Слишком по-русски

— Ты серьёзно? — Серёжа, стараясь унять собственное колотящееся сердце, с нескрываемым удивлением посмотрел на собеседника. Тот лишь негромко хмыкнул и, закинув ногу на ногу, неопределенно пожал плечами, продолжая зажимать почти уже окурок сигареты обветренными потрескавшимися губами. — Я как-то не думал, что тебя вообще это может заинтересовать. Вокруг было тихо, настолько тихо, насколько возможно для уличного пустынного дворика. Они сидели на багровой облупленной лавочке, с чуть ли не оторванной спинкой и перильцами, загинавшимися в обратку так сильно, что, право, страшно было даже просто прикоснуться. Изредка чирикали воробьи, летающие в округе, да наглые жирные голуби, снующие из строны в сторону чуть ли не у самых ботинок. Помимо птиц лишь звук колыхающихся под ветром только-только позеленевших деревьев разрушал, или скорее наоборот, создавал очень комфортную и уютную атмосферу природности и свежести, несмотря на то, что вокруг стояли десятками гаражи, а на асфальте красовалось великое множество радужных бензиновых разводов. Маяковский молчал, даже не смотря в Есенинскую сторону, продолжал безмятежно курить и перебирать свободной правой рукой струны своей гитары. Для Володи она была, как для типичного российского мужика его тачка, роднее некуда, как любимая жена. Было видно, смотря на то, как ладно вычищен ее корпус, чуть ли не до стертых пятен, с каким благоговением и нежностью относится к инструменту его хозяин. Новичок не заметит, но знатоку в этом деле было видно, что и струны практически все были разные, видимо не раз рвались и поддавались замене. Но в целом гитара выглядела новой, но на деле же, Серёжа специально спросил, ей было больше пяти лет. Сам Есенин несколько раз пытался научиться играть, но его эта дерганность и непостоянность постоянно мешали — что уж говорить, он также поступал и со своими чувствами, а не только с простыми увлечениями. Но, надо отметить, что самые базовые вещи он все-таки освоил. Наконец, спустя пару минут молчания, которые Серёжа не смел прерывать сам, Володя отбросил окурок в сторону и сказал: — Это не моя идея, а Ахматовой. Она попросила меня этим заняться, подумав, что выйдет что-то дельное. — На лице Маяковского была крайняя задумчивость, он сначала играл переборами, а потом, чуть корябая пальцы, боем, без медиатора. Достаточно простенькие комбинации складывались в какую-то чуть печальную приятную мелодию, которую Серёжа слушал с неким упоением, конечно же в открытую не смотря на Володю, а лишь изредко косясь, подмечая новые необычные детали его профиля — каким ярко выраженным был его длинный нос, который Есенин сначала окрестил вороньим клювом, а сейчас даже нашел с некой стороны даже красивым; какая необычно высокая у него была линяя скул и массивная челюсть. — Это ты сам придумал? — Да, вчера. Специально для твоей писанины. — Есенин, чуть приоткрыв рот, в замешательстве уже открыто глянул на Маяковского, который, кажется, именно этой реакции и ждал. — Мы с Аней подумали над тем, что твои стихи неплохо лягут под музыку, что нельзя сказать, например, о моих, так что было бы очень нелепо не воспользоваться этой возможностью. — Ты сейчас.. серьезно? — Ты заебал с этим вопросом за сегодня. — Маякосвкий сказал это без присущей ему раздраженной манеры, а лишь как-то по-отцовски приулыбнулся, опуская гитару и залазя руками в сумку за пачкой. — Будешь? — Есенин как-то непонятно и рассеянно махнул головой. — Вольпин мне позавчера писала по поводу тебя. Вы помирились? — Да, помирились. — Сережа находился в неком замешательстве из-за сказанного Володей ранее. Ему и в голову не приходило, даже единой мысли никогда не было, сочинять на собственные стихи музыку. А ведь действительно, Маяковский и эта Ахматова, как назвал ее Володя, были правы. «Нелепо не воспользоваться» — это точно, но становилось ужасно неловко. — Она тебе нравится? — Наверное да. — Наверное? Даже тут ты в неопределенности. — Володя махнул в Есенинскую сторону рукой и продолжил играть. — Пора бы уже определяться в жизни, товарищ Есенин. Нельзя так жить, когда не знаешь собственного завтра. Когда не знаешь даже себя. Не води девчонку за нос. — Она меня не любит. — Сразу вспомнилась их вчерашняя с Надей переписка, где они наконец-то расставили все точки над