Фарамир, сын Гондора

В небе облако тает, Истощаются реки, И роса высыхает — Ты уходишь навеки. ~Дева озера (Песнь Третья)~ Вальтер Скотт       Они держали путь к реке — три всадника, одетых в черное, и следующие за ними стражи Белой Башни. Стояла ночь, но у них не было факелов, и ни луна, ни звезды не освещали им путь. Лишь Андуин пел свою нескончаемую песнь, да порывами налетал ветер.       И все же они легко нашли дорогу в темноте: они скакали по высокой траве, затем по дороге к берегу, где мягкая земля заглушала стук копыт. Оставив сопровождение позади, они направились к укромному месту у реки, где вдоль берега росли густой тростник, ольха и плакучая ива. Даже зоркий глаз врага не углядел бы здесь ничего, кроме теней от танца ивовых ветвей, колышущихся на ветру.       Так они делали каждый год в день ее смерти. Тридцать лет минуло с тех пор, как ее опустили в могилу у моря, и каждый год казалось, будто это было вчера. В тишине они спешились; сыновья последовали за отцом — три высокие тени в темноте. Ветер утих, и все смолкло, кроме шума стремительной реки и шелеста высокой травы, расступавшейся перед ними.       Молча стояли они под ивой, чьи темные ветви колыхались над быстрыми водами, подобно длинным волосам женщины, и Великая река, с плеском ударяясь о низкий берег, омывала ее темные корни.       Каждый держал в руках цветок водяной лилии, срезанный в пруду сада Домов Исцеления. В тот день, если приглядеться, можно было увидеть в этом пруду маленькую серебристую рыбку, мелькавшую среди плоских листьев, над которыми распустились цветы с острыми лепестками, тянувшимися к ясному летнему небу.       Отец повернулся к ним: лицо его было бледным в ночи.       — Боромир.       В ладонях Боромира вспыхнул огонек. Молча зажег он свечи, установленные в сердцевине каждого цветка: они загорелись, ярко светясь внутри цветков, и прожилки листьев потемнели, словно бы солнце озаряло их изнутри. Великая река унесет их в Бельфалас, три горящие звезды в море, и, быть может, она увидит их из своей одинокой могилы на утесе и поймет, что они все еще помнят ее.       Затем их отец вновь обернулся к Великой реке и тихим, сдержанным голосом произнес слова, что были старше даже королей Нуменора — слова, рожденные в дни рассвета мира: Подобен обломанной ветви я В водовороте жестоком судьбы потока, Подобен холодному снегу я В свирепом вихре сурового ветра рока. Ты уходишь туда, откуда не будет ответа — За круги мира, и мне вслед за тобой не пойти. Ступай же за этим благословенным светом, Через долгую ночь — туда, где солнце должно взойти.       Склонив головы, они опустили лилии в реку — отец, сын, и, наконец, третий, с золотистыми волосами и изящными руками. Река приняла их, и три мерцающих в ночи цветка закружились по течению, пока не исчезли, словно канув за пределы мира.       — Пора, — тяжело прозвучал голос Боромира. — Мы не можем задерживаться здесь.       Всю долгую дорогу назад они не произнесли ни слова: ни следуя по темной дороге, ни когда достигли освещенных светом факелов улиц, ведущих к Дому Наместников. На пороге их отец остановился и откинул капюшон с лица. Лицо его было суровым и бледным, а взгляд мрачным.       — Желаю вам доброй ночи. Боромир, завтра мы ещё поговорим о том, о чем говорили сегодня.       — Отец.       И снова он увидел, как его сыновья встретились взглядами, этот момент молчаливого единства.       — Я… Мы хотели бы поговорить с тобой сегодня, отец.       Он перевел пристальный взгляд с одного на другого: с затененного капюшоном лица старшего на младшего, и на его широко раскрытых бездонных глазах взгляд Денетора задержался надолго. Как бледен он был, и даже яркий свет факелов не придавал цвета его бескровным щекам. Как спокоен и неподвижен он был в своей простой темной тунике — так неподвижен, что, казалось, он и не дышал. Терпкий аромат вина долетел до него по ночному воздуху, и гнев и презрение, подобно шипам, пронзили его сердце.        — Что ж. Вы оба можете войти, я прикажу принести хлеба и вина, хотя, думаю, один из вас начал ночное веселье несколько раньше.       И с удовлетворением он заметил болезненный румянец, проступивший на щеках его сына.       Боромир тихо положил руку ему на плечо. Рука, тяжелая, как горе.       — О, отец, не сегодня! Ради нашей матери, оставь его в покое.       — Итак, что же это, что не может подождать до завтра?       Кабинет Наместника представлял собой небольшую комнату с высокими потолками и длинными узкими окнами, выходящими на восток, на темнеющие вдали холмы Итилиена. Боромир уже почти забыл, сколько там было книг: как много их было на длинном украшенном резьбой столе с ножками в форме когтистых орлиных лап и на высоких полках. Так было всегда, сколько он помнил. Он выбрал для себя низкую табуретку в углу, махнув брату на место поближе к огню. Как ярко горели его глаза в полумраке: глаза жаждущего человека, нашедшего воду. На мгновение Боромиру захотелось улыбнуться: его младший брат, воин-поэт. Удивительно, как некоторые вещи никогда не менялись.       — Это сон, отец.       — Сон? Твой сон, Боромир? — Наместник резко перевел взгляд с вина в своем кубке на старшего сына. — Как странно.        — Нет, наш сон.       Пауза, долгая, равная семи ударам сердца. Фарамир протянул руки к огню через каминную решетку и увидел сквозь подсвеченную огнем красную кожу темные ветвления кости. Наконец его пальцы согрелись, но скоро жар станет нестерпимым. Они были как ограждение — ограждение между ним и человеком, который был его отцом. Было ли так всегда? Нет, не всегда — когда-то, очень давно…       — Так я и думал. — Наместник подался вперед в своем глубоком кресле. — Итак. Я вижу, это он тебя надоумил. Фарамир, что за уловки? Отвечай, и покончим сразу с этими глупостями.       Внезапное движение к огню:       — Отец, сон явился нам обоим!       — Успокойся. У твоего брата есть язык, пусть он говорит за себя!       Тщательно контролируемым движением, как всегда исполненным грации, Фарамир отвел руки от огня и сложил их вместе, чтобы унять дрожь. Итак, начинается. Он не отводил взгляда с огня.       — Боромир говорит правду. Мы видели один и тот же сон.       С грохотом Денетор поставил кубок на стол.       — Фарамир, посмотри на меня. Посмотри на меня!       Фарамир поднял подбородок, и в лице его была прежняя непреклонность и что-то еще. Может, гнев, а может, самоирония — неважно.       — Тогда расскажи мне, что же это был за сон, явившийся и тебе, и твоему брату.       И вот снова он стоял между ними, как в ловушке: его отец, беспощадный в своем бесконечном горе, и его кроткий младший брат, не умевший ранить словами в ответ. Он взял кубок и поднес его к губам.       Если бы только она была жива. Если б только, если б только… Пустой.       Он снова наполнил кубок, наблюдая за их лицами, отражавшимися в серебряном кувшине. Одно мрачное, подобное каменному изваянию, другое же… Выражение его трудно было прочесть. А его собственное?       Какое это имело значение теперь? Никто не заставит воды Андуина обратиться вспять, бросив в них камень. Он услышал глубокий вздох и тихий голос своего брата, ровный и лишенный красок, будто он твердил тяжелый урок наизусть.       — В этом сне я вижу, как с Востока наступает тьма, темнеет небо и нарастает гром, но на Западе виднеется слабый свет и доносится голос, далекий, но ясный, и произносит: Сломанный меч в Имладрисе искать Отныне вам суждено. Срок наступает — Совет созвать Сильнее Моргульских чар. Там будет явлен зловещий знак — Проклятье Исильдура пробуждено, И полурослик уйдет во мрак, Приняв на себя удар.       Затем его голос стал тише.       — Этот сон являлся мне много раз, и однажды он явился и Боромиру. Мы не можем разгадать его значение, и решили спросить твоего совета, мой Лорд.       На мгновение черные глаза Наместника вспыхнули, и его руки — руки воина — сжались в кулаки. Проклятье Исильдура. Разве не предвидел он этого? Разве не протягивал он к нему руку в своих снах? Такая маленькая вещь, но такая могущественная. Но меч… Наследник Исильдура. Как же мало ему было известно, как мало… Если бы только ему открылось больше! Затем вспышка угасла. Его сыновья. Верный доблестный Боромир, и второй, чей померкший взгляд сейчас встретился с его. Что же было открыто этому его мрачному взгляду?       И он осторожно ответил:       — Я не могу разгадать этот сон. Я знаю лишь, что Ималдрис — это дом Владыки Элронда, великого Правителя Эльфов. На нашем языке он зовется Ривенделл. Он лежит на Севере, за пределами земель Теодена, правителя Рохана, в Арноре, ныне потерянном для нас. Долгое и опасное путешествие нужно совершить, чтобы достичь этой далекой страны. Если когда-то нашему народу известен был путь в Ривенделл, то ныне не осталось никого, кто мог бы указать его.       — Может быть, Митрандир…       Внезапный гнев зажегся его сердце.       — Митрандир! Митрандир, куда же без него! Ты ценишь мудрость Серого Безумца куда выше мудрости собственного отца, не так ли? Я не лишен древней мудрости, сын мой. Позволь мне напомнить тебе, что я наследник Дома Хурина и хранитель мудрости Гондора! Разве не приходит сам Митрандир ко мне за советом?       — Я знаю, отец, но…       — Нет, ни слова больше! — Он поднялся с кресла, возвышаясь над своими сыновьями. — Вечно ты смотришь в его сторону, Фарамир. Но скажи мне, где был он, когда пал восточный берег? Где был он, когда наши люди умирали за дело, за которое, как он считает, он сам борется?       И в освещаемом огнем полумраке тихо прозвучал голос Фарамира:       — А где был ты?       Его сыновья не знали, каким быстрым он мог быть. В одно мгновение он пересек разделявшее их пространство и занес руку, но вдруг другая рука перехватила его собственную: железная хватка.       — Ты не тронешь его, отец.       Он повернулся к нему, не веря глазам, и прочел во взгляде Боромира горе и усталость.       — Нет, только не ты, сын мой. Только не ты!       Боромир молча покачал головой. И медленно Денетор опустил руку и, сам не помня как, вернулся в кресло. Долго сидел он, ослепленный, опустив лицо на руки, и вновь ощутил он горечь предательства. И на этот раз предателем был его истинный, его любимый сын, теперь опустившийся на колени подле него.       Наконец, он собрался с силами; и когда он поднял глаза, он осознал, что вновь может говорить без дрожи в голосе.       — Значит, нам нужно разгадать этот сон. Я отправлю посланника в Ривенделл и, быть может, мы получим ответ. Он также принесет в Ривенделл вести об опасности и о нашей великой нужде.       — Я пойду, — вдруг сказал Фарамир.       — Ты?       — Да, мой Лорд, ибо я не нужен здесь. У тебя есть мой брат.       Долгое время смотрели они на него. В его глазах были огонь и так несвойственное ему безрассудство. Но он был трезв, до боли трезв, ибо он не коснулся ни вина, ни хлеба. Слова повисли в воздухе, и он ждал ответа.       — Как же ты прав. Он стоит двоих таких, как ты.       Опустошающая тишина. Когда же этому наступит конец? И Боромир не выдержал. Он вскочил на ноги.       — Довольно, вы оба! Позволь мне пойти, отец. Я найду Ривенделл и принесу ответ!       У него перехватило дыхание; и вдруг он увидел, как вино разлилось темным пятном у его ног, и где-то в углу, в темноте, блеснул серебряный кувшин. И он перестал дышать, когда встретил взгляд своего брата       — Сядь, Боромир, — послышался суровый голос Денетора. — Ты не в себе.       Он не двинулся с места.       — Я не могу отпустить тебя, Боромир. Гондор нуждается в тебе! Если я должен отправить одного из моих сыновей, я отправлю Фарамира.       — Отец, он ранен!       — Разве он не исцелился достаточно, чтобы отправиться с нами сегодня? — Сухо ответил Денетор. — Не так ли, Капитан Фарамир?       — Я достаточно исцелился, мой Лорд. — Если в его словах и была ирония, то ни Денетор, ни его брат не заметили ее. — И раз сон сначала пришел ко мне, позволь мне пойти, ибо никто не должен рисковать своей жизнью по моей вине.       Он поднялся и с удивительной грацией и достоинством склонил голову и опустился на колено перед отцом.       — Позволь мне пойти, мой Лорд, и я не подведу тебя.       И Фарамир посмотрел на брата, стоявшего рядом, высокого и сурового, и на краткий миг их взгляды встретились.       Прошу тебя, брат мой, не откажи мне.       Боромир медленно покачал головой.       Итак, он предал и отца, и брата этой ночью. И ему не нужно вглядываться в лицо брата, чтобы узнать то, что тупая боль в его груди уже подсказала ему, и он отвернулся. И Денетор, глядя на своих сыновей подобно соколу, глядящему на добычу, промолчал.       Тогда заговорил Боромир:       — Я пойду, отец, ибо я старше и сильнее. — Был странный резонанс в его голосе: он заполнял маленькую комнату и слабо отражался эхом от стен, словно исполненный неведомой силой. — И разве не сказал ты, что Лорд Элронд — могущественнейший среди Эльдар? Кто, как не я, наследник, отправится к нему, раз сам Наместник не может покинуть Белый Город?       В полумраке Наместник снял с пальца массивный перстень с печатью и задумался, перебирая его в руках. Много раз за свою долгую жизнь стоял он перед выбором, но никогда не был выбор так тяжел. Лишь раз позволил он себе прислушаться к голосу сердца — теперь же он слушал лишь разум. Он решительно надел кольцо на палец.       Они смотрели на него: один напряженный, как натянутся тетива лука, другой — неподвижный, как камень.       — Иди, Боромир, и не подведи меня. Ступай и возвращайся скорее, ибо ни я, ни Белый Город не можем обходиться без тебя долго.       Чувство облегчения, радости и странного сожаления охватили его одновременно.       — Благодарю, отец. Я даю тебе слово.       И, склонившись, он поднял руку отца и коснулся губами перстня. Камень на перстне слабо поблескивал, и он увидел в нем темное отражение собственного лица.       На мгновение улыбка появилась на лице Денетора.       — Встаньте же, оба. Час поздний, и я устал. Боромир, мы поговорим о твоем отправлении в путь завтра. Многое нужно будет нам обсудить, прежде чем ты покинешь нас.       — Да, отец.       Тяжелая дверь закрылась за ними, и они пошли, не глядя друг на друга, пока не вышли через тяжелую кованную дверь Дома Наместников в прохладную летнюю ночь.       Тишина под безветренным небом стала невыносимой для него: внезапно его охватило ощущение одиночества — одиночества человека, предавшего того, кто безгранично верил ему.       — Послушай меня, брат, — сказал наконец Боромир неловко. — Я поступил так, как посчитал правильным. Постарайся простить меня, если сможешь.       И когда Фарамир не ответил, он сорвался на крик:       — Ты ранен! Дорога убьет тебя! Разве ты сам не понимаешь?       И он схватил брата за руку медвежьей хваткой.       — Боромир, отпусти меня, — тихо произнес Фарамир.       — Не могу.       Теперь в глазах Фарамира не было гнева, лишь глубокая печаль. И они оба опустили глаза; медленно, пальцы Боромира разжались, оставляя красные следы. Скоро на их месте будут синяки.       Долгое время они ничего не говорили. Затем, со странной полуулыбкой, которую его брат так часто видел раньше, Фарамир произнес:       — Скоро полночь — не думаю, что целитель обрадуется, что меня так долго не было. Доброй ночи, брат.       — Позволь мне проводить тебя, — сказал он порывисто.       — В этом нет нужды, — ответил Фарамир, отворачиваясь в темноту. — До Домов Исцеления совсем недалеко.