Позовите доктора!

      Пронзительный писк аппаратов за стеклом сводил с ума вместе с невозможностью помочь лежащему на операционном столе человеку.       — Фибрилляция!       Медсестры засуетились вокруг врача в маске, подкатывая к нему внушительных видов аппарат, к которому тот тут же протянул руки. Взгляд внимательно наблюдал за монитором, на котором неровными скачками бежала непрерывная линия, сообщающая о том, что этот пациент пока ещё жив. Врач нахмурился, он не думал о том, сколько впоследствии принесёт ему проблем самодеятельность, но времени искать реаниматологов у него не было.       — Разряд!       Тело сотряслось от пропущенных сквозь него четырёх тысяч вольт, а аппарат ещё более мерзко запищал, словно насмехаясь над всеми присутствующими, показывая всю ту же неровную линию.       — Ещё!       Человек на столе никак не реагировал, а писк, на мгновение выровнявший свой ритм, снова сбился, как и сердце человека, задыхающееся в агонии, желающее как можно скорее успокоиться и замереть, чтобы никто его не трогал и не беспокоил. Врач снова взглянул на монитор, перед глазами все плыло, и он замотал головой, отгоняя прочь усталость бессонных тридцати шести часов его жизни.       — Увеличьте!       Снова разряд, и аппарат ровным писком оповестил о результате их деятельности, вычерчивая идеальную линию на своём экране.       — Остановка!       Мужчина громко выругался, обежав стол. Часы показывали половину первого ночи, а за стеклом не находил себе места, срываясь в беззвучном крике боли, молодой родственник пациента, жизнь чьего близкого сейчас была полностью в руках этого хирурга. Черт бы побрал этого хвалёного врача, которого никогда нет на месте, когда он так нужен.       — Будем делать прямой, — холодно отчеканил мужчина.       Медсестры смерили его удивлённым взглядом, но не стали спорить, бросившись за необходимым инструментами. Врач знал, что для массажа нет никаких показаний и условий, но он также знал, что это единственное, что может сейчас им помочь. Острое лезвие идеально прорезало плоть лежащего человека, открывая мужчине путь к его сердцу, который он и так уже давным-давно нашёл. Но не думал, что когда-нибудь это будет в буквальном смысле.       Минутная стрелка неумолимо приближалась к часовой, а линия на мониторе лишь изредка вздрагивала, изменяя свой ровный рисунок, то взбираясь в гору, то вновь падая, а сердце в руке врача покорно сжималось, вынужденное невольно прокачивать ненужную кровь по организму.       Раз.       Два.       Раз.       Два…       Писк, словно покрывало, накрыл врача, вырывая его из этой операционной и этой больницы. О том, где он и что он делает, напоминал только небольшой окровавленный орган в его руке, от которого всегда было столько ненужных проблем. И как он только мог заставить человека чувствовать себя неловко рядом с другим? Кто вообще придумал, что именно этот неподвижный кусок мяса ответственен за сведение людей с ума?       Тук.       Тук.       Тук…       Кто-то дёрнул его за руку, и он обернулся, увидев перед собой одну из сестёр. Рука продолжала сжимать мягкую плоть, а стрелка показала час ночи. Врач с трудом отпустил замершее навсегда сердце, безжизненным взглядом посмотрев на лицо умершего у него на руках человека. Спокойные черты, словно тот спал, бледные тонкие губы, неподвижные светлые ресницы, под которыми скрываются невероятной красоты глаза. Он был слишком неподвижным. Мужчина почувствовал, как к его горлу подкатил неприятный солёный комок, застряв где-то в районе лёгких и сдавив грудную клетку в крепких тисках, а по щеке сбежала мокрая дорожка. В глазах щипало, и он даже не мог моргнуть, чтобы избавиться от этого ощущения.       Его снова дёрнули, но он лишь раздражённо махнул рукой, отвернувшись и направившись прочь из операционного зала.       — Оставьте его так, — сухо бросил он напоследок. — Я сам зашью.       Без пяти час. Время, когда его жизнь и жизнь глотающего за стеклом слезы юноши сделала резкий поворот, но, увы, не спросила самих людей о том, хотят ли они этого…