и. Что по-настоящему каждый из них чувствует друг к другу, и Серёжа наверное впервые настолько честно признался кому-то в том, что происходит у него в голове по-настоящему. Что он не уверен в силе собственных чувств к ней, не уверен проживут ли они дольше недели, как это обычно и бывало. А Вольпин в свою очередь открыто призналась, что Серёжа не привлекает ее как потенциальный партнер от слова совсем; что она любит его не больше, чем как доброго друга; что не против переспать с ним попьяни, но ничего большего, никакой любви. Сковывать себя отношениями ей не хотелось, как и давать Есенину какую-либо надежду. Она хотела признаться ему в этом еще на похоронах, но, смотря Серёже в глаза, так и не смогла. — Неужели? Мне показалось иначе, она за тебя волновалась. — Да, но мы говорили на эту тему. Ей не нужны отношения, как не нужен и я. — Есенин немного потупил взгляд и все-таки протянул руку за парламентом. — И ты ее винишь за это? — Нет, — еле выдавил из себя Серёжа, неровно и резко сглотнув. — Это правильно. Наступила немая пауза, и, на удивление, она не была неловкой, как это бывало обычно. Серёжа легонько облокотился на спинку лавочки, чтобы та не провалилась, и всецело погрузился в слушание приятной расслабляющей музыки, издаваемой струнами Володиной гитары. Было спокойно. Серёжа в который раз убеждался, что Русские реалии неповторимы, даже в Москве-«не России» отчетливо прослеживался этот типичный русский колорит, присущий исключительно этой прекрасной и поистине великой стране. Только тут эта разруха, бедность, старые покосившиеся балконы и сломанные, насквозь проржавевшие детские площадки вызывали одновременно и прилив нескончаемой любви и такой жгуче-тянущей ненависти и злобы. Серёжа любил и ненавидел Россию, такую разную, такую парадоксальную и великолепную державу. — Придешь на концерт? Через неделю будет, — неожиданно спросил Маяковский. — Боюсь, у меня не хватит денег даже на вход, ха-ха. В последнее время с финансами что-то туговато идёт. — Могу провести, как ассистента. Если вообще желание идти есть. — Да у меня все равно планов никаких не было, валяй. — Серёжа улыбнулся. Володя кивнул и снова окунулся в игру, а Есенин подумал, каково это будет увидеть Маяковского при параде, да на сцене. Наверняка это будет очень странное, но этим то и завораживающее зрелище. Ведь он такой непонятный, грозный и совсем не эстрадный. Сережа снова скосил взгляд, Володя, все так же не обращая внимания, смотрел на гриф гитары, зажимал какие-то аккорды, а в один момент и вовсе замурчал что-то себе под нос. Серёжа любил смотреть, как люди погружаются в творчество. Вообще творческих людей видно было сразу. Это не те позеры, которые рисуют, читают, поют только ради общественного одобрения, а те, которые настолько вовлечены в процесс, что забывают где они. Володя был таким, обычно он был эдаким камнем, статуей, но во время стихосложения  или же музыки он становился таким открытым, что от контраста у Серёжи перехватывало дыхание.  — Я тебе пришлю аккорды, выучи, будешь играть, женщин соблазнять. — Маяк саркастично фыркнул и поднял взгляд к небу. Что странно, дождь, обещанный прогнозом, так и не начинался. Возможно, оно и к лучшему.  Мимо прошла старушка с очень (очень!) недовольным взглядом, в которым читался немой упрек «испорченной молодежи, фи!», а потом погрозила кулаком и что-то невнятно пробормотала. Оба это заметили, и Сережа истерично захихикал. Маяковский же посмеялся в кулак, а затем вежливо кивнул бабушке, которая после этого жеста резко подобрела, заулюлюкала и пошла восвояси. Инцидент не был комичным или что-то такое, но стало стало по-настоящему смешно, по крайней мере Серёже. Кажется, впервые за этот день они посмеялись над одним и тем же искренно, про себя отметил Серёжа, а потом тотчас разозлился, подумав, что размышляет о какой-то ерунде.  — А у самого как на личном фронте? — неожиданно для самого себя брякнул Есенин. Маяковский, сидевший впол оборота, явно напрягся, но ответил без грубости и раздражения.  — Никак. — Ну вот и поговорили, да? Серёжа конечно был тем еще дураком, но даже для него было сложно не понять, что тот попросту не хочет об этом говорить. Тяжело вздохнув, Есенин понимающе (хотя что он там мог понять) кивнул и облокотился на спинку лавочки, закрывая глаза. 

