«Звон её любимого имени...»

Огни вечерней Венеции дрожали в старинных подсвечниках. По водной глади канала скользили гондолы августейших лиц мира. Дамы в стройных костюмах с неуловимой элегантностью прикрывали лица масками или вышитыми жемчугом веерами. Статные мужчины гордо сидели подле своих спутниц. А гондольеры мягко управляли своими произведениями искусства. Картина, словно списанная с эпохи Ренессанса... Мы с Мией были одной из таких пар. Я смело могу заверить тебя, читатель, что супруга, на лице которой теперь лежала печать вечной молодости, была украшением любого вечера. Её ожидали, как самую желанную гостью, её принимали, её слушали и ей внимали дамы всех возрастов. Мужчины бросали ей вслед восхищённые взгляды, а я подбирал каждый и возвращал их своему законному владельцу. Мне невероятно льстило внимание, оказывавшееся ей повсеместно, но всё же я не допускал к ней никого. И правду сказал Князь Мора: «...Гордыня есть самое желанное зло». Венецианский карнавал, что всегда имеет место в конце января, отгремел. Властители мира, каковыми являлись и мы с Мией, нежились в лучах своей неподдельной славы. Каждый щеголял костюмами специальных заказов, но более всего выделялась, конечно, Мия. Её ласковым бархатом облегала бежевая ткань. Глубокий вырез на груди, стянутый твёрдым корсетом, давал возможность образу казаться завершённым. Искусные узоры вились по всему телу, и тело её казалось чистейшим образцом природного блеска. — Виктор Ван Арт с супругой, видишь?.. — ...Мия... — Она красивее, чем мне её описывали... — ...пара превосходна! Дамы и господа, стянутые строгими правилами приличия, позволили себе шептаться с придыханием. В мире меня знали как наследника именитого рода и влиятельного бизнесмена, Мию же как мою благоверную супругу. А в обществе вампиров мы были едва ли не самой известной парой. Я славился холодной жестокостью, Мия – своей выдержкой и способностью сдерживать мой пыл. Я был на счету у Князей мира как самый прогрессивный из всех, а Мия была настолько тверда в своих решениях по вопросам Стражей, что в нашем присутствии все невольно делали глубокие поклоны. И вот сейчас – мы шли под руку сквозь толпу красочных нарядов, которые любезно успели расступиться. Мудрые и глубокие глаза Мии прикрывала маска, мне же было достаточно её половины. Прозвучала музыка, и легкие руки супруги легли мне на плечи. — Я отметила для себя... Виктор, мы же познакомились на маскараде... — она, как и следует дамам её титула, еле слышно со мной говорила. Я вспомнил эту встречу и не поверил, что мои ладони обнимают за талию ту девушку, которая до смерти была напугана маскированной охотой тогда, много лет назад... — Случайности – это всё же лучшая вещь, которая происходила с миром, Мия. — И я с тобой, конечно, соглашусь. — Ты великолепно танцуешь. Собираешь внимание всех присутствующих господ. — Как это приятно, однако... Мы, полностью поглощённые своим медленным тактом, подарили друг другу первые два танца. После она легонько отпрянула, увидев в толпе знакомых герцогинь. — Я оставлю тебя, любовь моя, но надеюсь, что это продлится совсем недолго... — супруга мягко провела по моему воротнику ладонью, схваченной перчаткой, тем самым сделав очень интимный жест, который обычно следует перед поцелуем. Жест становился ещё интимнее, если учесть, что поцелуй между нами уже состоялся... Меня завлекли супруги тех герцогинь, с которыми Мия скрылась в толпе дворца, и я около часа беседовал об искусстве с герцогами. Не успели мы с Мией навестить всех, кому это обещали, как нам уже выслали несколько десятков приглашений из Британской Империи... Разговор шёл о политике, все много курили и пили виски. И вдруг я услышал знакомый голос: — Господа, налейте этому джентльмену благородного напитка, а не травите зерновым! — Скорсезе вышел из толпы со своей новоиспечённой супругой – нашему с Мией примеру последовали многие мои подданные... Загадочно лилась музыка, загадочно улыбались дамы, и в их россыпи я едва заметно скользил взглядом по Мие. Это было моим излюбленным занятием. Она полностью мне открывалась, когда, не смотря на меня, беседовала с кем-то, или читала, или рассматривала что-то. Я отвлёкся от разговора... Она представилась мне на пляже, мокрая от воды и счастливая от выжигающего