Ценой жизни и смерти

Убить его! Ярость клокочет в горле. Расколошматить башку об этот камень, чтобы треснула, как скорлупа лесного ореха. Брызнула ошметками мозга и алыми каплями крови, украсила малахитовую зелень мшистого валуна. Удовольствие смешивается с паникой. Где-то глубоко внутри мечется оттесненный разум. Не в силах вмешаться, способный только наблюдать. Подмечать, как синеют дрожащие губы, жадно распахнутый рот, силится открыться еще шире, огромные от ужаса глаза, в обрамлении пушистых, мокрых ресниц, обреченно слипшихся, отражают небо… Стоять! С неимоверным усилием заставляю себя не отпрыгнуть, когда в забегавших зрачках на мгновенье отражается взметнувшаяся дубина. Лишь едва отклоняюсь, смягчая удар. Боль не помогает очистить сознание. Ярость окатывает новой волной, — Лер-р-рой, друг мой… Новая помеха на пути и снова схватка. Он мешает, как прежде Нод. Зачем они встают на моем пути? Загораживают собой мою цель. Не дают достичь ее. Цель… яркой пульсирующей искрой вспыхивает в мозгу в унисон сердцу, заставляя все время поворачиваться в одну сторону. Прямо к Лунной гавани. Я должен дойти! Я обещал! Чтобы идти дальше - надо убрать помеху. Но он упрям, он не сдается, даже когда сбиваю с ног, разбивая алыми брызгами губы. Он все равно встает на моем пути, сыплет ударами, хотя понимает что не победит. Я опытней. Я злее. Я опасней. Я убью… Давлюсь кровью, когда извернувшись, Лерой отталкивает ногами, вдавливая осколки ребер. Силы ускользают, растворяясь в крови хлынувшей изо рта… Я должен дойти… Скалюсь злобно и прыгаю в сторону. Меч… так легкомысленно забытый сопляком. Если дотянусь… Но удар вбок и катимся вместе. Он пытается удержать, глаза блестят переполняющим ужасом, бормочет, захлебываясь страхом и отчаянием, — Ронин…держись… Удар ослепляет. Обжигает болью, не давая бороться. Второй вдалбливает сознание в пустоту. В темное, влажное, тихое, непонятное и от того неприятное до дрожи.