***

Неделя прошла незаметно. Серёжа крутился перед зеркалом, рассматривая новый костюм, который ему откуда-то подогнала Надя специально для этого мероприятия. Он был пафосный, с коричневой жилеточкой и широким пиджаком. Как же давно он не надевал ничего подобного, кажется, последний раз был на школьном выпускном. И на похоронах. «Так,  — он замотал головой, в попытках отгнать печальные мысли, — не сегодня». Ему неволей вспомнилась их недавняя короткая переписка с Леной, бывшей невестой Гриши. Они списались совершенно случайно, когда эта прелестная девушка спросила его о самочувствии, будто бы знала, что происходило с Есениным в тот момент. Или, возможно, ее тоже кто-то надоумил. Сейчас уже впрочем неважно, но поговорили они уж очень душевно и, что удивительно, Сереже полегчало. Именно от этого странного, совершенно нелепого и неловкового разговора двух практически незнакомых людей стало легче. Лена сказала такую фразу, от которой в груди что-то екнуло: «Гриша мечтает о том, чтобы мы прожили счастливую жизнь. Давай хотя бы попытаемся». Серёжа пытается. Искренне, честно пытается. Поэтому-то заставляет себя каждый день что-то делать. Собственно, поэтому-то он и согласился пойти с Маяковским. Вернее, не только. Маяковский его привлекал, привлекал как личность. Есенин сомневался, что знает и одну десятую этого человека, и становилось ещё интереснее. Раньше, кстати, Серёжа занимался эдаким «разгадыванием» людей. Мне кажется, каждый человек рано или поздно проходил подобную стадию, когда люди вокруг тоже становятся интересны.  Катя о чем-то задорно щебетала в соседней комнате, ее голос звонкими, чуть-чуть приглешенными звуками доносился до Сережи, и почему-то становилось чуть спокойнее. Хоть в последнее время сестра начала действовать на нервы, она оставалась неким оберегом от происходящего в жизни говна. Он понимал, что в любой момент может прийти к ней и попросить выслушать, помочь, и она не откажет. Банально от этого осознания жилось немного лучше. Серёжа вздохнул. Пора выходить.  «Выхожу» @birchlover. 11:15 «Ок» @VladimirMayakovsky. 11:18 Кто бы сомневался, что такси встрянет в огромной пробке на ленинградке: почему-то именно в этот день решило столкнуться шесть придурков и перегородить половину полос, из-за чего разъезд одной пары авто занимал добрую минуту. Есенин не злился, просто сидел и смотрел в окно, чуть постукивая пальцами по бардачку, на что таксист лишь недовольно цокал, но молчал. Любил Сережа все-таки таких людей, которые не разговаривают по попусту, а особенно когда он сам не в настроении попиздеть. Хотя, по сравнению с былыми днями, это самое настроение было как нельзя хорошее — все-таки посмотреть воочию как выступает Маяк воодушевляло. А ведь кстати, какого рода публика там будет? Кому вообще интересно его стихоплетство?  По экрану забегали пальцы, и в поисковой строчке постепенно начали появляться слова. Как оказалось, это был не просто концерт, а фестиваль литературного творчества, который проводится стабильно минимум раз в полгода. Странно, что Есенин будучи очень вовлечен в эту сферу, слышал о нём впервые. Но он и не уделял слишком большого внимания таким вещам — как уже говорилось ранее, творил больше в интернете. Сейчас же и вовсе в стол. Но творил. Чтобы там он не говорил, как бы не отнекивался от себя и своего дара, стихи лезли и лезли наружу. Кривые, тоскливые, уродливые — неважно. Он любил их и ненавидел. Восхищался и презирал. И парочку отсылал Мариенгофу, с которым снова начали выстраиваться нормальные человеческие отношения после того, как, чтоб его, Клюев погасил этот несчастный долг. Но Толя об этом, конечно же не знал. Сережа предпочел бы, чтобы об этом не знал никто, даже он сам в том числе. Потому