солнца. Это было в первые годы моего правления. Супруга, магическим образом окутав сетью лести моих коллег, смогла выкрасть меня на полторы недели. Мы отправились на Мадейру – остров в Атлантическом океане, о котором она грезила и рассказывала мне много лет. Находиться под палящими лучами солнца не представлялось мне слишком желанным занятием, но что было делать? Ради её счастья я бы пошёл на гораздо бóльшие потери. В те несколько дней она невероятно радовала меня своим невыносимым желанием жить. Вечерами гуляла со мной по пляжу, хотя я и не привык к таким занятиям, танцевала со мной, несколько раз затаскивала в воду... Чаще я проводил время с книгой на веранде виллы, которую мы снимали, а Мия загорала неподалёку от меня, впереди, у самой полоски моря. Я вымученно пытался выпросить у ветра хотя бы несколько прохладных дуновений, прячась в тени высокой пальмы. Она была такой... живой? Совсем простой, доброй, и оттого более желанной. Мне вспомнилась клятва, которую я ей дал – хранить её жизнь и здоровье, и удостоверился, что пока я справляюсь совсем неплохо. Она мечтательно водила головой из стороны в сторону, подставляя солнцу шею или руки... Мокрые волосы плели густую морскую сеть. Я наблюдал за ней, отложив книгу, и был счастлив, что дал ей возможность вот так наслаждаться прибрежной прелестью, хоть и не мог выйти к ней и посидеть рядом. И теперь этот невинный алмаз с атлантического пляжа блистал всеми огранками на венецианском карнавале. Она держала в руках бокал и увлечённо беседовала с дамами высшего общества... Удивились бы они, если бы узнали, с кем говорят на самом деле? Уверен, что нет. Мия, став частью вампирского мира, не потеряла своё природное миролюбие и филантропию... Она не выучилась жестокости – так и не сумела воспитать в себе хладнокровие. Я не корил её, куда приятнее мне было устранять все конфликты, связанные с ней, самостоятельно. Я хранил её за самой надёжной стеной и носил кулон с её изображением под самым сердцем. Своим ледяным, благодаря ей бьющимся сердцем. Она не выучилась жестокости, вместо этого занялась благотворительностью, чем немало удивила меня и наше ближайшее окружение. — Виктор, благотворительность? Кажется, наша девочка решила совершить гигантскую революцию в сообществе бессмертных... Всю жизнь она мечтала помогать людям, а, возымев такую возможность рядом со мной, полностью ей отдалась. Она стояла во главе Ордена Стражей, а в остальное время путешествовала по миру и помогала, лечила, спасала... Тем же занимался и я, разве что степень жестокости различалась в наших сферах деятельности... И вот в одну такую поездку в Европу мы стали очевидцами страшнейшего происшествия – в небольшой английской деревне сошёл оползень и погибло много людей. Бродя по развалинам, окутанным в мрак отчаяния, Мия услышала детский плач и кинулась на помощь. Под камнем лежала девочка, совсем младенец. Супруга провела пальцами по маленьким глазкам, очищая их от грязи, посмотрела на меня – и мне моментально всё стало ясно. Я кивнул, а она прижала к себе притихшее существо. Я был обескуражен, когда в моих руках оказалось крохотное, бьющееся сердце. Сердце, за которое я теперь так же полноправно нёс ответственность. Мне невдомек было, как держать малютку, но Мия выучилась этому быстрее меня – и я могу поклясться, что такого счастливого ребёнка ещё не видел мир. Мы познали родительское счастье. В нём оказалось куда больше положительных аспектов, чем я мог себе дотоле вообразить. Да впрочем, к чему заумные слова? Описать счастье быть родителем малютки-англичанки мне не поможет ни одно из них. Беатриче росла на радость нам с супругой. Я стал настолько инфантильным в кругу семьи, что дочь могла играть со мной часы напролёт, по-разному меня дёргать, вечно отвлекать – и ни разу я не сказал ей грубого слова. Во время сильных гроз она спала у нас в кровати, и я был рад во сне слышать их спокойные дыхания. Ноэль, ставший респектабельным дедушкой, недоумевал и с опаской на меня поглядывал: «Неужели ребёнок сумел так поменять твоё мировоззрение?». Она росла, а я всё больше отличал в ней проблески благородной девушки, за что не переставал благодарить Мию: — Видишь, любовь моя, она растёт, наследуя твои черты... Это время осталось в нашей с Мией памяти как