и немедленно.       — Отец!       Положив руку на плечо брата, Фарамир покачал головой. У него был вид человека, отправлявшегося на битву: острый взгляд, спокойная сосредоточенность. Но за всем этим было что-то еще. И Боромир, знавший своего брата лучше, чем кто-либо, глубоко вздохнул и замолчал.       Его голос был спокойным и тихим:       — Они в Осгилиате, отец; где они должны быть?       — Значит, ты оставил Итилиен врагу? Скажи мне, кто сейчас охраняет наши границы, кроме падальщиков?       На мгновение Фарамир задержался с ответом. Солнце, светившее через высокие окна, тронуло золотом его волосы. Три дня назад это же солнце согревало его и приносило ему утешение в Итилиене. Теперь же его тело охватил холод, и он устал, очень устал. Что он мог ответить, кроме правды?       — Я отозвал всех в Осгилиат, чтобы укрепить город против врага. Они выдержали тяжелое сражение, мой Лорд, и понесли большие потери. Им нужно набраться сил, прежде чем те, кто в состоянии отправиться в Итилиен, вернутся туда.       — Вот как. И правда, добрый и заботливый капитан, позволяющий своим людям отдыхать и спать, пока границы остаются без охраны. Но это еще не все.       Голос Денетора был тихим — тихим, подобно шепоту легкого ветра за день до начала шторма.       — Твои люди — наши глаза и уши на границе. Как могло случиться, что силы врага зашли так далеко незамеченными, в самое сердце Итилиена?       Денетор медленно поднялся на ноги, и их глаза встретились — голубые и серые, — и долго смотрели они друг на друга. Фарамир молчал. Лишь пальцы его рук сжались в кулаки, и каждая черта его изможденного лица напряглась. Так было всегда.       — Я отправил тебя в Хеннет Аннун не для того, чтобы ты прятался в пещерах, подобно червю, пока орки свободно разгуливают по нашим землям. Мне кажется, Капитан Фарамир, тебе нужно многое объяснить мне.       И потом разразилась буря. Белый жезл с грохотом ударился о каменный пол у его ног       — Отвечай мне!       Боромир не выдержал и встал между ними:       — Отец, в этом нет его вины!       — Нет? — Его голос сотрясался от ярости. — Тогда объясни мне, Боромир, почему весть о наступлении врага достигла Осгилиата так поздно?       Они стояли близко, отец и сын. Так близко, что Боромир видел черную ярость в глазах отца; горький гнев, настолько неумолимый и ужасающий, что на мгновение его будто сковало. В звенящей тишине они услышали резкий вздох позади них. Боромир отвел взгляд.       — Я не знаю.       — Фарамир.       Стало холоднее, несмотря на солнце, и его рана снова кровоточила. Он чувствовал теплую влажность сочащейся крови, но ее скрывало кожаное обмундирование и темный потрепанный плащ, покрывавший его плечи. Каким-то образом он нашел в себе силы подойти к Боромиру и встретил сострадание, стыд и гнев в его глазах.       Обратив лицо к отцу, он ответил достаточно твердым голосом, несмотря на нарастающую дурноту, поднимающуюся в его горле:       — У меня нет другого ответа, чем тот, что дал мой брат. Я могу лишь предположить, что они пришли тайными путями, неведомыми нам, или же что им потворствовало черное искусство врага, ибо наши разведчики не вернулись.       — Так значит, ты признаешь, что ответственность за поражение лежит на тебе?       И Наместник спустился с пьедестала. Он был высоким — выше своих сыновей — и теперь, когда он смотрел на Фарамира, освещаемый лучами солнца, он казался великим королем Нуменора в зените славы. Мало кто мог вынести взгляд Денетора, не отворачиваясь, ибо взгляд его был суров и проницателен, и, казалось, мог прочесть самые сокровенные тайны в сердцах людей.       И все же Фарамир никогда не отводил взгляд: ни в детстве, ни теперь. Долго между ними бушевала беззвучная битва, как это часто бывало, и Боромир тревожно вслушивался в звенящую тишину, зная, что ему нет места в этом поединке между его отцом и братом. Он никогда не переставал удивляться, из каких глубин своего кроткого духа его брат черпал это бесконечное мужество. Не слова Фарамира приводили их отца в ярость, но это тихое сопротивление, сосредоточенное в его напряженных руках и глазах, непоколебимое, как гора. А Денетор не терпел неповиновения.       Глубоко вздохнув, Фарамир спокойно ответил:       — Нет. Это было не в моих силах, и не в силах моих людей. И все же я принимаю вину на себя, если мой Лорд желает этого, и понесу за нее наказание, каким бы оно ни было. Пусть гнев твой падет лишь на меня, обойдя других стороной.       