Заметки на полях

Вернон Роше терпеть не может лето: черт его знает, из-за непереносимой в тёмном акетоне жары, из-за вечного скопления людей на вызимских улицах или из-за того, что самое отборное дерьмо в его жизни случается почему-то именно в это время. Август семьдесят пятого становится исключением из правила. Он начинается с прохлады флотзамского леса и тишины фактории, при новом коменданте живущей вполне мирно, со столь знакомого блеска единственного глаза, глядящего скорее недоуменно, чем враждебно. С неожиданно долгих и удивительно спокойных бесед у затухающего костра. Кто б знал, думает Роше, что путаные дороги вновь заведут его в этот богами забытый городишко, поближе к когда-то главному врагу — но странная затея, в воплощение которой он ушёл с головой, требует и таких жертв. Впрочем, это уже мало похоже на жертву: узнавать, изучать Иорвета, подпуская теперь к себе невозможно близко — затягивающий водоворот. Слишком тесно, глубоко вплетается ощущение странного единства, когда рушится старательно воздвигнутая из взаимной ненависти и боли стена. Перехватывать внимательный взгляд, чувствовать под боком пьянящее тепло чужого тела — почему-то кажется очень важным, очень правильным. Оказывается, на эльфских щеках — бледные мелкие веснушки, различимые, только если приглядываться. На приоткрытом иногда участке кожи около правой ключицы — застарелый шрам от арбалетного болта. Иорвет едва уловимо пахнет лесом и разнотравьем, а ещё чем-то незнакомым — этот запах, его собственный, пробивается через обычный солдатский — пота, грязи и какого-то эльфского курева, тоже травяного. Роше не считает больше дни и недели до возвращения в Вызиму. — Нет, — Иорвет смотрит недоуменно, но как будто бы с сожалением. — Это прекрасная идея, Роше, только я давно уже не верю в прекрасные идеи. В жизнь воплощается, как правило, самая малая — и самая поганая — часть. — Почему нет? — он хмурится. Конечно, этого от эльфа стоило ожидать, но все же в глубине души ему хотелось надеяться, что договориться получится. — Это не пустые обещания. Посуди сам: когда я месяц назад оказался тут, ты тоже был настроен поначалу скептически. У меня были вполне разумные доводы: Темерия едва начала восстанавливать свои силы после войны, «белки» тоже ослаблены, но если захотят, то скоро снова будут опасны. И я пришёл к тебе договориться — не с пустыми руками, заметь, вы наконец живёте не впроголодь, а? Иорвет молчит, оглаживая пальцами мундштук трубки. Тень сомнения не сходит с его лица, не распрямляется складка у губ, да и глядит он так же недоверчиво — но теплится что-то в этом взгляде, и Роше невольно обнадеживает себя, продолжает свою речь. — Я занимался этим вопросом не один день. Я действительно хочу мира в Темерии — ради этого пошёл на договор с нильфами, смогу пойти и с вами. — И что, по-твоему, возможно сделать? — губы расползаются в раздраженно-горькой ухмылке. — Мне не вернуть скоя’таэлям веру в чудо. Нам хватило Нильфгаарда, хватило Вергена, чтобы понять: слово dh'oine не слишком дорого стоит. — А моё слово? — эльф на этих словах чуть приподнимает бровь, а Роше про себя чертыхается: это вырвалось прежде, чем он успел подумать о том, что вообще имел в виду. К его удивлению, Иорвет даже не улыбается насмешливо. — Твоему слову я верю, Вернон. Если бы все dh'oine были хоть на каплю похожи на