язык, на котором говорит любовь

      Искорка солнечного света попадает Владу в глаз, заставляя зажмуриться.       Когда он вновь открывает глаза, то видит Лале у заброшенного летнего домика, в прохладной тени крыши. Лучи солнца падают на каменную кладку у острых носков её туфель, отражаются слепящим зайчиком от тики. Она сидит на скамье, увлеченная разложенным на коленях свитком: картина умиротворённого уединения, нарушить которую греховно.       Владу и незачем. Им не о чем говорить, думает он. Слишком далеки друг от друга миры племянницы султана и его же пленника — а значит, нет смысла плодить пустые разговоры.       Но взгляд — всего лишь один — Влад себе позволяет.       Это и становится его ошибкой.       Лале поднимает глаза от бумаги и удивлённо улыбается, отрезая ему все пути к отступлению.       — Доброго Вам дня, — приветствует он её с отстраненной вежливостью.       — И Вам, — отвечает она ему в тон.       Больше им сказать друг другу нечего, но молча развернуться и уйти без оглядки тоже кажется неправильным.       Влад не знает, винить ли в этом неведомое колдунство или какую-то особую черту характера Лале, или же османский воздух, полный ароматных благовоний, вскружил ему голову настолько, что заставил растерять весь свой гнев и всю осторожность, но всего лишь пары встреч и нескольких кратких разговоров хватило, чтобы зародить внутри него что-то, отдаленно похожее на доверие.       Из того, что он успевает понять за краткое время их знакомства — с Лале сложно по-иному, потому что во все, что бы она ни делала, она вкладывает душу. Сложно избежать её притяжения — чтобы понять это, стоит лишь оглянуться вокруг: на то, как улыбаются ей слуги и учителя, как тянется под её ласковую руку вся дворцовая животина, как на нее порой заглядывается, сам того не замечая, ее рыжий мальчишка-друг.       Но доверять османам, привязываться к ним — опасная, глупая затея. Влад знает наверняка — об этом он пожалеет.       В неловком молчании слышен тихий плеск воды в пруду, стрекот кузнечиков среди травы, глухой стук сердца — оно все еще частит после недавней тренировки с мечом.       Влад уже готов уйти, чтобы не стоять, как вкопанный, как вдруг его настигает её голос.       — На самом деле, я бы хотела попросить о помощи… — Лале смущённо улыбается, — если это Вас не затруднит.       От неожиданности он замирает. Останавливается, оглядываясь назад. Лале смотрит на него, так что нет ни шанса, что слова эти были предназначены кому-то другому.       — Кто я такой, чтобы Вам отказать? — пожимает Влад плечами, подходя к ней и стараясь не показать, как сильно он озадачен.       Лале кидает на него ещё один долгий задумчивый взгляд и пододвигает свиток ближе.       — Подскажите, пожалуйста, как читается это слово?       Влад склоняется над свитком, стараясь соблюдать вежливую дистанцию, и устремляет взгляд на ровные ряды букв. В следующую секунду у него от удивления едва не пропадает дар речи. Лишь огромным услилием воли он подавляет в себе порыв тут же задать Лале ответный вопрос.       — Ceai*, — говорит он растерянно.       — Ах, благодарю! А вот это? — переводит она палец на соседний абзац.       Влад покорно читает и его. Лале повторяет за ним пару раз вслух, негромко, но чётко, кивает головой и вновь погружается в чтение, беззвучно шевеля губами. Влад чувствует себя крайне глупо.       — Это ведь валашский, — запоздало говорит он. Лале прячет за рукавом улыбку.       — Да, — она кивает. — Я подумала, что обратиться за помощью к тому, для кого он родной, будет логично.       В этом и правда есть смысл, только это не отвечает ни на один из сотни вопросов, стучащих набатом в его голове. Влад предпринимает еще одну попытку.       — Есть ли… какая-то особая причина, почему Вы выбрали для изучения именно этот язык?       — Есть, — по чертам Лале блуждает оттенок девичьей лукавости, еще совсем неопытной и невинной, а от того — до боли очевидной. Но даже то, что её хитрость прозрачна, не меняет многое, потому что Влад не знает, как с ней справляться — о таком не услышишь на уроках, не вынесешь опытом из тренировки, не прочитаешь в книгах.       Неизвестность никогда не сулит ничего хорошего. Он напрягается.       — Какая же?       — Чтобы говорить с Вами, — приподнимает она уголки розовых губ.       Блики света, отраженные водой, играют на её лице, должно быть, это причина того, что её улыбка слепит хуже османского солнца в зените. Влад переводит глаза с Лале на свои сцепленные в замок руки.       — Но мы ведь понимаем друг друга и по-турецки, — хмурится он. — Разве есть в этом нужда?       — Конечно же, — отвечает Лале, не колеблясь ни секунды. — Я хочу говорить с Вами так, как говорили бы Ваши отец и мать, Ваши союзники и Ваши друзья. Недавно я прочла одну презанятную работу: о том, как язык влияет на мир — с тех пор меня не покидала эта идея.       В ответ на это Влад лишь с сомнением хмыкает.       — Ни за что не поверю, что Вы решились изучить целый новый язык только для того, чтобы поговорить с одним пленником, — он поднимает голову и смотрит ей в глаза — пристально и испытующе, в поисках подвоха, обмана, злого намерения. Находит он там лишь затаившуюся на глубине зрачков грусть.       — Верить мне или нет — выбор исключительно за Вами, — уверенно отвечает Лале. — Я не настаиваю. Если Вам так легче, можете думать, что я делаю это для того, чтобы лучше понимать Ваш народ и культуру. Это ведь тоже правда.       Она возвращается обратно к свитку, как ни в чем ни бывало, все такая же внимательная и собранная, только вот острый взгляд Влада не может не отметить ни расползшийся по щекам огорченный румянец, ни опустившиеся плечи. И дураку понятно — он её расстроил. А Влад не дурак.       Верным своему слову его назвать тоже нельзя, ведь несмотря на каждое предупреждение, каждую хлесткую мысленную пощечину, которую он сам успел себе выдать, Влад никуда не уходит, как пять, так и десять минут спустя.       — Язык другой страны — это сложная наука, — начинает он медленно, сам ещё до конца не уверенный в том, что хочет сказать.       Лале не поворачивается, упрямо глядя на бумагу, но его слушает: ее тонкий палец замирает на середине строки.       — Нет смысла изучать его по истлевшим свиткам, он требует живого. Требует, чтобы на нем говорили, — слова замирают на кончике его языка. — С кем-то.       Забыв и про гордость, и про упрямство, Лале поворачивается, глядя на него широко распахнутыми глазами.       — Вы… предлагаете стать моим учителем? — поражённо спрашивает она, и Влад с запозданием понимает, что перешел уже любую из допустимых границ. Будь они сейчас в стенах школы, его высекли бы.       Со внезапной остротой он осознает, как широка, глубока и холодна пропасть между ними — всей жизни не хватит, чтобы ее обойти, и то, что красивая османская принцесса была пару раз к нему добра, не значит, что она позволит ему что угодно. Это не значит ровным счётом ничего.       — Я была бы так Вам благодарна! — Лале пересекает эту пропасть в один прыжок, когда расплывается в широкой улыбке.       Ошеломленный, Влад может только переспросить:       — Вы… и правда не против?       Лале смеётся так, словно он сказал что-то жутко потешное.       — Конечно же, — заверяет она его, — я только за! Но я не могу просто так принять Вашу помощь. Я обязана Вам чем-то отплатить!       — Не стоит, — пытается возразить Влад, но Лале уже слишком поглощена своей идеей.       — Даже не пытайтесь увильнуть! — шутливо шикает она на него, и Владу не остается ничего, кроме как сидеть, ожидая, когда же в её светлую голову снизойдет идея.       Исподтишка он разглядывает её, пытаясь понять, что же в ней все-таки так сильно влечёт его, что он готов забыть про свои клятвы и обязательства, про поиск силы, про всю злость на турков и их племя… ради того, чтобы провести немного времени на скамье рядом с ней.       — Придумала! — внезапно восклицает Лале. — Вы говорили, что узнали турецкий язык от воинов, наводнивших Вашу страну? — Влад кивает, удивленный тем, что она запомнила такую деталь. — Так взамен я научу Вас тем турецким словам, которые вы никогда не узнаете от воинов. Как Вам такая сделка?       Влад не то чтобы и нуждается в пополнении своего словаря, он понимает многое, если не всё, что говорят люди вокруг. А ещё он не скрывает, что теплится в его душе надежда на то, что придет время, когда он станет сильнее, когда его страна станет независимой, когда турецкий — язык, на котором говорят те, кто годами чинил боль его народу — больше ни разу в жизни ему не понадобится.       Но глаза у Лале сверкают и горят этой идеей, как звёзды среди непроглядно чёрной ночи, и Влад не находит в себе достаточно жестокости для того, чтобы их погасить.       — По рукам, — соглашается он.       С тех пор они занимаются вместе каждый раз, когда им удаётся украсть хотя бы пару минут у беспощадного времени. Лале — прилежная ученица и очень способная: она впитывает знания так же жадно, как плодородная почва — воду. Вскоре восходят и плоды — её робкие попытки читать на чужом языке вслух из неуверенных и неловких становятся все более осознанными, а язык перестает спотыкаться, как пьяный путник, на непривычных ему звуках и слогах.       