***

Тишина оглушительна. Но боль не отпускает, вцепившись цепкими лапами тянет на себя, располовинивая тело, сотрясая в изнурительной дрожи. Обещание пульсирует в голове. «Надо встать…» Лежу… «Надо хотя бы открыть глаза…» Тишина обволакивает, изредка потрескивая тревожными импульсами. Облизываю липкие губы. Движение порождает движение. С трудом разлепляю глаза. Вокруг чернота, глянцевая, поблескивающая графитовой влажностью. Близко и далеко. Везде. Наверное это конец. Страха нет… только горечь сожаления на губах — не сумел. Гниль тебя побери! Если я умер, почему все болит? Одежда намокла, пропиталась все той же чернотой, заполнившей все вокруг. Она жидкая, липкая. Руки вязнут, приходится прилагать усилия, чтобы оторваться от смолянистой жидкости. Она, будто живая, сопротивляется, не желая отпускать. Тонкими, склизкими щупальцами обхватывает, удерживая. Дергаю сильнее, на одном упрямстве поднимаясь на ноги. Куда идти? Везде тьма… Быть может спереди чуть темнее, чем сбоку, но осознание этого нисколько не помогает. Стою покачиваясь, прислушиваюсь к себе. Но нет… даже здесь, на пороге небытия я чувствую ее. Едва заметно, словно теплое течение в холодной воде, легко касается щеки. Краем глаза ухватываю движение. Совсем рядом. Рука невольно скользит к бедру, нащупывая рукоять клинка. Но оружия нет. Размытые тени скользят мимо, иногда касаются эфемерно руки… лица… Холодным порывом проходят сквозь меня. Лица призрачны, знакомые и нет. Но они не страшны. Тени не могут причинить вред. Тогда почему рефлексы оголенными нервами дергают — опасность… опасность… опасность. Напряженно оглядываюсь, поворачиваясь на одном месте и застываю, когда прямо на меня из темноты выходит Тара. Невесомо скользит, приближаясь и останавливается буквально в нескольких шагах. Лицо размыто сумрачным ветром, — Ронин… — голос тихий, мертвый, — иди ко мне… — Тара? — шагаю навстречу. Тонкие губы тронула довольная улыбка. От нее веет могильным холодом… страхом… пустотой… Голос — льдом по коже, командует, — ближе… Ее губы неподвижны, а глаза чернеют темными провалами. Горло пересохло, — нет… — качаю головой, пятясь от непонятной фигуры, но ноги сами, словно и не мои, шагают вперед. — Еще ближе… Шаг к темному пологу за ее спиной. Да и не полог это вовсе, а обезумевшая, вставшая на дыбы бездна. Она затягивает, завораживает своей бесконечностью и необъяснимостью. Еще шаг. Я словно безвольная кукла в руках ребенка, только разум еще мечется, выискивая путь освобождения. — Ты убил Нода… — ее улыбка растягиваясь еще шире, превращаясь в хищный оскал. — Нет! — упрямо сопротивляюсь давлению. — Тебе не простят этого мальчика… Ты стал чужим для них, — тихий шепот разрезает тьму, пропитывает пустоту ядовитым отчаянием, лишает воли и желания противиться давлению, отравляет душу. Она протягивает руки, а по ее лицу проходит рябь. Едва сдерживаюсь, чтобы не кричать. В ушах стучит — «убил Нода… Убил Нода... Убил!» Нет… Не может быть! Сомнение сдавливает грудь. Каждый вздох через силу. Помню… ужас в его глазах. Живое, горячее дыхание трепещет на моих пальцах… хрип… — Я не мог… — сжимаю виски ладонями… В ушах звенит. — Она прогонит тебя, — вкрадчивый шепот заставляет вздрогнуть, — она не простит… — Не простит, — послушно повторяю, соглашаясь. Потому что такое невозможно простить. Убил… Обреченность сковывает. «Убил…» — тварь в душе возбужденно тянет к застывшей фигуре. «Убил…» - расстояние сокращается еще на один шаг. — Останься со мной, — белые зубы удлиняются клыками, — Я буду рядом. Сумрачная фигура сверкает алыми углями в глубоких глазницах. Мертвое, серое лицо меняется, оплывая как свеча. И уже сам Нод скалится разбитыми черными губами, вязко шепча, — Я прощу тебя… — Цепляясь за одежду, подтягивает к себе, шарит по коже мерзкими гибкими холодными, чересчур длинными пальцами.

