«Звон её любимого имени...»

То мы и сделали: навестили его по прошествии мимолётных десяти лет. И началась наша жизнь, которая приняла свои вечные очертания. Я постепенно выстроил систему своего правления – верные друзья мне в этом помогали. За несколько лет я убедился в их беспрекословной верности и тысячу раз поблагодарил судьбу за их появление в моей жизни. Мия всё так же была заботлива и мила по отношению ко мне, и моя любовь не угасала, а только множилась с каждым днём. Её забота сквозила во всех движениях: например, она начала заниматься моим гардеробом, и Скорсезе довольно улыбался каждый раз, прельщённый маркой моих запонок. Мия заметно повзрослела. Теперь черты её лица стали чуточку серьёзнее, осанка – прямее, а в руках появилась та невыразимая мягкость, которая бывает присуща только взрослым женщинам. Я не делал ничего без неё, а она – без меня. Супруга лишь нашла себе занятие: она загорелась желанием возродить Орден Стражей. Я был горд за это решение и, безусловно, ему рад. Задумался лишь о следующем: — Теперь, вероятно, нам потребуется дом побольше? Раз ты намерена принимать совещания по поводу Стражей... Она, греясь в моих объятиях, подняла горящие глаза и закивала, улыбаясь. Теперь мы стали вровень друг с другом. В мире заговорили о Мие и Викторе Ван Арте как об амбициознейших вампирах. И где-то там, за океаном, Анхель Мора – я знал – улыбался этому стечению обстоятельств. В творчестве также произошли большие подвиги. Я написал по меньшей мере двадцать замечательных музыкальных произведений и две картины, которые моё общество оценило по достоинству. Творчество было прямым отражением моего внутреннего мира. И раз там всё было спокойно, то и в моей душе царили гармония и уют. Не всё нам было легко и беззаботно: случались многие издержки производства. Порой я вынужден был покидать Нью-Йорк из-за дел на другом конце континента, иногда – неделями не возвращаться домой. Моим определяющим желанием было стать могущественным человеком. Я всей душой желал, чтобы Мора, Ондра и Роалд оценили меня по достоинству. Я знал, что всё могу и ждал случая это продемонстрировать. Иногда я обязан был принимать неприятных мне гостей, и однажды даже один из них нелицеприятно отозвался о Мие. Это был француз из княжества Готье. На приёме в Америке, где собрались всё моё окружение и европейские делегаты, этот неприятный человек сидел напротив нас. Попивая вино, он ехидно щурился в нашу сторону весь вечер. Уж не знаю, чем мы ему так не угодили, однако, когда речь зашла об инбридинге, француз очень откровенно намекнул, что Мие, как наследнице самых простых кровей, об этом и мечтать не придётся. В момент, когда он это сделал, Мия от испуга (что же я сделаю с этим человеком?), казалось, задержала дыхание. Остальные оборвали диалоги на полуслове. Я слегка сощурился, и лишь ситуация удержала меня от его мгновенного убийства. Я продолжил разговор, как настоящий джентльмен, но он нанёс нашей семье очень глубокое оскорбление – я ненавидел, когда поднимают вопросы её происхождения – и больше этого человека никто нигде не видел. Мне приходилось жестоко расправляться с недругами. В ином случае неосторожно брошенное слово, оставшееся безнаказанным, могло пошатнуть мою репутацию. «Будь строг, но справедлив», — как молитву повторял я. В расцвет моего правления Мия вошла в мой кабинет и выдохнула лишь: «Я готова...». Мы никогда не говорили об её обращении вслух, но я сию же минуту понял, что она имеет в виду. Я моментально закончил дела, вскочил со стула и очень настойчиво и глубоко её поцеловал. Мне казалось, что это будет легко, раз одно обращение было за её плечами... О, как же я ошибался! Я оповестил коллег и знакомых о том, что буду отсутствовать несколько дней – нужно будет проконтролировать состояние Мии и помочь приобрести базовые знания