самое яркое из семейной жизни. Мы полностью были поглощены заботой о Беатриче – словно белые птицы кружились над семейным гнездом и жертвовали друг другу самые нежные свои душевные порывы. Мы очень чётко смогли разграничить княжескую ответственность и семейный очаг – в дом были вхожи только самые близкие друзья. В остальном же, мир знал нас как Виктора, Мию и Беатриче Ван Арт – благородную семью, чьего внимания хотели и желали быть удостоенными. Во время взросления Беатриче я самостоятельно познавал, что значит быть отцом – Ноэль лишь иногда намекал на правильность того или иного поступка. Эта роль мне нравилась. Беатриче знала, что мы не являемся её кровными родителями, но любила меня самой нежной любовью, называя на французский манер «Papá». Она любила целовать меня в обе щеки, а потом взбираться на колени и слушать то, о чем я ей говорю. Я ведал ей всё, что знал, а она внимала и становилась очень умной – не по годам. Что говорить о них с супругой? Мия стала малышке больше, чем матерью, сумев подарить счастливое и безоблачное детство. Мы стали одной семьёй. Но я упустил тот момент, когда Мия пришла ко мне в кабинет оповестить о том, что сегодня к нам собирается прийти на ужин молодой человек Беатриче... Время летело слишком быстро. В наших руках раскрывался и цвёл нежно-лиловый цветок: — Мия, какой молодой человек? Она ведь совсем ещё... маленькая? Супруга лишь мягко улыбнулась моей реакции и скрылась у себя в покоях. Но это осталось в прошлом. Взросление Беатриче и первые годы моего правления прошли в Америке. Наступала новая эра... Мия и я усыновляли детей погибших родителей, и в итоге, оглянувшись на комнаты семейного замка, мы поняли, что в них переговариваются и смеются двенадцать звонких голосов. Мы считали своим долгом помогать потерявшимся душам, и через триста лет семейной жизни на нашем счету были восемнадцать взрослых детей... Я сказал «на счету» потому, что не каждый избирал себе вечную жизнь. Тринадцать детей остались с нами, разнеся фамилию Ван Арт по всем уголкам европейских угодий, пять предпочли человеческую жизнь. «Краткий, но счастливый миг счастья», как выражалась когда-то моя супруга. По достижении подходящего возраста мы посвящали каждого ребёнка – большую часть своей души – в тайну семейного замка – и тогда у него было несколько лет, чтобы решить, что же он предпочтёт. Мия тяжело переживала решение дитя избрать себе простую жизнь – и скорбела по каждой душе. Мы бы, конечно, не смогли видеть, как дети взрослеют, стареют и умирают, поэтому наступал момент прощания – миг, когда каждый из пятерых выходил к воротам семейного замка, целовал нас сквозь слёзы на глазах и уезжал в неизвестном направлении – туда, где мы бы не смогли увидеть его старость. Она, а тем более я, помнили, как тяжело ей было расставаться со своим человеческим прошлым. Поэтому мы не корили детей за их решения. Наш долг был выполнен: мы даровали каждому из них счастливые жизни, поэтому, когда Беатриче сказала, что хочет прожить земную жизнь со своей вечной любовью, Мия долго плакала, а после... А после отпустила её, увидев в глазах истинное счастье и желание разделить жизнь напополам с достойным мужчиной. Я медленно, но уверенно поднимался по лестнице под названием «Княжество». И через триста лет от момента моего посвящения я был вызван в средневековый замок, выстроенный в апельсиновой роще недалеко от величественного Монсеррата... Я нашёл его уже почившим в своей кровати. Анхель Мора ожидал меня в надежде передать какое-то послание, но время его истекло. Поэтому Агата, полностью окутанная траурным облачением, безмолвно протянула мне письмо. Прочитав его, я понял, что он хотел от меня все эти годы... Письмо гласило: «Виктор, я надеялся застать тебя живым, но, коли ты читаешь это письмо, видимо, этого не случилось. Не беда – всё важное ты узнаешь здесь. Я умираю, мальчик мой, я ухожу из жизни добровольно. До этих вершин тебе, конечно, ещё очень далеко – я вновь вынужден сказать эту фразу. В жизни каждого вампира наступает момент, когда он чувствует близость своей бесцельности. Когда он забывает года своей юности. Когда он живёт уже слишком долго. Тогда он сам лишает себя жизни.... Время моё истекло. Последним и самым важным долгом я считаю назначить после себя