что вся эта ситуация немного угнетала и действовала на нервы каждый раз, как проскакивала мимолетом в голове. Следовало разобраться с этим как можно скорее, но, как это обычно и бывает, то времени, то желания заниматься этим дерьмом не было. И думать об этом человеке тоже. Потому что что-то изменилось. Определенно и бесповоротно. И это немного пугало. Да блять, это чертовски пугало. Если раньше при хоть мелйшем намёке о Николае, Серёжу тянуло блевать, то теперь.. А что теперь? Теперь он будто бы начал понимать его. И вот это то и пугало больше всего. Конечно, за эти несколько месяцев произошло столько всего, что было бы удивительно, если бы все осталось, как раньше. Но поменялся даже ход мыслей в голове, он стал незнакомым, будто бы и не его вовсе. А кого? «Ма-я-ко-вский» «Маяковский» «Маяковский» Наконец показалось здание-коробка, похожая на какой-то старый-старый склад. Почти все дома культуры находились в подобных местах, так что Сережа даже не уливился. Этот был даже отремонтирован, с приятной глазу вывеской, гордо гласившей «Дом Культуры Салют». Оттуда то и дело выбегали люди, кто-то даже с животными (вот же чудики), покорно сидевшими на руках или бежавшими рядом. А на часах был уже ровно час, и основная программа должна была начаться с минуты на минуту. Радовало же то, что Маяк выступает не с самого старта, и Серёжа по-любому успевает. На входе его радушно пропустили сразу же, как только он показал скрин, присланный Володей, где числиться его имя, фамилия и еще что-то, что Есенин прочитать не удосужился. В холле было на удивление малолюдно, словно толпа, которую он видел с улицы, растворилась. На самом же деле, наверняка, все они или сидят в зале или в буфете — делать тут было больше нечего. Никакой развлекательной программы помимо концерта тут, естественно, не было.  Как хорошо, что за билет не платил, думается Серёже, когда он осознает всю скучность данного мероприятия. Хотя для ценителей оно и имеет большее значение, но не для Серёжи. Который и в музеи себя заставлял ходить через силу. Скука.  «Куда идти» «Але» @Birchlover. 13:04 «Сам разберись. Я занят.» @VladimirMayakovsky. 13:06 «Все нашел» «Это зал, где вход за сцену» @Birchlover. 13:09 «Ты заебал. » @VladimirMayakovsky. 13:10 Есенин закатил глаза и вышел из зрительного зала. Все чаще стал замечать за собой эту идиотскую Катину привычку — мама ей всегда говорила что-то вроде:«Будешь закатывать глаза, белки лопнут», — а ведь теперь он сам ничего не мог с этим поделать. Его часто что-то раздражает. Раньше Серёжа постоянно закатывал глаза в метро. В автобусе. В такси. Впрочем, везде. Потому что его раздражало всё, от бабки, шагающей слишком медленно, до слишком улыбающейся друг другу ванильной парочки. Мариенгоф часто говорил, что он ведет себя как его соседка снизу, которая очень любила по четвергам ломиться к нему в квартиру с его тогдашней девушкой и грозиться, что вызовет полицию — а в итоге она лишь закатывала глаза и уходила. И так было каждый раз. Надя же смеялась. Она вообще всегда смеялась. Неожиданно Есенин подумал, что скучает.  С ней ведь действительно ведь было просто. Так просто, что Серёжа на протяжении долгого общения думал:«А в чём подвох». Подвоха не было, было только Надино благоразумие, которое в данный момент Есенин чрезвычайно зауважал. Сейчас то, по прошествии этих недель, он ясно понимал, что у них ничего бы не вышло. Не потому что они какие-то не такие, а потому что ну вот так бывает — не те люди друг другу, вот и все. Интересно, а в этом мире был кто-то, кто Еснину тот? Проживая уже двадцать четвертый год, он все сильнее начинал сомневаться. А потом убеждал себя в собственной самодостаточности и на какое-то время забывал. Сейчас, правда, вспомнил.  — О ебать, наконец-то. — Из размышлений его вывел громогласный, чуть даже возбужденный голос Пастернака. Ну кто бы сомневался, что ты тоже будешь тут. Видимо Боря был предупрежден о приезде Есенина, в отличие от самого Есенина, который как-то даже об этом и не думал. — Так, давай не тупи, пошли. — Серёжа не успел проронить и слова, как его бесцеремонно схватили за плечо и протолкали вперёд, на какую-то боковую грязную заплеванную (а еще и ДК!) лестницу. — Ты че так долго то? Думал, быстрее придёшь.  — Пробки, — как-то растерянно проговорил он, так же растерянно озираясь по сторонам. Боря решил не задавать лишних вопросов, просто скупо кивнул и, уже отпустив несчастный Есенинский пиджак, начал взбираться по ступеням.  В гримерке было невероятно душно, кто-то рылся в сумках, кто-то красился. В воздухе витал скупой аромат парфюма, пота, каких-то сладостей и гуаши. Непередавемая гамма, надо сказать. С самого порога, Серёжа, чье внимание и концентрация сейчас сводились к абсолютному минимому, с размаха, не глядя, впечатался носом в чей-то торс. Борис сзади лишь залился беззвучным птичьим смехом, чуть ли не сгинаясь пополам. Взгляд вверх — строгое лицо, глядящее в упор, бритое, с острым-острым, как обычно, взглядом, в которым еле-еле читались нотки чего-то похожего на радость. Чертовски, чертовски неправильно красивый, неожиданно отметил про себя Есенин и ужаснулся. Одетый в какой-то ретро пиджак с громадной бабочкой заместо галстука, в широкополой шляпе — ну точно из прошлого века. Уместно, стильно, отчасти даже экстравагантно. Этот образ как нельзя ладно шел к его стихам, такой же странный, вызывающий, но в то же время спокойный, уверенный и тяжёлый. Он улыбался краешком губ, смотря сверху вниз на Серёжу, скрестив руки на груди.  — Успел, все-таки.  — А как иначе.  — А я уж думал, что ты слиняешь. Кстати, выучил аккорды? Нормально вышло? — Сначала Серёжа не понял о чем он, но тотчас вспомнил. Точно-точно, его песня. Как стыдно ни было бы признавать, все последнее время он посвящал именно ей, черт подери песне, музыку к которой написал этот треклятый жираф, переевший растишки. Серёжа закатил глаза. Да твою ж мать. — Вот делать мне больше нечего.  — Ага, вижу. — Взгляд Маяковского был на его руках, подушчки пальцев которых были исполосованны едва видными вмятинками. Вот же глазастый гад. — Через пять минут выхожу. Смотри из-за кулис. — Они уже было хотели идти, как вдруг Володя развернулся и снова нырнул в духоту.  — Еще кое-что, — до Серёжи доносился приглушенный шумом из зала грубый низкий голос приятеля. — Бери. Тебе надо будет мне ее подать. — В руки приземлилась гитара. Серёжа так привык к ощущениям инструмента в руках, как гриф ложиться в натертые пальцы, этот вес, материал, который стал фактически родным, что сразу успокоился и взял себя в руки. Интересно, что Володя будет играть. Разве он пел? — Ты сегодня что-то не многословен.  — Есть такое. Волнуется наверное, — Боря очень во время вставил свои пять копеек, а потом они обменялись какими-то неоднозначными взглядами, и Пастернак как-то удивлённо ойкнул. Серёже не было дело до их межусобных разборок, так что он, приобнимая гитару, просто вышел из гримерки. Маяковский в несколько шагов обогнал, и они вместе с Борей пошагали впереди, словно маятники, указывая путь в таинственное закулисье.  