Агонией по венам

Ей бы следовало чувствовать отвращение. Злости, что сжирала её всё время изгнания, для Кардана маловато. Выросший в презрении, он даже её не заметит. В отличие от самой Джуд, которую насквозь видит, вспарывая её актёрскую игру, как перезревший фрукт, чья кожура лопается от одного нажима; как тем самым ножом, которым она сама грозилась вскрыть ненавистному принцу глотку. Когда-то ненавистному? Ныне ненавистному? Джуд понятия не имеет. Джуд впервые полной грудью дышит, оказавшись в Эльфхейме. Кардан и это чувствует? Где же тот испуганный повеса и мальчишка? Ответ горчит солью. Он остался на дне морском вместе с её страданиями. Джуд не было какой-то жалкий месяц рядом, чтобы Кардан избавился от оцепенения, порождённого её хваткой на загривке. — Ты получала мои письма? Право, он продолжает издеваться. И сталь в рукаве уже не кажется Джуд такой плохой идеей. Одного верховного принца она убила, почему бы не замахнуться на самого короля? — Ты смеёшься надо мной? — она изъязвляется против воли, и весь лоск страдающей вдовы слетает с неё, как налипшая до того шелуха. Стоит признать, что ей, при всём умении лгать, никогда не сыграть за Тарин идеально. Никогда не быть как Тарин. И Кардан, конечно же, смеётся. Развалившийся на кушетке, мерцающий лоском и роскошью, дышащий своим бессмертием, — истинный король фэйри. — Разумеется, моя дорогая Джуд, моё милое наказание, — говорит он резче, смех лопается в его горле. Он поднимается на ноги. — Разумеется, я отправлял письма в твой нелепый смертный мир, чтобы сейчас посмеяться. Кардан поднимает брови. Беззаботность и полный контроль над эмоциями разнятся с его голосом и словами, как коса, с отвратительным лязгом налетевшая на камень. Сводит челюсти. — По-видимому, смеяться я должен над собой. За ядом в его голосе, за этой плотной маской иронии и воистину королевской непринуждённости (с коей Кардан поднял с океанского дна четвёртый остров) таится что-то ещё. У Джуд пальцы выламывает от необходимости эту самую маску с его лица содрать. — И что ты писал мне? — она возвращает ему всю елейность, всю приторную сладость полных магии фэйри фруктов. В ушах шумит морем, приливом, давит океанской толщей, под которой она когда-то умирала, — или это всё же за дверьми разворачивается пьеса имени её отца? Кардан подходит ближе. Необдуманно и безрассудно. Ведь Джуд Дуарте, его сенешаль, его тень и бывший кукловод, чьи нити так необдуманно порвались, взаправду может всадить ему нож меж рёбер. — А разве ты не догадываешься? — Кардан понижает голос. Его пальцы касаются сжатого кулака Джуд. Он нависает над ней, выводя до бешенства тем, что настолько выше. Но на мгновение Джуд ловит в его взгляде уязвимую, ранящую её саму обоюдоострым лезвием беспомощность. Тоску? Сердце сжимается. — Я проклинал тебя за столь долгое молчание, — произносит Кардан и смежает веки, словно ему больно на неё смотреть. Словно он иначе не сможет отвести взгляда. Сталь жжёт кожу под рукавом. За дверьми поднимается шум. Крики тонут в лязге стали. — Я ждал, что ты вернёшься домой, я ждал... — он открывает глаза, и Джуд понимает, что не дышит. Кардан смотрит на двери. Знакомая ухмылка трогает его губы. — Полагаю, тут ты должна меня убить. — Договори! — рявкает Джуд. В ушах образуется вакуум. У неё остаются секунды. — Что? — Кардан поднимает брови. — Договори. — Ладно. Ей распарывает кожу, когда он поднимает руку и гладит её по щеке. Её лихорадит яростью и беспомощностью, и лютым бешенством, и непониманием, когда Кардан склоняется, чтобы прошептать ей в ухо: — Я ждал, когда ты вернёшься ко мне.