Фарамир, сын Гондора

      И вновь он был во власти кошмаров. И как он ни пытался, ему не удавалось очнуться. Вечно они преследовали его, подобно хищным тварям с огненными когтями и пылающими, подобно углям, свирепыми глазами. А вокруг бушевала черная буря, темнее ночи. Один раз он видел своего брата в лодке с высоким носом, бросаемой штормом в океан пламени; потом он лежал на большом костре, охваченный огнем. В своей агонии он звал: «Отец! Отец!», протягивая свои объятые пламенем руки в поисках спасения, но отец не пришел.       Но иногда Фарамир, задыхаясь, вырывался из этого океана ужаса, и тогда он видел склонившиеся над ним незнакомые лица, и среди них одно, хорошо знакомое и родное — лицо человека с волосами цвета вороного крыла, на чьей изящной руке поблескивало кольцо с изображением белого лебедя. Он чувствовал прохладную ткань на своем пылающем лбу, влагу на своих пересохших губах, и слышал знакомый голос, зовущий его по имени, и звук его слабо отдавался в его ушах, подобно звону колоколов вдалеке. Но каждый раз прикосновение прохладных рук ускользало, и ему казалось, что он падал, все ниже и ниже, в бездонную пустоту, откуда ему никогда уже было не подняться.       Но однажды он услышал другой голос, добрый и усталый: он звал его сквозь тьму, и он ощутил запах трав, одновременно сладкий и горький. И когда Фарамир наконец открыл глаза, он увидел лицо, одновременно незнакомое и родное; благородное и светлое. И сердце его наполнилось радостью, ибо он узнал того, кто приходил к нему во сне когда-то давно, когда он еще был ребенком; он узнал милосердие и мудрость в его чертах, его доблесть и величие, ибо перед ним был Король, наконец возвратившийся в свое королевство.       Едва слышно, Фарамир произнес:       — Ты звал меня, мой повелитель. Я пришел. Что приказывает мой король?       Король улыбнулся и мягко опустил руку ему на лоб.       — Не следуй более дорогами в тенях, но возвратись к жизни!       Он мало помнил из того, что было потом, ибо погрузился в легкий сон без сновидений, и те, кто видел его, поняли, что сын Наместника наконец обрел мир.       Фарамир проснулся с рассветом, который был не похож на другие — утро ранней весны с позолоченным первыми солнечными лучами небом; зимняя прохлада все еще витала в воздухе, но во всем уже чувствовалась надежда на лето. Он поднял руку — его изящные пальцы исхудали после болезни — и поймал первые лучи утреннего солнца.       Едва ли стоило проводить такой день лежа в постели.       Как старый, старый человек, он медленно сел и обернул вокруг плеч свой поношенный плащ. Он неуверенно поднялся на ноги, подобно ребенку, что учится ходить, и на мгновение мир закружился у него перед глазами, и он упал бы, если бы по слепому инстинкту не ухватился за высокую спинку стула.       Постепенно комната перестала вращаться вокруг него, а сердце — бешено стучать в груди. Что сказали бы его люди, увидев своего капитана таким? Он улыбнулся своей странной ироничной полуулыбкой, которую так хорошо знали его люди. И внезапно тоска по ним наполнила его сердце: они принадлежали ему, а он — им, ибо теперь больше не было иного, кто мог заявить на него свои права.       Нет. Он вздрогнул, и руки его под складками плаща сжались в кулаки. Другие обязанности лежали на нем отныне, другие узы связывали его теперь — теперь, когда его отца больше не было.       Он был наместником Короля.       Он и не подозревал раньше, что такую радость и такое горе можно испить из одной чаши одновременно.       — Твой отец мертв, — сказал Имрахил с добрым сочувствием. — Старый Наместник почил в мире, и Гондор приветствует нового. Фарамир, сын моей любимой сестры, ты будешь более великим Наместником, чем Денетор, сын Эктелиона. Более великим, но и менее великим, ибо Король возвратился.       Наклонившись, принц поцеловал его в лоб.       — Ты жив, Фарамир, и ты не одинок. Сложи с себя свою скорбь, ибо ты жив!       И он склонил голову и ничего не ответил, и его дядя смотрел на него взглядом, полным сострадания и любви. А затем он услышал другой голос — чистый, молодой голос, дрожащий от радости.       — Капитан! Мой Лорд Наместник!       — Юнец.        Он встретился взглядом с юношей — но Эдрахил больше не был юношей. На руке его была окровавленная повязка, и он держался в уверенной манере — знакомое бахвальство молодого воина.       — Как…       — Юнец? Причудливое имя для такого храбреца. Я никогда не пойму вас, следопытов, — улыбнулся Имрахил, качая головой. — Он стоял над тобой, оскалив зубы, подобно волку, защищающему свою стаю. Если бы не Эдрахил, то к тому времени, когда мы добрались до тебя, ты был бы уже изрублен на части.       — Мой Лорд, я всего лишь выполнял свой долг, — ответил юноша, краснея.       И он услышал собственный голос:       — И ты выполнил его достойно, брат мой, — и был до нелепости рад, увидев слезы на глазах юноши.       Когда они ушли, Фарамир отвернулся к стене, и по лицу его потекли слезы, ибо он был рад, так рад, что он не один.       Фарамир покачал головой. Ты сентиментальный глупец, сказал он себе и медленно поднялся на ноги. Целитель сказал, что ему еще долго нельзя будет вставать с постели — пока рана полностью не затянется. Но сегодня он не мог противиться желанию вдохнуть сладкие ароматы сада и ощутить на себе лучи солнца, по которому истосковалось его сердце.       Ходить оказалось больнее, чем он предполагал: ему едва ли по силам было сделать шаг. Дважды он останавливался, дрожа от боли и слабости; один раз он упал на колени, чувствуя себя слишком усталым, чтобы встать снова, и лишь мысль об унижении быть найденным вот так и перенесенным обратно в постель, подобно ребенку, заставила его снова подняться.       Ноги привели его к старому дубу, который когда-то так любила его мать. Фарамир в изнеможении опустился на холодную каменную скамью в тени его ветвей, прикрыл глаза и прижался щекой к грубой коре. Долгое время он был неподвижен — так неподвижен, что любой, увидев его, подумал бы, что он забылся глубоким сном.       И так случилось, что он не увидел юную деву, когда она молча вышла из тени колоннад. Она ступала неслышно, ибо была воином и дочерью воина. Она была высокой; ее длинные светлые волосы были заплетены лентами, и ее белое платье сверкало золотом в сияющем рассвете. Она остановилась перед дубом, и солнце заливало ее светом.       Он был не более чем тенью под ветвями дуба, бледным молодым человеком в темном плаще; у его ног блестели, подобно слезам, подснежники. Но что она подумала о нем, никто не узнал, ибо невысказанное горе в ее взгляде не исчезло, и она не произнесла ни слова.       Затем поднялся ветер, и дубовый лист упал, коснувшись щеки молодого человека. И он очнулся, и их взгляды встретились.       С бесконечной грацией юная дева склонила голову и отвернулась. Она ушла так же бесшумно, как и пришла, и на мгновение Фарамиру показалось, что она была лишь золотым видением, потерянным навсегда.       Но это был не сон, ибо там, на траве, среди подснежников и темных дубовых листьев, осталась лежать яркая белая лента.