правителя, достойного меня не по происхождению, а по своеволию и абсолютной самобытности решений. Я недолго размышлял над претендентом. Помнишь, вы приезжали ко мне с супругой много лет назад? Это было, конечно, неслучайно. Все эти годы я следил за тобой, как и полагается мудрому правителю... Ты спотыкался и делал ошибки, но их было крайне мало. Я сразу избрал тебя последующим правителем европейских земель – ещё до того, как ты сам до этого мог догадаться. Я вручаю тебе свои скипетр и державу – будь силён для того, чтобы стойко их удержать. В твоём распоряжении территории меньше американских, но, как наследник аристократической фамилии ты ценишь их историю и сознаёшь их ценность. Я знаю, у тебя большая семья. Я знаю, ты уже достаточно повзрослел для того, чтобы отдать свою душевную силу не только детям, но и моим бесценным землям. Прими моё глубокое уважение, которое – я знаю – ты хотел заслужить долгих три века. Ты его заслужил. Ты теперь стал вровень с нами. Роалд, Ондра и твой добрый друг Алэн с моим решением полностью согласны. Возвращайся в родные края, Ван Арт. Будь дружен с Готье и не развязывай воин понапрасну. Будь строг, но справедлив, мальчик мой. А я буду говорить тебе за это вечное спасибо...». Мой разросшийся род по этому грандиозному поводу собрался в фамильном замке в Бельгии. Каждый приехал со своей семьёй. И пока супруга и дети с их жёнами и мужьями в суете восхищались моими заслугами, я следил за каждым из них с балкона поместья. «Забавно, — думалось мне. — Я остался один на свете, когда мне исполнилось семь лет отроду, и по прошествии многих лет я не мечтал вернуться сюда с супругой и одним ребёнком... Вышло совсем иначе. Теперь дети устраивают праздник в мою честь, и Мия ласкает каждого из них своими мягкими движениями». «Отец и мать, надеюсь, вы мною гордитесь», — сказал я куда-то вверх, надеясь, что их взгляды в эту минуту были обращены ко мне. Теперь я стал законным правителем Европы – власть такого могущественного человека, как Анхель Мора, разрослась до Чехии на Востоке и Литвы на Севере. Я вернулся в те края, где был рождён. Я был горд в них властвовать. И каждый подданный безропотно склонил голову в знак уважения и почтительности к моей силе воли. Столовая с высокими потолками, где начинался вечер нашей огромной семьи, полнилась переливами смеха, счастливых возгласов и широких улыбок. И как всегда, словно по традиции, средний сын Пьер, усыновлённый нами и крещённый в Соборе Парижской Богоматери, любезно попросил нас поведать историю нашей жизни: — Мама, папа, все требуют! Ваша история любви – это то, о чём можно слушать вечно. — Сынок, прежде позволь вам её показать... — я коснулся спины Мии, как бы приглашая встать из-за стола. Супруга встала, я щёлкнул пальцами, и два музыканта пролили на вечер торжественную мелодию вальса. Все с улыбками предвкушения на нас посмотрели... Я щёлкнул пальцами, и повёл в танце свою вечную любовь. Нам более не нужно было ничего друг другу говорить. Мы кружились по залу, не видя окружающий мир, не чувствуя земли под полами её пышного платья... Мы кружились в танце, как кружились в вечности, следуя друг за другом по берегу бескрайней реки, именуемой людьми «жизнью». Как и в танце, так и в жизни я готов был подхватить её при резком повороте, а она – с уверенностью положиться на моё твёрдое плечо. Супруга смотрела на меня глазами – глубокими и потемневшими – а я всё вглядывался в них и не мог ответить на вопрос: что же я, утопая, пытаюсь в них отыскать? В голове, как и всегда, всплывали строчки: «Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится». Я вглядывался в её глаза, и они сами признавались мне в том, что мы – вольные заложники своей вечности. Вечности, в танце которой мы кружились и которую сами друг другу были вольны подарить. Жизни наши были наглухо сшиты общим прошлым и общей вынесенной болью и радостью, жизнью и побеждённой смертью. И только она проливала мне свет в тяжкие годы правления. И только она спасала, и оживляла, и воскрешала – и имя её на моих устах было вечным залогом нашей любви. Так мы кружились в танце вечности, как кружимся и по сей день, и хоть языки умолкли, и знание упразднилось... А звон её любимого имени остался для меня единственным смыслом биения вселенского сердца...