В школе Серёжа часто участвовал в каких-то мероприятиях, так что выступать на сцене не было в новинку, но каждый раз, даже если он просто ступал в это магическое, обладающее какими-то невообразимым для него свойствами, место, в голову ударял адреналин. Атмосфера, когда практически все вокруг напряжены до предела, жаждут признания и любви, восхищала и отталкивала одновременно. И конкретно здесь это не идёт в сравнение ни с какими школьными спектаклями, потому что тут другое. Не тот случай, когда тебя насильно тащат выступать, и ты сквозь зубы пашешь на старую очкастую тётку. Тут искреннее стремление; люди вокруг живут этим, живут творчеством, сценой, и это максимально чувствуется. Даже по одному взгляду. Пусть они и не совсем профи, пусть среди них едва ли кто-то за всю свою жизнь напишет что-либо стоящее, все они заслуживали уважения. Есенин в какой-то мере завидовал тем, кто судорожно готовился и бурчал что-то под нос, покрываясь потными испаринами, потому что сейчас, когда он смотрит на Володю, хочется одного. Выйти на сцену. Услышать овации и довольные возгласы. Так чертовски возбуждает. Неволей вспоминаются те странные детские ощущения. А ведь подумать, он больше никогда не был на сцене. Как-то специально будто бы избегал этого внимания — даже стримы в инсте никогда не вел. Панфилов заметил однажды это и посмеялся, на что тот только недовольно пробубнил что-то о :«а нахер мне это нужно». Но глядя на Володю, почему-то хотелось следовать его примеру. Он, как говорилось, по-настоящему воодушевлял. Так уверенно, будто бы постиг все тайны мироздания, идёт к зрителям; знает все наперёд. Гордо, высоко задирает голову и смотрит с неким вызовом, который не принять будет преступлением против себя же.  Наконец ведущий произносит: — А теперь тот, кого все вы наверняка долго ждали! Прошу! Владимир, или как мы уже с вами привыкли, Володя Маяковский! — Серёжа аж вытянулся всем телом, заглядывая за штору. Пару раз кто-то наступил на ногу — появилось острое желание врезать этому кому-то, но было дело немного поважнее. И когда это Маяковский стал «таким уж важным» делом? Кто бы знал.  Как и предсказывал Есенин, Володя вышел гордо. Нет, не так. Уверенно. Это более точное слово. Сколько Серёжа не был с ним знаком, никакого намёка на завышенную самооценку, гордыню у Маяковского не было — а ведь поводов было не мало. Он был успешен; весьма не дурен собой; имел много друзей, да и девушку наверное. Но ни разу не зазнавался, в отличие от самого Серёжи. Боже, да он человек вообще?!  — Приветствую, товарищи! — Зал радостно захлопал.  «Косит под Сталина, что ли», — про себя хмыкнул Есенин и захихикал.  — Сегодня в моем репертуаре небольшие изменения, которых вы, возможно, не ожидали. Я бы вам хотел прочитать о таком интересном чувстве, как любовь.  Серёжа чуть не закашлялся от идиотского приступа смеха — на самом деле ему не особо то и смешно было, просто, и правда, неожиданно. Переглянувшись с Пастернаком, который зависал в телефоне и почему-то тоже был за сценой, хотя говорил, что свалит в зал, Серёжа задумался. Нет, не то что бы Маяковский был так несовместим с любовью, просто… Не вязлось как-то в голове: этот образ грубияна и нежного романтика в один как-то до сих пор не склеивались, хотя он видел их обоих уже не раз. Все-таки Серёжа не умел читать людей, как это делал Гриша. Сейчас бы тот сказал что-нибудь такое умное о том, почему Володя скрывает свою вторую натуру, но Есенину приходилось додумывать самому.  — Любит, не любит. Я руки ломаю, — Голос дрогнул (первый раз что ли читает?), — и пальцы разбрасываю, разломавши. Так рвут, загадав, и пускают по маю венчики встречных ромашек. Пускай седины обнаруживает стрижка и бритье.  Пусть серебро годов вызванивает уймою;  надеюсь, верую вовеки не придет ко мне позорное благоразумие.* Есенин слушал. Слушал внимательно, и все равно смысл сказанного будто улетучивался, проходил между пальцев, так и не зацепившись за них. Так иногда с ним бывало, что сложные конструкции переставали адекватно восприниматься, превращаясь в неразборчивую кашу. А если Маяк потом спросит что-то об этом? Ответить, что он ничего не понял, будет сродни поражения, признания себя же конченным идиотом. Любовь, любовь, любовь. Как же сложно с этой любовью. Даже просто слушать.  