Фарамир, сын Гондора

      Пламя во тьме. Лицо юноши тонет в водовороте крови и огня; крик, подобный воплям сотни умирающих, и тень мрачнее ночи. Биение крыл тысячи воронов, и вдруг — бурлящая вода, вздымающаяся и разбивающаяся белой пеной, подобно волнам огромного моря.       Погибшие по твоей вине.       Погибшие по моей вине.       Ищи меч, что сломан был… В Ималдрисе он хранится… Значит, ты признаешь, что вина за поражение лежит на тебе? … Если такова твоя воля, я выйду сегодня же ночью в поле и упаду на меч. И за кровь будет заплачено кровью…       Мать и отец, а за ними горящая свеча.       Сердце мое, пойдем же, ибо ты устала. Другие займут твое место. Ты не можешь сидеть у его постели вечно.       Но кто, как не я? Ибо я его мать.       Человек стоит над ним, высокий и темноволосый, со сверкающим кольцом на пальце. Взгляд юноши устремлен вверх, полный горя и неповиновения, его золотистые волосы блестят на солнце. Затем — удар. Камень и серебро рассекают плоть до кости. Юноша падает, не издав ни звука, и проливается кровь; кровь и слезы остаются на пальцах его отца.       Сильные руки хватают его за волосы и за ворот туники; и снова и снова его лицо ударяется о камень. Кровь повсюду, и он больше не может молчать. Он зовет ее.       Руки, руки на его плечах.       Боль, как от удара копья.       Он просыпается в темноте, задыхаясь, подобно тонущему. Свет прорезается сквозь тьму: свеча, и родной голос, тихий и успокаивающий, и тревожный взгляд его брата. Руки бережно обхватывают его лицо, но он отворачивается.       Так это был всего лишь сон.       Бешеный стук его сердца замедляется, жгучая боль в плече медленно затихает, и он закрывает глаза, внимая тихому голосу в полумраке. Поначалу он не разбирает слов, слыша лишь звуки, теряющиеся в водовороте ужасов его сна; затем постепенно они обращаются словами воспоминаний о времени до скорби: о времени весны и лета. Медленно его пальцы находят глубокий шрам на его мокром от пота лице: он все еще здесь, хотя кровь и слезы давно смыты временем.       Он снова открывает глаза. Он сидит, дрожа, на узкой постели, среди запутанных простыней. Его брат теперь молча держит его за руку; свет мерцает на его темной тунике, и поблескивает серебристая вышивка на рукавах.       Он медленно отпускает руку, и его сведенные судорогой пальцы дрожат; медленно, он заставляет себя немного улыбнуться. Они встречаются долгим взглядом; потом его брат исчезает в темноте и возвращается с кубком, полным крепкого вина. Оно обжигает ему горло и вызывает слезы на глазах, но он осушает кубок до дна. Его брат смотрит на него, и его серьезные серые глаза поблескивают в сумерках. Но он ничего не говорит.       Какое-то время они сидят плечом к плечу, наблюдая за тенями, дрожащими на стене. Его брат неуверенным движением протягивает руку, чтобы пригладить его спутанные волосы, и бережно отводит за ухо длинную мокрую от пота прядь.       Когда Боромир наконец заговаривает, голос его тихий и мягкий в полумраке:        — Снова тот старый сон?       — И он тоже. Давно он не являлся мне. — Знакомая улыбка, полная самоиронии. — Однако силы своей он не утратил.       — А тот сон, что явился и мне?       Глубокий вздох.        — И этот тоже. Ты ведь расскажешь ему? Меня он не станет слушать, как всегда.       Фарамир посмотрел вниз на пустой кубок, затем на свои руки, и увидел побледневшие линии старых шрамов и заживающий рубец от новой глубокой раны, пересекающий руку от предплечья до запястья и поперек тыльной стороны ладони.        — Расскажу, если ты этого хочешь.       — Да.       Затем глаза его закрылись, и под ними были черные тени. Темнота. Если бы только он мог забыться без снов — или же еще лучше, — забыться и никогда не проснуться.       — Я не могу так больше, Боромир. Больше не могу, только не так.       И он понял, о чем он говорил. Как мог он не понять? С юности брат его становился сильнее год от года, но сейчас он был почти сломлен, как гибкое дерево, слишком долго боровшееся против шторма. Как горько было бы ей видеть это, ведь она так любила это дитя — возможно, больше, чем кого-либо. Две половинки миндаля, так называла она их. Ее близнецы: так странно, что одному пришлось пять лет ждать второго. И если бы его младший брат сейчас поднял взгляд, он удивился бы непостижимости лица Боромира, скрывавшего собственные тайны в своем сердце.       Мягким голосом Боромир сказал ему:       — У нас еще будет время для этого позже. А теперь вставай, младший брат, и одевайся. Солнце уже село, нам не стоит заставлять его ждать сегодня.       — Конечно, нет. Только не сегодня.