вампира. И всё, казалось, складывается хорошо. Мы приехали домой вместе, я подготовил отдельную спальню для её обращения, с осторожностью, какую обычно проявляют к драгоценности, уложил Мию на кровать. Она была сосредоточена и несколько испугана, но протянула руку, и я аккуратно прокусил её бархатную кожу. Кровь, начавшая сочиться, конечно, показалось мне самой сладкой из всех, что я пробовал. Супруга легонько вздрогнула и мягко улыбнулась. Ночью у неё началась сильная лихорадка. Я не собирался ложиться спать, планировал до рассвета убедиться, что всё в порядке и уехать в офис. Но этого не произошло. — Виктор... — выстонала девушка. — Я здесь, милая. Я здесь, ты слышишь меня? — я стоял около кровати на коленях, всматриваясь в её лицо в надежде увидеть просветление. Ответа не последовало. Каждый день у неё обнаруживались новые симптомы: то Мию бросало в жар, то в холод, то сильно выкручивало конечности, то полностью её парализовало. Ещё в первые часы неожиданных изменений я превратился в самый чувствительный маятник, реагирующий на любые её движения. Она не могла говорить. Что до меня? Я также потерял дар речи. Я не выходил из комнаты, не спал сутками, не ел неделями. Просто стоял на коленях и молился каждый час о том, чтобы ей стало легче и чтобы она хотя бы на меня взглянула. Этого не случалось. Она была без сознания, и кожа её была усеяна крупными каплями пота. За полтора месяца этого состояния я выучился безмолвно говорить с тишиной, которая стала для меня лучшим другом. Я успел проклясть себя несколько тысяч раз – я и только я был полностью повинен в её страданиях. Именно я желал её обращения, и именно ради меня она согласилась его принять. Были моменты, когда я переставал чувствовать надежду на её восстановление. Мне не было страшно. Я знал, что лишу себя жизни в тот момент, когда пойму, что её сердце перестало биться. У меня не было ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестёр... Все погибли в раннем моём детстве. Погибли, как и первая любовь, как лучшие друзья, как близкие соратники... Кроме неё, у меня никого не было в мире. Но она всё не приходила в себя. За два века жизни мне никогда не было так больно и стыдно. Я сидел, лежал, тихо стонал около неё, а она всё так же лежала без сознания и иногда вскрикивала от боли. Скорсезе, Габриэль, Джордан и Артур лишь один раз приехали меня навестить – знали, что произошло что-то ужасное и меня не нужно тревожить. Они подняли меня на руки, перенесли в гостиную и усадили на диван. Я ничего не мог им сказать. Они сами не на шутку испугались, увидев состояние Мии. Коллеги, нет... Друзья окружили меня, и в глазах каждого я увидел неподдельный страх за наши жизни. Они знали, что я не вынесу второй потери любимой женщины и не хотели, чтобы я умер так бесславно – по собственной опрометчивой ошибке. Мы просидели в молчании несколько часов. Запас моих слёз полностью иссяк, поэтому я безжизненным взглядом буравил перстни на руках Артура. Было очень и очень больно. Каждый отчаянно пытался подобрать слова для поддержки, но каждый почему-то боялся произнести их вслух. Вся моя душа была сосредоточена в её груди, исхудавшей и побелевшей. Я мог находиться в любом месте дома, но мысленно я сидел около её кровати и тихо себе что-то шептал тысячу раз сорвавшимся голосом. — Виктор, так нельзя. От твоего тела остался один только скелет. Скорсезе, наконец, прервал тишину дома. И я впервые понял, насколько отвык от людей. Я посмотрел на него прокажённым взглядом. — Вы помните? Однажды моя невеста погибла. Шелохнувшееся воспоминание – мне подумалось – предстало друзьям очень неуместным. — Виктор, мы не можем оказаться могущественнее судьбы. Нужно оставаться сильным. — Сильным, Джордан? Я столько раз испытывал боль... Ни один из вас не вынес бы такого... Я больше не хочу. Я больше не могу. Я