Фарамир, сын Гондора

      Молча они вернулись к пологому холму, где под ветвями старого тиса были привязаны их лошади. И на вершине холма Боромир обернулся и долго смотрел на Белый Город, как иной последний раз смотрит на то, что ему дорого. Под стремительно меняющимся грозовым небом Минас Тирит сиял издалека, словно драгоценный камень в золотом обрамлении. На мгновение Боромир закрыл глаза: ему показалось, что ему нужно было лишь протянуть руку, чтобы дотянуться до города и взять его в свою ладонь, чтобы бережно хранить его от всех невзгод. В сердце его возникло такое томление, что он удивился, вновь открыв глаза и обнаружив, что его пальцы сомкнулись в воздухе.       Тяжёлым голосом он произнес:       — Я оставляю тебе на хранение все, что мне дорого.       — И я сохраню это. Даю тебе слово.       Они поскакали прочь, и Белый Город постепенно исчез из поля зрения, и остались лишь серые горы, хранящие свое молчаливое бдение. И с Востока раздались слабые отзвуки грома.       Дождливый полдень перешел в мерцающие сумерки, и в темнеющем ночном небе взошла звезда Эарендиля, дабы освещать путь на Дальний Запад тем, кто еще мог уплыть за пределы мира. В тихой, защищенной от ветра долине братья развели огонь, намереваясь согреться и отдохнуть, и всю прохладную звездную ночь, пролетевшую слишком быстро, они говорили о многом — о прошедшем, о настоящем, о грядущем, — пренебрегая отдыхом и сном. И часто смех Боромира гулко раздавался в освещенной пляшущим пламенем костра ночи, и порой голоса их сливались в песне, пока золотой щит солнца снова не поднялся на востоке. Но о чем говорили они в ту ночь, никто никогда не узнал, ибо Боромир ни разу не заговорил об этом в своем последнем путешествии, как и его брат в последующие долгие годы.       Утром они снова отправились в путь; и капли росы блестели, словно золотой мед, на траве. Они ехали на запад в молчании, и с каждой пройденной лигой, с каждым шагом становились они все ближе к долгому расставанию. И, казалось, слишком рано показалась на горизонте темная лента источника, исходившего из расселины на склоне горы, ниспадавшего вниз и обращавшегося бурлящим потоком, который дальше превращался в реку, окаймленную камышами и поникшими ольховыми деревьями, устремлявшуюся на север, в земли властителей коней.       Какое-то время ни один из них не говорил, ибо что можно было сказать в этот час? Наконец они подошли к броду, где река была не так глубока и текла не так быстро, а берег был менее крутым, чем в других местах.       Здесь Боромир повернулся к брату.       — Отсюда держать мне путь одному, ибо ты не должен идти дальше.       И Фарамир пристально посмотрел на него, и на мгновение знакомое неповиновение блеснуло в его глазах. Затем со вздохом он соскользнул с седла и, не сказав ни слова, взял поводья у Боромира. Вместе они пересекли болотистую местность, спускавшуюся к броду, где трава уступила место тростнику, а узловатые ольховые корни густо стелились по земле, пока, наконец, они не остановились на самом краю берега.       С тяжестью на сердце, Фарамир поднял взгляд и положил руку на колено брата.       — Да хранят тебя Валар. Пусть они хранят тебя вечно.       С улыбкой, Боромир ответил:       — Не нужно вечно, младший брат. Ведь я вернусь домой еще до весны, и ты услышишь зов Рога Гондора через лес, реку и долину!        И, запрокинув голову, он трижды протрубил в рог, и звук его отдался могучим эхом в озаренных золотым утренним светом горах, подобно победоносным трубам Валинора.       — Да, брат мой, и поверь мне, ничто не принесет мне большей радости, — ответил Фарамир, отклонившись назад и смеясь. — Но не лучше ли тебе перестать трубить сейчас, дабы на навлечь на нас врага?       — Тогда пусть приходят! Мы сразимся с ними, ты и я, и никто не устоит против нас!       Какое-то время братья стояли под солнцем, с весельем в глазах и легкостью в сердцах, будто все тяжести мира покинули их, и ничто не имело значения — ничто, кроме радости этого момента.       Затем поднялся ветер, и высокие камыши вокруг них вздрогнули, и эхо от рога рассеялось подобно сну. И темные воды Гланхира, бурлящие за скалой и крутящиеся водоворотами в ольховых корнях, казалось, унесли с собой радость того дня.       Оба они молчали. Тонкая ветвь с белым цветком, все еще увенчанная зеленью, пронеслась по бурлящему потоку в свое долгое путешествие на север.       Вдруг Фарамир сказал порывисто:       — Я отправился бы с тобой, брат, я пошел бы с тобой, куда бы ни привела нас дорога.       — Я знаю, — тихо ответил Боромир, и долго он всматривался в лицо брата. В нем были любовь, печаль и тоска. И на мгновение он готов был ответить: «Пойдем же со мной, и мы проделаем этот путь вместе», но он успел удержать эти слова, как копье, которое передумал метнуть, и сердце сжалось у него в груди.       — Этот путь я должен пройти один. Оставайся, младший брат, и будь верен своему долгу, как и я буду верен своему. Мы скоро встретимся — я обещаю тебе.       И, склонившись, он положил руки на плечи брата и поцеловал его в лоб.       — Прощай.       И Боромир развернул коня и спустился по берегу вброд; и белые крылья воды поднялись, разбрызгиваясь сверкающими каплями на солнце. Затем река и камыш сменились высокой травой, и перед ним были великие равнины Каленардон, а в трех днях пути, на высоком холме, похожий на орлиное гнездо, виднелся Медусельд. И где-то далеко за ним — Ривенделл. Внезапно он ощутил, как кровь его забурлила, а сердце словно запело дикую песнь битвы.       Он не оглянулся назад.       А на другом берегу, сощурившись на солнце, стоял его брат и долго смотрел ему вслед, пока всадник, словно развеявшийся сон, не обратился в темную точку на фоне сияющего неба. В тишине он произнес:       — Иди, дорогой брат, и выполняй свой долг, а я буду выполнять свой. Иди с миром в сердце, ибо мы справимся, я и отец.