А Володя все говорил, говорил, говорил. Из-за темноты кулис освещенный силуэт был хорошо читаем, виднелась каждая эмоция, мелькавшаяя на гладко выбритом лице. А эмоций было много. Этот человек вообще одна большая эмоция. Хочет показаться таким стойким, а сам скрывает себя настоящего за маской? Серёжа сомневался, что Маяк был из таких. Скорее он просто был скуп на их проявление, вот и все. И ничего нарочно он не делал — просто воспитан так. Быстро, чётко, без лишних слов. Его речь, резкие движения, всё подчинялось этому немому правилу трёх обстоятельств. А сам Серёжа раньше любил попиздеть, ему лишь волю дай поработать ртом, да и сплетником был знатным, если уж начистоту. А Володю наверняка воротило от таких. Интересно, а почему Серёжа не слышал о нем в университете? А слышал ли Вова о нём. И что ещё за Вова… Есенин отвлекся конкретно и прослушал все произведение, очнувшись лишь на овациях.  — А теперь у меня для вас есть незапланированный сюрприз. Мой приятель недавно написал песню, которую хотел бы вам исполнить. Как вам такая идея? — Зрители захлопали, но не так бурно, как раньше. Серёжа заклевал носом и сжал гитару, которую по-видимому подавать придется именно сейчас. — Тогда попрошу на сцену!  Краем глаза Есенин увидел, как засуетился Пастернак, отложивший телефон и теперь пробирающийся сквозь толпу прямо к нему. Остается только закатить глаза.  — Серёж, я жду. — Доносится из микрофона, и Есенина прошибает током.  Борис наконец подбежал и начал выталкивать его на сцену со словами: «Давай, давай, не тупи», а сам Серёжа тупил не по-детски. В голове не укладывалось, что сейчас происходило, и что от него требуется. Какая ещё песня, они вообще об этом не договаривались! Что это за подстава, грёбаный Маяк!? На ватных ногах, сжимая до посинения несчастный инструмент в руках, он вышел. Свет от прожекторов немного ослепил, а колени предательски заколошматило. Он с немым вопросом уставился в лицо тому, кто заварил всю эту кашу, пока Владимир со странной улыбкой смотрел в зрительский зал.  — Спешу представить вам. Сергей Есенин! — Голос громкий, динамики близко — в ушах сразу зазвенело, а по спине забегали мурашки. На сцену уже не хотелось, а мысль о том, что сейчас придется петь и вовсе приводила в ужас. Маяковский, выключив микрофон, о чем-то крикнул помощникам, и те тотчас вынесли подставку и стул.  «Успокойся. Успокойся. Это твой шанс. Упустишь сейчас — кто ты тогда? Никчёмный неудачник.»  — Расслабься. — Последнее, что сказал Володя, прежде чем уйти со сцены и оставить его в полном одиночестве перед толпой. Людей не было видно, лишь угловатые очертания тел и головных уборов, поэтому воспринимались они отнюдь не как мужчины и женщины, а что-то такое страшное и внушительное, от чего хотелось спрятаться. Боже! Да кем он будет, если не сыграет эту несчастную песню?!  — Добрый день. Рад всех приветствовать, — начал Есенин, как вдруг услышал, что микрофон, конечно же, не включён. Вот уж спасибо, так спасибо.  Повторив тоже самое, он негромко кашлянул, да так, что динамики отвратительно запищали, и кто-то в зале протяжно заохал и заругался.  — Название песни можно описать первой строчкой: мне осталась одна забава. Что ж, поехали, — он нервно засмеялся и присел на стул, стоявший позади, поудобнее перехватывая гитару. Дыхание сбилось, какое тут пение, когда хочется банально не задохнуться. Но опозориться хочется ещё меньше, чем умереть. Позор вообще самый главный его страх.  Глубокий вдох. Закрывает глаза, устраивая руки на струнах.  Раз. Два. Три Первый аккорд.  То, что надо. 