в страдании истину искал, Джордан. И нашёл её. — И в чём же истина, по-твоему? — «I have seen the nation’s rise and fall, I have heard the stories, heard them all. But love is the only engine of survival...». Я любил эту песню замечательного современного исполнителя и часто её цитировал. Эта фраза сказала всё за меня. А Мие всё не становилось лучше. Друзья остались со мной. На меня это не произвело никакого впечатления. Я всё так же лежал в комнате с потухшим камином и порой – я чувствовал – забывал дышать. Я постепенно умирал вместе с ней. И ничего не могло бы нам помочь. Если бы она погибла по моей вине, я непременно ушёл бы из жизни вместе с ней, и тогда, в Аду, я сам согласился бы на вечные пытки – только бы искупить свой неумолимый грех. Я погрузился в многодневный сон, или, быть может, мне это просто привиделось. Это была квинтэссенция нервозности и обрывков тягостных воспоминаний. Но меня разбудил голос Скорсезе: — Просыпайся, Виктор! Наша девочка выздоровела! Я сию же минуту оказался в её комнате и увидел Мию, улыбающуюся и сладко потягивающуюся. Она свесила ножки с кровати и радостно поглядела на меня. У меня остановилось сердце. Я упал к её ногам и очень сильно затрясся. — Виктор, что с тобой?! Я так долго спала? Краешком глаза я заметил, как просветлевший Скорсезе закрывает дверь в нашу комнату. Нас все оставили одних. Это случилось в вечерних сумерках. Я сминал пальцами её платье и всё пытался поверить в то, что это произошло – она вернулась к жизни. К вечной жизни. Она была жива. Она сидела на кровати – я же уткнулся в её колени и всё сминал ткань одежды, пытаясь выпустить боль прожитого месяца. Вдруг я опомнился: — Мия, любовь моя, как ты себя чувствуешь? Ответом мне послужила оголившаяся улыбка, по краям которой сверкали два молодых клыка. Я подхватил её на руки и вгляделся в них повнимательнее. — Настоящие... Стоило мне поставить её на пол, как у неё подкосились ноги. Ей было тяжело стоять, тем более – ходить. Она опёрлась на меня и прошла к кровати. — Это было наваждение... словно долгий-долгий сон. Но что произошло с тобой, Виктор? — она легонько ткнула в выступившие кости на моей груди. Я обернулся к зеркалу и только тогда понял, что имел в виду Скорсезе, когда говорил про скелет моего тела. Я похудел не менее чем на двадцать килограмм. — Разве вампир может так сильно осунуться? — Я сам не думал, что такое возможно... Впрочем, это неважно, Мия. Сейчас главное – твоё самочувствие. Первое время она не вставала – всё лежала на кровати и жалобно на меня посматривала. Весь период восстановления я провёл с ней. Когда наступило время первого приёма пищи, я решил разделить его вместе с ней. Это было словно пить коктейль. Разве что вкус и консистенция очень различались... Впервые вышедши в офис за долгое время, я получил записку, переданную через Скорсезе испанским Князем: «Оставить трон на полтора месяца из-за того, что приболела супруга? Не этого я жду от тебя, Ван Арт...». Это стало последней ошибкой, какую я совершил в глазах европейской знати. Я делал вместе с Мией абсолютно всё: буквально заново учил ходить, правильно питаться; вместе мы принимали душ. В череде этих событий я иногда только легонько оттягивал её верхнюю губу и любовался на чудесный образец верхнего коренного. По окончании регенерации Мия стала вампиршей. Больше её ничего не роднило с обычной женщиной: аккуратно выточенные клыки, потемневшие и выделяющиеся глаза, быстрота реакций и гордая, бесконечно гордая осанка – осанка, которая вынесла столько невзгод и осталась ровной и стойкой. В доме больше не было человеческой еды, и спать нам не приходилось практически никогда: ни я, ни она не нуждались в отдыхе. Я властвовал на троне, она руководила жизнью бессмертных на поприще справедливости: баланс Тьмы и Света отныне полностью был восстановлен.