Нередко к ним подбегает Гузалик, соскучившаяся по ласке. Она ложится Владу на колени, подставляется под его широкую ладонь, с любопытством слушая их разговоры за учебой. А порой она крутится рядышком, громко гавкая, истосковавшись по играм, и тогда свитки оказываются отложены в сторону. Но ненадолго — в итоге жажда знаний все равно пересиливает.       В тот радостный день, когда Лале без единой ошибки читает и переводит написанный Владом простенький текст, улыбка не покидает её уста, освещая весь мир вокруг, нежная, сияющая, тёплая, а Влад ворочается в своей кровати целую ночь, думая о том, чем же так благославлена османская земля, что над ней встают сразу два солнца.       Обещание свое Лале тоже сдерживает, пусть и не сразу. Одно время Влад даже думает, что она о нем забыла, не понимая, чего при этом чувствует больше: облегчения или тоски. Но однажды Лале, таинственно озираясь вокруг, приносит с собой небольшую книжицу, в которой её летящим витиеватым почерком записаны десятки слов, которые она явно собирала не один вечер, думала, спрашивала. После этого Влад даже на затею, изначально казавшуюся ему пустой тратой времени, начинает смотреть по-иному.       Лале рассказывает ему о том, как турецкие матери зовут своих младенцев, когда ласково прижимают их к груди; напевает колыбельные, которые поют всем османским детям; жутко смущаясь, шепотом, открывает и то, как говорят меж собой возлюбленные. После последнего им неловко глядеть друг на друга весь оставшийся день, а следующим утром они вдвоём, не сговариваясь, притворяются, что вчера ничего не произошло. Но даже этот обман не изменит реальности. А в реальности Лале вплетает в язык ненависти и разрушения слова любви, слова заботы, рушит и перекраивает вселенную Влада заново.       Это страшно — осознавать, что среди завоевателей, среди врагов тоже есть матери, дети, любовники, что они не просто безликая злобная масса. Это ослабляет Влада, он чувствует, он пытается этому противиться, но все, что бы Лале ни делала, она делает с душой, а обидеть эту светлую душу Влад боится сильнее, чем любого наказания.       — Зачем мне это знать?       — Неужели Вы считаете, что Вам никогда не понадобится здесь слово «вечность»?! — возмущенно всплескивает Лале ладонями, едва сдерживая смех.       Они сидят под раскидистой тенью деревьев у искусственных озёр, там, где их никто не увидит. Лета в Эдирне душные, жаркие, но с воды дует свежий ветерок, охлаждая прикосновением кожу.       — В каких же случаях вы предлагаете мне его употребить? — вскидывает Влад бровь.       — Ну, например, — она задумывается, хмуря лоб. — Вот! Я не ела лукума целую вечность!       Влад качает головой.       — Мне не нравится сладкое, — отвечает он, идя наперекор скорее из упрямства.       — Не обязательно говорить о сладком! — Лале сердится на него больше в шутку, улыбка не сходит с ее лица. — Мы так говорим, когда… Представьте что-то, по чему вы скучаете до тоски в сердце, и любите, так сильно, что кровь начинает бежать быстрее.       Это оказывается так просто.       Владу даже не надо прилагать усилий: густые леса и глубокие хрустальные озера встают перед его глазами, как будто он никогда и не покидал страну. Перестук копыт по валахийской земле, суровое, но родное лицо отца, сладковато-кислый вкус стебельков травы, растущей у подножья раскидистых кленов, смех, и печаль, и оцарапанные о камни коленки, и братство не по крови, так по духу. Все это проносится перед его глазами за одно краткое мгновение. Вот, по чему он скучает так сильно, что хочется порой умереть, чтобы не было больше тяжести печали в груди.       Не в силах контролировать свое стремительно мрачнеющее лицо, он отворачивается, но уже поздно. Догадка пронзает Лале в тот же миг, как она смотрит на него. Её рука, метнувшаяся, чтобы дотронуться, утешить, застывает в сантиметрах от его плеча.       — Ох… Простите меня.       — Вам не за что просить прощения, — качает Влад головой.       В том, что произошло, нет её вины. Он знает, что Лале не хотела бередить эту рану: это не в её природе, её сердце не заточено под злобу. Маленькое, доброе, отважное сердце — он слышал, как отчаянно и оглушительно громко билось оно в тишине холодных стен тюрбе. Напротив его собственного.       Проблема лишь в нём самом и в вопросе, который мучает его. Предаст ли он Валахию, отца, брата, семью, захотев проводить с Лале больше времени? Предательство ли это — хотеть взять её за руку? Предательство ли это — любить её?       