Глава 3.3. Ночной гость
11 августа 2020 г., 00:45
Ночь была темной, но в Домах Исцеления, в окне комнаты с выходом в сад, горел свет. В комнате пахло целебными травами и летними цветами, но к их аромату примешивался острый запах крови. В этой комнате на узкой постели у окна лежал человек.
Его брат положил его меч и снаряжение на сундук; подле кровати стоял низкий стул, а на маленьком столике стояла лампа и были разложены бинты и расставлены сосуды с сильными ароматическими травами.
Сон никогда не приходил к нему легко, и даже сейчас он находился на грани между сном и явью. Обычно он просыпался от легкого прикосновения или тихого шепота, но сейчас, пылающий от жара и одурманенный травами, он не услышал, как открылась дверь. И он никогда не узнал о своем госте, ибо окаймленная соболиным мехом мантия, стелившаяся по полу за быстрыми беззвучными шагами, не издавала шороха.
Он опустился на низкий стул. Он не был удобным, но это был человек, мало заботившийся об удобствах тела. Он заметил, что даже во сне лицо его сына трудно было прочесть. Светлые волосы были влажными от пота, лицо пылало от лихорадки, но даже после всех этих лет сходство было очевидным — даже после того, как за двадцать лет ветер, дождь и открытое солнце обратили его юношеское лицо в мужское. Что-то было в его лице и в его глазах, когда они взирали на мир с добротой и состраданием, что каждый раз напоминало ему о ней.
Фарамир, ее истинный сын. Но ведь было в его лице что-то и от отца — что-то в этих сомкнутых губах, хранителях стольких тайн, разве нет?
Доброта, сострадание. Слабость.
Его изящные руки были покрыты шрамами после многих сражений; а здесь, между бровями, залегла глубокая линия постоянного беспокойства, и лицо несло следы долгой глубокой скорби.
«У него есть и другие раны, и они — не деяние врага».
И это было так. Ему не пришлось долго искать, чтобы найти его. Глубокий шрам, белеющий на покрасневшей от лихорадки коже, чуть ниже правого глаза. Этот шрам был нанесен его рукой, и он хорошо помнил это, ибо никогда до того дня он не поднимал руку на своих сыновей. И после того дня — никогда больше, ради нее.
Но сколько еще ран принял он на себя — не тело его, но душа?
В течение многих лет желал он подчинить этого своенравного сына своей воле. Он искусно использовал слова, острые, как клинок, и каждый раз ранил он своего упрямого младшего сына до крови. Он видел, как подрагивали его руки и вспыхивали глаза, как внезапно бледнело его лицо. Очень давно он понял, каким мощным оружием могут быть слова. И он так же хорошо знал, как беззащитен был Фарамир против чувства вины, всегда принимая его на себя. И он безжалостно пользовался этим. Там, где тело исцелялось, душа исцелиться не могла.
Он знал и мощь своего гнева. Сегодня, подобно шторму, срывающему покровы с лесов, он сорвал со своего сына уверенность, гордость и, наконец, достоинство. Это сломило бы любого.
И все же он не сломался.
Только лишь он был ранен гораздо глубже, чем кто-либо из них ожидал.
И теперь он лежал перед ним в своем беспокойном сне — его непреклонный, и все же такой ранимый сын. Слова срывались с его губ теперь, произносимые разбитым голосом, непохожим на его, и столько горя звучало в нем, что его отец ужаснулся.
Тихо слова его прокрадывались в полумрак: слова из ночных кошмаров и тяжелых воспоминаний, слова из наполовину забытых старых песен и легенд, исполненные такой тоски и раскаяния, что слезы выступили на глазах у Денетора. Но даже один, в полумраке, он не дал волю чувствам: слезы дрожали на его темных ресницах, как роса на краю листа, но не падали.
Теперь было поздно. Слишком поздно.
Слова отозвались эхом в его сердце, подобно погребальному колокольному звону. Давным-давно он потерял своего сына в тенях лесов Итилиена. И теперь между отцом и сыном разверзлись воды реки, широкой, как Андуин, и не осталось ни одного моста для переправы.
Там лежал его меч. Правителю не нужно было извлекать его из ножен, чтобы узнать, как прекрасен был его смертоносный клинок, ибо это был его дар сыну. Это был клинок следопыта — длинный, легкий и сверкающий; его покрытый зазубринами эфес и потрепанные ножны были украшены лебедем Дол Амрота, выгравированным золотом на коже. Она хотела бы этого.
Неужели двадцать лет прошло с тех пор, как он принес клятву — когда по лицу его текли, смешавшись, кровь и слезы, а глаза были точь-в-точь, как у нее?
«Здесь и сейчас приношу я клятву верно служить Гондору, его Правителю и Наместнику; говорить и молчать, действовать, приходить и уходить по его приказу, в нужде и в изобилии, в мире и на войне, в жизни и на пороге смерти, с этого часа и впредь, пока мой повелитель не освободит меня, или смерть не возьмет меня, или мир не прекратит свое существование. Так говорю я, Фарамир, сын Денетора, Правителя и Наместника Гондора».
И он ответил:
«И я, Денетор, сын Эктелиона, Правитель Гондора, Наместник Короля, принимаю твою клятву, и не забуду отплатить за верность любовью, за доблесть честью, за предательство — местью».
«Услышь же волю Правителя Гондора: отправляйся завтра же утром в Итилиен и оставайся там, пока я не прикажу тебе возвратиться».
Три года миновало, прежде чем он увидел своего сына вновь. Он ушел — одинокий юноша, изгнанный собственным отцом — и никогда уже не вернулся. Взрослый муж явился вместо него, все так же до боли напоминавший ее.
Кто я теперь для тебя, кроме как Наместник и Правитель Гондора? Разве не отец я тебе? И он вспомнил слова Фарамира, и они отозвались болью в его сердце.
«Я любил их, мой Лорд, ибо они были мне отцами и братьями».
И сердце его словно обратилось в камень. Медленно, он поднялся, молча глядя на своего сына, и на мгновение боль и воспоминания снова нахлынули на него.
Другое лицо, другое время и другое место. Как будто она все еще лежала там, с потускневшими от болезни золотистыми волосами и поблекшей красотой, ибо жизнь покидала ее.
Он резко вздохнул, и его дрожащая рука потянулась к ней. Финдуилас.
Вдруг он увидел, что не она, но другой лежал перед ним, и пальцы его сжались в кулак, и рука опустилась.
Он закрыл дверь, и ночная прохлада встретила его. Он не знал, как долго он простоял в саду: когда он поднял глаза, луна уже закатилась, и темный небосклон с бесчисленными звездами не принес ему утешения.
В окне все еще горела свеча.
Почему она умерла, а он жил?