***

Сбрасываю эти руки, передергиваясь от отвращения. Он не сдается, тянет к себе, к черной пелене за спиной, щерится мокрыми клыками. Тогда бью по лицу, отрывая от себя. Он падает, но утягивает за собой, намертво вцепившись в запястья. С всплеском, падаем в графитовую тьму, разбрызгивая ее маслянистыми брызгами. С омерзением упираюсь в его шею, душу, ломая сопротивление. Топлю это страшное изменчивое лицо, сдавливая шею изо всех сил. Всхлипываю от мерзости и страха, когда он прекращает гибко извиваться, безжизненно замирая. Убил… Его лицо, белым восковым пятном, виднеется сквозь сумрачные воды, капля крови капает, растекаясь алыми полосками по его щеке. Крест накрест. Края бугристые, черные, алые, грязные, уродливые. Рябь застывает зеркальной гладью. Опускаюсь на колени, не сводя взгляда от его лица… моего лица. На воде лишь отражение. Бледный, почти белый овал лица, щека порвана уродливым шрамом, глубокой тенью подведены глаза. Но не это страшно. Страшно, как горят глаза. Красным. Яростью. Смертью. — Ос-с-станьс-ся… — шипит голос в черепной коробке, — тепер-рь ты мой… Вокруг чернота. Вокруг гниль. Сам по колено в гнили, руки в гнили, на щеке гниль. Я мертвец. Грудь не вздымается, не дышит, не бьется. Брошен, утоплен в болоте. Никого не осталось. Все ушли. И даже то, что согревало всегда, во все времена, сколь тяжелые они не были, превращается в пустой шепот, — Тара… Отклика нет. Нет света. Жизни нет. Руки погружаются в темноту все глубже и глубже, по локоть, дальше… словно мертвец утонув, продолжает тянуть за собой. Колени погружаются, почти не встречая сопротивления. Теряя устойчивость, заваливаюсь в грязь. Густой серебристой волной идет рябь, а тело погружается все глубже. И я знаю, стоит пройти сквозь глянцевито поблескивающей полог, меня не станет. Мне не вернуться назад. Уже по плечи, густая, блестящая пленка все ближе. Задираю голову. Сражаться сил не осталось и ждать помощи неоткуда. Так быстро! Вязко ворочаюсь в грязи, продолжая бороться. Лишь голова еще торчит, спазмом сдавливает грудь. Тварь внутри подрагивает, застывает, густеет раздуваясь, заполняя грудную клетку, закупоривает легкие, горло. Стягивая грудную клетку, не давая вздохнуть. Подбородок касается мягкой жижи. Сдохнуть в этой грязи, одному… не в бою, не дойдя. Не такой смерти я ждал. Хриплю, из последних сил тянусь прочь, но щека касается ртутной пленки. Ничего не чувствую… совсем ничего… Закрываю глаза… и кажется сердце уже не бьется. Рот погружается, выдувая пузыри, в нос ударяет гнилостный запах… заливает ноздри, дергаюсь из последних сил…

***

Теплая рука обхватывает грудь… Тянет, вытаскивая из-за грани… Огнем сжигает горло, заставляя дергаться, выкашливая гниль, трусливо сжавшуюся в груди. Воздух живой, зеленый, утренний, мокрый, солнечный… так много… Дрожу всем телом… — Ничего, ничего… — уговаривает он меня и снова обжигающий глоток, огненной лавой проходит по гортани, терзает накопившуюся дрянь, заставляя черной пеной выплескиваться в рвоте. Трясет так, что зуб на зуб не попадает. — Лер… — пытаюсь остановить его. Но он лишь ухмыляется, смотрит серьезным взглядом и снова огненная жидкость разрывает на части, ломает тело, шумит в ушах. Он крепче прижимает к себе, согревая своим теплом, не давая судорогам комкать слабое тело. И так до тех пор, пока спазмы не стихают. Кажется я сам закончился, превратившись в пустую кожурку, способную лишь едва-едва тянуть воздух. Он оттаскивает меня в сторону, на сочащуюся яркостью траву. Приподняв веко, внимательно всматривается в радужку, будто хочет заглянуть в душу. — Ну и напугал ты нас… — Устало откидывается на спину. И снова синее небо над головой.