Он не знает. Влад не знает и терзает себя этим вопросом неоправданно долго, ровно до тех пор, пока случайно не слышит сплетни служанок, проходящих мимо:       — Давно уже пора замуж нашей Лале-хатун…       Заметив его, они тут же замолкают, но именно тогда осознание и бьёт его в грудь так сильно, что дышать становится трудно: что бы он ни решил, это ничего не изменит. Через несколько лет, если останется жив, он уедет обратно к себе домой, в Валахию, на любимую им родину, а ещё парой лет раньше, может быть, совсем даже совсем скоро Лале против воли обручат с каким-либо важным господином, а может, и самим новым султаном. И они не увидятся больше. Никогда.       Сперва эти мысли рождают в нем боль, тупую и безысходную, и что хуже — жалость: к себе, к ней, к робкой, неокрепшей фантазии о том, чего у них никогда не было и не будет. А потом, как это всегда происходит, из отчаяния и боли рождается смелость.       — Ai stele în ochi și lumină în suflet, — говорит он тихо как-то раз, когда они снова сидят в своем любимом потайном местечке у озёр. — Fie ca lumea să fie mereu bună cu tine*.       Лале замирает, вслушивается в слова его родного языка, в интонацию, в голос, так, словно понимает. Влад бы не удивился, если бы она и правда поняла, она — способная ученица, даже на обучении у такого посредственного учителя, как он.       Но Лале лишь испускает разочарованный вздох.       — Мне ещё сложно воспринимать целые предложения на слух, — сконфуженно произносит она. — Но я знаю, что вы сказали что-то хорошее! С таким лицом, как у Вас, не говорят гадости.       — С каким лицом?       Лале задумывается на мгновение, и то плавно перерастает в секунды, которые выливаются в минуты. Пару раз она порывается что-то сказать, открывает рот и тут же плотно смыкает губы, словно боясь ненароком вымолвить что-то постыдное. Нежный оттенок розового расцветает на её щеках.       — Слишком сложно описать, даже используя всё богатство моего языка, — признается она, неожиданно скромно опустив глаза.       Это чувство Владу знакомо: как мало, на самом деле, можно выразить словами. Горечь, и сладость, и боль привязанности, страх и смелость, и тепло, и ласку.       Но за все время, что Влад провёл с ней, ему довелось узнать и другой язык: не турецкий, не валашский, не из тех, что возможно изучить по свиткам и учебникам. Он в её улыбке, светлой и теплой, в румянце, окрашивающем ее щёки, в том, как Лале играет с Гузалик, как пишет краской по холстам, как смеется и в том, как она готова протянуть руку помощи каждому, кто в ней нуждается.       — А Вы попытайтесь… не словами, Лале-хатун, — просит он.       Лале чуть склоняет голову в недоумении, но пару мгновений спустя её взгляд меняется до неузнаваемости: в глубине карих глаз появляется понимание, а вслед за ним волнение, ожидание, совершенно новый оттенок теплоты, от которого кружится голова.       — Хорошо, — Лале отвечает так тихо, что её слова легко принять за шелест ветра в кронах деревьев.       Это ощущается словно сон, когда она придвигается ближе, когда дотрагивается до его плеча своим.       Она кладёт свою ладонь поверх его, тёплая сосредоточенная в одном прикосновении нежность, и Влад сжимает её в ответ. Так они и сидят, прислонившись друг к другу, не смея произнести ни слова, до тех пор, пока не настает время расстаться, разойтись каждому — в свой мир.       Но Влад обещает себе запомнить этот миг надолго, унести с собой в могилу, ведь эти долгие томительные минуты солнце османских земель греет только его.

***

      Много сотен лет спустя, сидя поздней ночью на смотровой площадке своего замка, Влад вдруг вспомнит один из разговоров, которые они вели за свитками, устроившись неподалеку от берега озер Эдирне. Память щедра — она сохраняет все детали: от тепла узкой ладони в объятиях своей собственной до бешеного стука сердца. Влад, кажется, до сих пор способен слышать его эхо в ушах, даже если оно перестало биться много веков назад.       Лайя работает быстро и сосредоточенно, аккуратно снимая с картины краску — слой за слоем. Трепещущий от ветра с воды огонек свечи озаряет знакомые черты.       Её взгляд — короткий, украдкой — не остается незамеченным. Её блестящие тёмные глаза, движения тонких пальцев, пульсирующая в ритм взволнованному сердцу венка на шее — всё это говорит с ним на таинственном языке, который ему довелось узнать лишь однажды — языке, на котором он никогда не мог говорить с кем-то ещё, кроме неё.       Тихая гладь озера мерцает под лунным светом, в свежем ночном воздухе звенят и разносятся песней несказанные слова.       Я не видел тебя целую вечность.