На мгновение показалось, что Денетор ударит его. Его суровое лицо дрогнуло, а рука с огромным перстнем сжалась в кулак до дрожи.       — Ты горд, Капитан Фарамир. Вечно ты облачаешься в мантию благородства и мудрости, но твоя гордость ведет тебя по ложному пути!       Фарамир молчал.       — Это то, чему ты научился у мудреца, у Митрандира? Если это так, то я сожалею о том дне, когда нога его ступила в этот город! Давно завладел он твоим сердцем, а теперь заставляет тебя идти против собственного рода!       — Он научил меня многому, мой Лорд, но мудрости и благородству я учился у преданий старины, и у других, кто сейчас противостоит врагу, пусть и ничтожно их сопротивление против сил Мордора. — Он остановился на мгновение, и в голосе его зазвучала горечь. — Знай же, мой Лорд, что Митрандир — друг мне и Гондору, и что ни разу не произнес он дурного слова ни о тебе, ни о моем роде.        — Неужели, — ответил Денетор. — Но сейчас не время для благородных деяний, Капитан Фарамир. Сила древних дней иссякла, и слава Гондора давно угасла. И мы должны бороться тем оружием, что дано нам. Не думай, что мне неведомы деяния твои в Итилиене, что мне неведомо, как ты поступаешь с врагом. Милосердию нет места в эти жестокие дни!       — Гондор слаб. — Продолжил он. — Еще одно поражение, и все может рухнуть. И что тогда? Ты позволишь свету этого города погаснуть навсегда, а остаткам нашего народа прятаться в норах, подобно проклятым существам, ползающим по земле? Ты позволишь языку нашего народа стать речью рабов, нашему величию и мудрости быть растоптанными и позабытыми? Помни об этом, капитан, прежде чем напрасно отправлять на смерть своих людей!       И вдруг самообладание покинуло Фарамира, и прежде, чем он успел сдержать себя, горячие слова вырвались из его груди:       — Ты думаешь, мои люди менее дороги мне, чем тебе? Они были моими людьми. Я любил их, мой Лорд, ибо они были мне отцами и братьями. Я бы отдал… — И вдруг от взгляда Денетора слова замерли у него горле.       Глаза, словно черный лед.       Внезапно силы покинули его, земля дрогнула под ногами, и высокий трон Денетора поплыл перед глазами. В отчаянии он обернулся на Боромира, как он часто делал в детстве, и взгляд между ними был подобен прикосновению.       — И что бы вы отдали, Капитан?       Медленно, он поднял взгляд на Денетора, чувствуя, как кровь продолжает сочиться из раны на его плече.       — Свою жизнь.       Позади него Боромир вскрикнул и шагнул вперед.       — Молчи, сын мой, дай ему закончить.       И Боромир, отвернувшись от отца, сурового и мрачного, как каменные статуи королей древних дней, обратил взгляд на брата, неподвижного и стройного, как копье, и умолк.       — Я вижу, что навлек на себя твой гнев, мой Лорд. — Он обнажил меч правой рукой и тяжело опустился на колено. Сверкающее острие его меча со звоном коснулось каменного пола. — Мне нечего предложить взамен крови павших, кроме данной мной клятвы. Если такова твоя воля, сегодня же вечером я отправлюсь в поле и упаду на меч. И за кровь будет заплачено кровью.       Долго Денетор молчал, созерцая склоненную голову своего младшего сына, и его тонкие, покрытые шрамами пальцы, сжимающие рукоять меча. Руки, которые достались ему от матери, как и его голубые глаза и светлые волосы. Странно, сколько оба его сына взяли от матери, и все же были такими разными. Он мрачно отогнал эту мысль.       — Отец, ты не позволишь ему сделать это! — Ослепленный яростью, Боромир встал между ними. — Вина лежит и на мне, ибо восточный берег находился под моим командованием. Это я отдал приказ разрушить мост. Если ты желаешь возложить вину на одного из нас, возложи ее на меня!       Денетор закрыл глаза и тихо, мрачно рассмеялся.       — Отойди, Боромир. Это не твоя битва. Твой брат взрослый муж, и должен вести свои битвы сам. Я прочел твое утреннее послание, и мне хорошо известно, на ком лежит вина. О, мне действительно известно это. Редко видел я такую несостоятельность с его стороны. — Он сделал паузу. — Но в этом нет твоей вины, Боромир.       — Нет моей вины? — воскликнул он с гневом.       Когда Денетор вновь открыл глаза, перед ним было измученное лицо его младшего сына, обращенное к нему.       — Твоей вины нет, Боромир. — Повторил он, сделав вид, что не понял вопроса.       