тебя, договориться с вами о чем-то было бы проще. Но ты — один. И не ты решаешь судьбу Темерии, а вместе с ней всех Seidhe. Если даже мои соратники захотят обрести новую надежду, что скажут твои? Там, при вызимском дворе. — У меня уже есть предположение, как это можно устроить. Я не буду ничего обещать вам, Иорвет. Это было бы нечестно. Но я сделаю то, что в моих силах, потому что сам хотел бы этого. Твои «белки», получив в ближайшее время амнистию, смогут вернуться в города, поселиться рядом с другими эльфами, зажить мирной жизнью. Им будет обеспечена безопасность — во всяком случае, на том же уровне, что и всем остальным. Те твои сородичи, которые не смогут отвыкнуть от меча и лука, получат возможность вступить в темерскую армию: из бывших скоя’таэлей будет сформирован отряд… — Они никогда не станут подчиняться вам. — Нам — нет. Но неужто среди вас нет толковых командиров? Одного из них прямо сейчас наблюдаю перед собой. В конце концов, есть ли у тебя лучший выход? Или ты продолжишь сидеть в лесу, отмораживать зимой задницу на своих ветках, жрать воду да воздух и кичиться тем, что ты, гордый Aen Seidhe, не стал якшаться с людьми? — Не беспокойся за мою задницу, — ядовито скалится Иорвет, — да и за гордость тоже. Чувствовать косые взгляды за спиной? Ожидать ножа под ребро в тёмном вызимском переулке? После стольких лет борьбы, пусть и бессмысленной, принимать подачки от dh'oine? Я отпущу своих солдат, всех, кто пожелает. Но себя я в роли темерского офицера не вижу, уж прости, — эльф поднимается, не глядя сторону Роше. — Что ж, выбор твой, — наконец отвечает он и, помедлив, нехотя продолжает. — Завтра мы возвращаемся в Вызиму. Быстро прошёл месяц, верно? — Верно, — Иорвет с нечитаемым выражением глядит на него, и внутри от этого тянет что-то. — Не думал, что скажу подобное, но это было время занимательных открытий. Было странно, но будто… приятно, — он почти выплевывает это слово, — говорить с тобой, не имея цели прикончить в следующее же мгновение. — Не поверишь, но я хотел сказать то же, — впервые за беседу эльф улыбается — если так можно назвать короткое движение губ, мелькнувшее и тут же исчезнувшее. Роше тоже встает, отряхивая акетон, и отводит взгляд. — Поговори со своими бойцами, Иорвет. К октябрю будет объявлено о вашей амнистии, и вам будет открыт путь к нормальной жизни. Я знаю, что это будет долгая работа, но уверен, что смогу довести её до конца. Вот и все, думает Роше. Эльф — тот ещё упрямец, и решение свое он навряд ли изменит. Сколько раз их сводила случайность, судьба, Предназначение ли — неведомо. Сведёт ли в следующий раз — черт знает. Между ними — каких-то полшага, и стоит только чуть податься вперёд, чтобы ощутить тепло эльфской кожи под пальцами. Кажется, будто Иорвет чуть движется навстречу этому прикосновению. Он жмурится, отгоняя наваждение: пока есть этот шаткий, призрачный шанс на будущую встречу, нельзя его рушить собственными же руками. — Ты упертый, dh'oine, — говорит наконец Иорвет, — и я бы хотел оказаться неправым в своих убеждениях. Хотел бы, чтобы мой народ мог обрести хоть немного уверенности в завтрашнем дне. — А ты? Что будешь делать ты? — Придумаю, Роше. Придумаю. — Ну, до встречи, ушастый, — он сдержанно кивает. — До встречи, dh'oine. Перед тем, как разойтись, они на мгновение встречаются взглядами — и тут же отводят их.