***

На улице зябко. Зябко, и непонятно от чего: то ли от того, что он переволновался — мысли в голове до сих пор не могут успокоиться, то ли от того, что действительно холодно. Скорее, все-таки первое, особенно глядя на свои треморные руки, которые, будто бы, поразила судорога.  — Как тебе? — Голос раздался над самым ухом, разносясь по всей территории маленького закутка рядом с пристройкой, сбоку от основного здания. Серёжа поднял голову и хмыкнул, пожимая плечами.  — Неплохо. Мне даже апплодировали.  — Да. Но ты мог и лучше.  — Вот уж помолчи. С такой-то подставой. — На этих словах Серёжа улыбнулся. Маяковский был как обычно в своем репертуаре; только ли Есенина он так шпынял? От Мариенгофа, который очень плотно заобщался с этой маргинальной тусовкой, он слышал, что Маяковский был отнюдь не злым человеком. Лишь местами вредным. Но что удивительно, никакого раздражения Есенин не чувствовал, наоборот, как уже говорилось, их своеобразные дерзкие и наглые отношения были этим и прекрасны. Он не знал, нравилось ли такое самому Маяковскому, но раз ещё не ушел, то наверное нравилось, да?  — А ты недоволен?  — Есть такое. Хотя, довольство, наверное превышает. Но все-таки пока не определился въебать тебе или сказать спасибо. — Оба чуть-чуть засмеялись — Маяковский в кулак, а Есенин едва раскрывая рот. Было неловко и уютно одновременно — странная, абсурдная комбинация, но именно так казалось Серёже. А с Володей не могло быть по-другому. За эти полтора месяца, проведенные после его неудачного десанта с табуретки, они неожиданно хорошо сблизились. Не то что бы прям очень, но для Серёжи это было и правда успешно. В присутствии Володи он даже пытался контролировать свой острый вредный язык, что не всегда конечно получалось, на что Маяковский в итоге смотрел пренебрежительно, вздыхал и отворачивался, продолжая заниматься своими делами. А ведь верно, они никогда не сидели просто так. Во всяком случае, Маяк. Он всегда что-то делал, попутно болтая с Есениным, будто бы занимал руки. Некомфортно ему, думал Серёжа каждый раз, и почему-то вместо положенного равнодушия в груди что-то неприятно кололо.  — Ну, как определишься, то сообщи. — В руках чиркнула зажигалка.  — Что делать сейчас будешь?  — Борю ждать. — Они оба часто курили. Серёжа, конечно, реже, но если сравнивать его давнешнего и нынешнего, то разница просто на лицо. В своей юности он курил какие-то уебанские, купленные старшеклассниками в первом попавшемся ларьке, сигареты просто потому что это было «прикольно». А Серёже нравилось быть прикольным. И не надо осуждать, нравилось и все тут. Сейчас же шутка потихоньку выходила из под контроля. Привычка страшное дело. И если с Гришей он всячески подавлял ее, да и сам Панфилов постоянно боролся с этим, то сейчас ему просто насрать. Взрослая, взрослая жизнь, где ты сам отвечаешь за себя и свое здоровье. Маяковский иногда слушал его и думал :«Никто кроме тебя самого, тебя не спасет».  — Ясно, — протянул Серёжа и сел на перило.  — Облачно.  — Дождливо, епта. Ну может, я с тобой подожду? — Маяковский странно покосился, но кивнул.  — Думаю, зрителям ты все-таки понравился. Так что жди хоть какого-нибудь успеха от этой параши. Не сильно верю, что мне это как-то пойдет на руку, а вот тебе — да.  — Ммгм. — Серёжа смотрел на облака, плывущие громадными комьями, по серому небу. Дождь, кажется, сегодня обещали. Опять. В воздухе витала влажность, видимо, правда скоро польет. Не хотелось бы возвращаться домой мокрым, словно курица после бассейна. Но и уходить не хотелось. Да что же это. Мысли еще какие-то лезут, только сильнее голова разболелась.  — Ты что-то сделать хочешь? — Маяк, который краем глаза уже минуты три следил за тем, как ерзает Есенин на этой железной перекладине, то протягивая зачем-то руку, отдергивая себя же, нервно закусывая губу и теребя наушники, то шатаясь из стороны в сторону как психбольной, развернулся и встал прямо перед ним. — Успокоительные попринимай, ты слишком дерганый. — Серёжа надулся и спрятал руки. — Я тебе давно говорил. Жизнь одна. После смерти ты ничего уже не сделаешь. Есть возможность сделать то, что хочешь — не колебайся. Либо сейчас, либо никогда.  Верно. Либо сейчас, либо никогда И насрать на все. Поступиться всеми жизненными принципами, наступить на горло своей гордости, — то, что сейчас хотел Серёжа больше всего. Сделать то, о чем наверняка через минуту пожалеет. Он неспешно поднялся и заглянул в острое, слегка настороженное лицо Вовы. А потом приподнялся на мысочки своих старых кроссовок и, едва ощутимо, прикоснулся к чужим губам, оставляя на них невесомый, невидимый след. У Вовы шершавые, колючие губы. И совсем не мягкие, как были у Нади. Странное, неправильное ощущение. Это длилось не больше пары секунд. Серёжа быстро отстраняется и под взгляд ошалелого Маяковского, подхватывая свои вещи, разворачивается и идет прочь с территории ДК.  — Спасибо.