Затем он медленно обошел вокруг своих сыновей, подобно хищной птице: один стоял, гордо выпрямившись, широко расставив ноги, второй — опустившись на колено, слегка подрагивая. Одеяние из собольего меха бесшумно стелилось по земле, ибо легка была поступь Денетора. Когда-то давно он был воином и станет им вновь, если встанет нужда.       — Какое благородство, Капитан Фарамир. Но мы стоим на пороге сумерек Нуменора, и время подобного благородства давно прошло. Оно кануло в небытие вместе с древним королем Эрнуром, когда он отправился в Минас Моргул, чтобы никогда не вернуться. Вложи свой меч в ножны. Я приказываю тебе жить. Живи, и пусть память о погибших по твоей вине преследует тебя, живи и помни их лица. Таким будет твое наказание.       Тишина.        — Теперь же поднимись и оставь нас. Я желаю говорить с твоим братом наедине.       Слова доходили до него сквозь сгущающийся туман и ледяными осколками вонзались в сердце: «Погибшие по твоей вине… Наказание… Живи и помни… Оставь нас…» Туман становился все гуще, и теперь он слышал лишь рокот крови в собственных ушах, и очертания зала стали тонуть в темноте. «Погибшие по твоей вине… Оставь нас… Помни… Вина…»       Он сам не знал, как, но он тяжело поднялся на ноги, — как старый, старый человек, — и он смутно видел, как Боромир потянулся ему навстречу сквозь тьму. Он отшатнулся от его рук, и каким-то образом его меч с ледяным лязгом вошел в ножны.       Он поклонился. Глаза Денетора горели подобно углям в сгущающейся тьме. «Это его битва…» Слова звенели, подобно колоколам, настигая его сквозь шум, бушующий в его ушах.       Нет, он не упадет, не сейчас, не на глазах у отца. Не на глазах у Боромира.       Он был на полпути к выходу из зала, когда кровь внезапно поднялась к его горлу и потоком прорвалась через бинты.       Отец и сын смотрели ему вслед. Его поступь казалась достаточно твердой, и Боромир медленно опустил руки. Они видели, как он резко остановился, покачнулся, упал на колени, и без единого звука опустился на каменный пол.       С криком Боромир бросился к брату, и звон его шпор отдавался эхом в каменном зале, подобно звону мечей. Фарамир неподвижно лежал в его руках, и ресницы его казались черными против мертвенной бледности его лица. Осторожно, Боромир развязал его плащ: рука, все еще сжимавшая раненое плечо, разжалась, обагренная кровью. Кровь была везде теперь: она была на руках Боромира, пропитала темную тунику Фарамира, разлилась большими пятнами по каменному полу. Не в состоянии произнести ни слова, Боромир крепко прижал брата к себе, готовый взвыть от горя и боли.       — В чем дело?       Он увидел Денетора, стоящего над ними с непроницаемым лицом.       Боромир глубоко вздохнул.       — Он был ранен во время отступления; мы вместе держали мост, пока рубили опоры и последние отряды переправлялись на западный берег. Затем мост рухнул, и гораздо позже я нашел его в одной из лодок, наполовину затопленной, — с мечом, все еще торчащим из его плеча, и с огромной раной на руке.       — Ты не говорил мне, что он ранен.       Денетор наклонился и непривычно бережным движением положил руку на бледный лоб младшего сына. Тень пробежала по его лицу.       — Он весь горит. Это глубокая рана, но не думаю, что смертельная. Он будет жить, но тебе лучше послать за целителем немедленно.       Боромир поднял голову: в его взгляде смешались горе и гнев.       — Я говорил тебе, отец, — ответил он глухим голосом. — Разве я не отправил послание утром? Но ты отослал моих людей прочь. Ты никогда не слушаешь. — Вдруг он почувствовал себя разбитым — будто усталость после ночной битвы в одночасье настигла его. Он покачал головой. — У него есть и другие раны, отец, и они — не деяние врага.       Денетор молча смотрел на сына, пока Боромир не отвел взгляд.       — Я скажу тебе это лишь один раз, и слушай внимательно, ибо я не повторю этого вновь. У каждого есть свои шрамы и раны, сокрытые от глаз, Боромир, но не всем дано нести их с мужеством. И этому должен научиться твой брат, или он не сын мне.       Молчание.       — Глаза Белой Башни еще не слепы. Я вижу многое, Боромир. И я видел сердце твоего брата насквозь — я знаю его качества, они ничтожны. Он слаб, а ты силен. Ты нужен Гондору. Ты нужен мне! Я знаю, кто ты, Боромир, ты — мой единственный истинный сын. Не позволяй глупости твоего брата встать между нами.       Долгое время Боромир смотрел на свои окровавленные руки, не в силах заговорить. Когда голос вернулся к нему, Денетор уже ушел, и братья были одни в огромном каменном зале.