Заметки на полях

Губы расползаются в улыбке — одновременно усталой и искренней. Иорвет привычным движением подпирает голову рукой, долго молчит, поправляет сползающую до бровей бандану. Он так и не изменил своему вечному образу, разве что больше не выглядел потрепанным: многолетняя служба при дворе королевы давала и крышу над головой и вполне сытую жизнь. Нацепить на него темерскую форму оказалось затеей невыполнимой, хоть Роше и язвил, и ругался, и упрашивал. Все эти годы эльф оставался непоколебимым в своей нелюбви к синему цвету. Вечерняя непрекращающаяся морось наводит тоску. Иорвет запахивает стеганку, внезапно вздрагивая от подобравшегося к телу холода, снова улыбается своим мыслям. Под мелкими ледяными каплями волосы, отросшие до плеч, чуть завиваются, выбившиеся из-под платка непослушные пряди липнут ко лбу, и он уже не пытается их убирать. Смеётся — хрипло, надсадно, почти неслышно. — Помнишь, Вернон, как после войны ты нашёл остатки моего отряда — мы тогда вернулись в лес под Флотзамом, пятнадцать эльфов, включая меня. Вы явились — мне казалось, огромным отрядом, — и с тех пор все пошло наперекосяк. Мне и теперь кажется, что я вижу затянувшийся запутанный сон. Потому что это не могло быть реальностью — ни твоё предложение, ни наше перемирие, ни то, что совсем скоро мы оказались в Вызиме. Помнишь, когда уже не осталось ни одного угла в Темерии, где красовалась бы моя намалеванная рожа, я все ещё выходил на улицу только ночью. А ты смеялся. Старался смеяться, чтобы хоть на минуту забыть о том, что впереди ещё так много работы. Помнишь, двое из моего отряда не выдержали — подались обратно в леса уже через пару недель. Ещё пятеро ушли через полгода. Ты ругался, когда впервые поставил меня перед новобранцами, а они замерли, будто черта увидели. И разбил морду мальцу, который за моей спиной ляпнул что-то невпопад — ты думал, я не слышал этого. Но я, Вернон, слышу многое, если мне это интересно, — усмехается горько, тянется за трубкой, набивает и долго затягивается. На ветру дым рассеивается мгновенно. — Помнишь, ты возвращался к утру, злой и уставший. Потому что битых три часа пытался доказать, что решение вопроса о нелюдях — это не твоя прихоть. О, ты точно помнишь, потому что слишком уж косо тогда глядели на тебя все эти прихлебалы. Ты так взялся за это дело, что… мне пришлось поверить в серьёзность твоих намерений. Знаешь, Вернон, я ведь говорил тебе тогда — впервые после Вергена моя борьба снова обрела смысл. Но она стала более осознанной, реальной. Я поверил — действительно поверил, а не убедил себя — в то, что возможен наконец другой исход. Я не хотел стать тем, кого презирал — не хотел служить dh'oine, помнишь? Ты сказал тогда, что я служу лишь самому себе и своему народу, пользуясь всеми доступными средствами. Ты оказался прав, спустя столько лет я понимаю, что это сотрудничество никогда не было унижением. Ты всегда был прав, Вернон. Кроме единственного случая — когда позволил себе разочароваться, когда мерил шагами мою комнату, проклинал всех на чем свет стоит. Сказал мне, что многолетний труд оказался бессмысленным, что никогда не вбить в головы не то что всей Темерии, а хотя бы её верхушке, что не будет никакого мира внутри страны, пока половина населения живёт в гетто. Что ты солгал мне. Что моим планам вновь не суждено сбыться. К дыму примешивается аромат полыни, горчит на языке. Трава под ногами — мягкая, облегчающе прохладная, — напоминает о флотзамском лесе и об удивительно солнечном Ламмасе, изменившем слишком многое. Иорвет набивает трубку вновь. — Ты ошибся, Вернон. Смысл есть. Был всегда. Только год назад Анаис подписала всё, что мы с тобой создали за это время — и результат уже налицо. В темерских лесах остаётся все меньше эльфов — они стягиваются в города, подыскивают себе занятия, начинают здесь новую жизнь. Да, им пока ещё не так свободно живётся — но уже нет нелюдских кварталов. Твой спецотряд по делам нелюдей работает исправно. Они привыкли ко мне, представляешь? Знаешь… У нас получилось, dh'oine. Мы справились. Так, как ты и хотел. Как мы всегда хотели. Иорвет прислоняется к надгробию, бездумно проводит по нему рукой. Гладкость каменной плиты обжигает холодом и без того промерзшие пальцы, но он не замечает этого. Как и того, что давно уже стемнело. Наконец эльф поднимается, напоследок оглядев ухоженную могилу — конечно, сюда приходит не только он. — Я скучаю по тебе, — полушепотом. — Я знаю, тебе ещё придётся подождать… Но ты ведь дождёшься меня, Вернон? Молчание служит ему ответом.