***

Вернувшись из-за грани, все кажется чересчур. Небо — слишком яркое! Режет красные от полопавшихся сосудов глаза, суженные болезненным прищуром, слезящиеся от избытка цвета. Солнце — слишком горячо! Изжаривает живьем, до тонкой хрустящей корочки, сочащейся сукровицей, хоть и прячется стеснительно за густой шевелюрой шумных, болтливых деревьев, переговаривающихся между собой шуршанием листьев, слишком громко. Мох, в которой я утыкаюсь носом, чересчур насыщенный, темной бархатистой зеленью, боюсь провалиться в его глубину, затеряться между чешуек мягкой, до отвращения, подложки. Пот струится по лицу, свисая невыплаканными слезами с подбородка, стекает по спине, остужая охваченное жаром тело. — Лерой… — слепо щурюсь в окружающее пространство. — М-м-м, — мычит он устало. — Лерой… я убил его… — то ли спрашивая, то ли утверждая. — Кого? — он настороженно приподнимается с земли… — Нод… я убил… — комок в горле мешает говорить. — Да, жив твой малец, помят слегка, напуган… Даже деревья на мгновенье заткнулись, переваривая услышанное. Жив! — Ты был страшен! Я уж было решил все, конец. — Он аккуратно касается рассеченной брови. — Нод, помог, едва скрутили. — Развяжи, — шире расставляю колени, упираясь лбом в податливую теплую землю, подставляю ему скрюченные, как лапки птицы пальцы. — Э-э-э, — нерешительно тянет Лерой, — давай обождем с этим. Опять задержка, да что это такое! Отталкиваюсь мокрым лбом, рывком вставая… хотя бы на колени. Тело отказывается служить, мстит острой болью, скручивая в узел. Темнота набрасывается стремительно, засасывая в мрачную воронку. Едва дышу, закусив губу: сильнее, больнее, чтобы справиться с тошнотой, остаться на тонкой грани сознания. — Что ты делаешь? — Лерой придерживает, не давая упасть. Помогает сесть, облокотившись спиной на теплый, мшистый валун. Тяжело дышу, — я возвращаюсь в гавань. Мое время вышло… Мандрейк полетел к Таре. Если уж сдохнуть, то у ее ног. Я хочу быть уверен, что она не натворит глупостей, не поверит, не пойдет за ним. — Сегодня… — Лерой мнется, не желая продолжать, чешет затылок. — Докладывай! Он неуютно ежится под мои взглядом и неосознанно поправляет форму, выпрямляя спину. — Сегодня в полдень состоялась встреча. — Что-о-о?! Лерой вытягивается, садясь прямо. Невольно поправляет фуфайку, словно снова в строю. — Они беседовали, подробностей не знаю, но Мандрейк дал срок до вечера. — Гниль тебя побери, Лерой! Ты еще здесь? — зло выговариваю шепотом, — ладно Нод, он тот еще раздолбай, но ты! Ты давал присягу… твое место подле королевы, — сиплю неразборчиво, на крик не хватает дыхания. — Ты должен… — Эй, почему это я раздолбай, — Нод тихо подойдя, слушает наш разговор. Бледный, взъерошенный, не сводит настороженного взгляда с моего лица. — Я между прочим вытащил тебя из болота. Один. — хмурится он. Ощупываю его взглядом. На шее темное кольцо гематом - моих рук дело! Ладонь перевязана… Других повреждений не нахожу. Но как же он изменился! Всего пару дней назад, он был готов сбежать, лишь бы не брать на себя ответственность, не принимать никаких решения. Сейчас… Глубокая морщина прорезала лоб, делая его еще серьезней. Вроде все тот же Нод, но в тоже время совсем другой. Взгляд изменился, исчезло мальчишество и раздолбайство. Не верю своим глазам. Морщусь, глядя на темные отметины. — Прости… — прошу одним взглядом. — Я проводил патрульный полет. Наткнулся на вас. Как я мог бросить вас в таком положении! — оправдывается Лерой. Но я уже не слушаю его. Еще не вечер, но тени уже удлиняются, соревнуясь друг с другом в скорости. — Лерой, берешь птицу и дуй в гавань. Твоя задача любой ценой остановить королеву. На этих словах Лерой насмешливо хмыкает, кривя лицо. Но я не обращаю внимания, - Королева должна остаться в гавани! Про меня не говорить! Иначе не удержишь. Делай что хочешь, хоть свяжи ее! Я… Мы… — Нод одобрительно кивает. — Мы догоним тебя. — Да, генерал! — Лерой вытягивается, как на параде, отдавая воинское приветствие и кидается к птице. Правда, возвращается буквально через мгновенье, — тебе бы переодеться. - протягивает аккуратно сложенную запасную фуфайку, - Выглядишь хуже болотника. И шлем в гавани нацепи. Нечего ребят пугать. Киваю, прморщившись. Лерой как всегда мудр и запаслив. — Развяжи, — опять поворачиваюсь к нему спиной. На этот раз он не сомневается, лишь бросает быстрый взгляд на Нода, доставая нож. Нод улыбается одними губами, показывая свое спокойствие. Взгляд остается таким же серьезным. Смотрим друг на друга, пока Лерой возится с веревкой. Я мечтал чтобы он повзрослел быстрее, но не такой ценой.