***

Вернон Роше терпеть не может осень: постоянная слякоть под ногами действует ему на нервы, а работа — в самом разгаре. Стол в кабинете и все углы в личной комнате завалены бумагами, под глазами — привычные круги, а в беседах с Талером он с каждым разом узнает все больше изысканных матерных оборотов: Бернард тоже по осени становится злее обычного. Этот год не становится исключением: от недосыпа виски сдавливает, вызимские дороги размывают ливни, а дел — все так же по горло. Проваливаясь ночью в короткий беспокойный сон, Роше иногда видит круговерть из событий последних дней, но чаще — смутные, неясные обрывки, из которых мелькают вдруг то алая повязка, то обвивающая шею лоза, то ладони с длинными, стертыми луком пальцами. Сны эти — скорее не про видения, а про чувства, и Роше задыхается, ощущая будто наяву касания разгоряченного тела, яростный шепот на Старшей речи — прямо в ухо. Иногда эти картины сменяются чем-то тяжёлым, отдающим на языке металлом, и он просыпается под утро, измотанный и злой. Ни одного эльфа из отряда Иорвета в Вызиме не появляется, а слухам Роше не верит: да и не может быть, чтобы паскудный эльф, переживший столько войн, отбыл на свой Остров Яблонь после какой-нибудь мелкой стычки или от голода. Гораздо приятнее верить в то, что он затаился где-то в лесах и выжидает удобного случая, чтобы появиться. Вернон только скептически хмыкает на талеровы насмешки по поводу того рвения, с которым он взялся за устроение нелюдских дел. Ему и самому это кажется помешательством, сосредоточенным на одном лишь Иорвете: заслышав как-то о неизвестном одноглазом эльфе, до смерти забитом пьяной компанией в Храмовом квартале, он устраивает внеплановую вылазку в город. Эльф оказывается местным, глаза у него нет левого, а волосы в тех местах, что не пропитала кровь, — светлее иорветовых. И все равно в горле встаёт комок, а ночью он видит во сне Иорвета — распластанного в вызимской грязи, с залитым кровью лицом, не прикрытым повязкой, со спутанными слипшимися волосами на лбу. Осень тянется слишком долго.

***

К зиме Роше относится почти терпимо, и в этот раз, кажется, тоже обходится без исключений. Ему нет дела до праздничной атмосферы, в конце декабря охватывающей город и выманивающей народ на улицы. Но до Йуле остаётся каких-то три дня, и он вспоминает о дурацком обычае дарить близким подарки. На роль единственного близкого человека может претендовать лишь Бьянка, и Роше отправляется в Вызиму, надеясь, что во всей этой сутолоке сумеет пробиться к какой-нибудь лавке. Предчувствие праздника охватывает всех — от бедняков до аристократов, в людских кварталах и в гетто. Под ногами путаются дети, говор и визги сливаются в единый гул, и Роше сворачивает в узкий проулок, надеясь добраться до городской площади окольными путями. Когда кто-то хватает его за руку и прижимает к стене ближайшего дома, он успевает выхватить из ножен кинжал и ловко извернуться, но тут же замирает. — Роше. — Иорвет, — одновременно, на выдохе. «Ты жив», — не высказано, но и так ясно, по взгляду — теперь глаза отводить ни к чему. Молчат долго, выискивая в гулкой тишине слова. Прикосновение к руке — это Иорвет мягко вынимает из его ладони кинжал — он звонко падает у их ног, зарывается в снег. Лишь теперь Роше замечает, что все ещё прижимается едва ли не всем телом к эльфу, но отодвинуться некуда — а может, просто и не хочется. От Иорвета пахнет все так же, и это одурманивает, навевает воспоминания о том прощальном мгновении, когда он почти готов был решиться на какое-то безумство. — Мы пришли, Вернон. Я и почти весь мой отряд, — наконец произносит эльф едва слышно, но не отстраняется, и последние остатки разума отправляются к черту. Свободной рукой Роше на пробу проводит по эльфской бандане, смахивая осевший снег. Иорвет чуть напрягается, готовый, кажется, увернуться в случае чего, но они оба уже ступили на дорогу без возврата. Ладонь перемещается на здоровую щеку, затем — на затылок, и через мгновение оказывается, что даже в такой холод губы у Иорвета обжигающе горячие, сухие и обветренные. И не все ли равно, что будет дальше? Особенно — когда эльф наконец отмирает, вцепляется намертво в его плечи, и — что совсем неожиданно — отвечает, яростно и напористо, почти до крови прикусывая. Когда они наконец отрываются друг от друга, в выражении эльфского лица — ни капли отвращения или насмешки, и Роше позволяет себе рассмотреть наконец Иорвета. Взгляд выхватывает в сумерках припухшие чуть приоткрытые губы, безумный блеск глаза, съехавшую со щеки повязку и — улыбку. Он усмехается, когда осознает, что его руку все ещё сжимает горячая эльфская ладонь. — Добро пожаловать в Вызиму.