Слава и смерть

      Последний магический тур разрушился за его спиной.              Портал пропустил через своё нутро полторы сотни людей — и, вспыхнув белоснежным зеркалом меж серых снегов, растворился бесследно. Напитанные алым сиянием руны под ним медленно растаяли, оставив только вплавленные в лед очертания магических символов; горы скроют их под вечными снегами за несколько дней. Дорога в последнее прибежище верных была отныне закрыта.       Стылый горный холод стиснул грудь, легко протанцевал серебряной пылью по древку посоха. От него не спасала даже нордская кровь: здешний холод слишком отчетливо пах отчаянием. Или надеждой. Война сплавила их воедино; Восис не взялся бы разделить их сейчас.       Ворота Форелхоста гулко вздохнули — и заскрежетали смерзшимися цепями, открывая дорогу верным. Дым костров вырвался со двора священного монастыря, выдохнул в лицо сокровенное тепло, поманил за собой. Восис шагнул ему навстречу, не сумев улыбнуться дружески взметнувшемуся ввысь огню в последний раз: за всё надо было платить, а плата за поражение всегда измерялась кровью.       Он только надеялся, что ее хватит на всех.       У внутренних ворот Форелхоста стоял человек. Лютый мороз не тревожил его, хотя его темные волосы и складки легкого ритуального одеяния уже подернулись инеем; он был без доспехов, с одним только мечом на перевязи, и без тени страха глядел на новых гостей Форелхоста. Другой мог бы обмануться его молодостью, но Восис слишком хорошо знал цену такой молодости. И слишком хорошо чуял кровь.       За нынешним властителем Форелхоста ее было столько, что хватило бы наполнить до краев всё озеро Хоннит [1], и то вышло бы из берегов.       Восис остановился в нескольких шагах от него и склонил голову в приветствии.       — Светлого неба тебе, Рагот, верховный Голос Бромьунаара.       Последнее слово отозвалось еще не успокоившейся, мутной болью в памяти. Восис не сражался под стенами Бромьунаара, когда древний город пал; его бой шел у восточных гор, у подступов к храму Скулдафна. Он только слышал эхо великой жертвы, что была принесена за Бромьунаар. И помнил Голоса, что Кричали о ней.       — Бромьунаар пал, — сказал Рагот. Восис не различил оттенка силы в его Голосе — силы, что когда-то обрушила в Безвременье долину у стен столицы; только в воздухе стало чуть холодней. — Ты дразнишь свою смерть, называя меня старым титулом.       Восис не шевельнулся.       — Моя вина будет оплачена смертью, Меч Исмира. Но я слышал, что к землям священного Монастыря созывают верных, и зов был заверен печатью когтя Сахкосик. Я пришел просить тебя о своих людях.       О тех, кто еще остался после бойни в восточных предгорьях. Полторы сотни человек — всё, что осталось от шестисот воинов под его началом.       Полторы сотни человек, которым нужен хлеб и кров во время самой долгой и холодной зимы, что видели земли Скайрима. Которым нужна вера и защита. Которым нужен дом, пока старый сжигают дотла обезумевшие еретики.       — Я один виновен в поражении, что моя армия потерпела у гор Велоти. По моему приказу они покинули земли великого храма до того, как бой за него был окончен. Это славные воины, Меч Исмира, они будут служить тебе до конца своих дней и не устрашатся смерти во имя твоё; позор труса лежит на мне одном. Я буду счастлив заплатить за него жизнью, но я прошу: прими служение моих людей.       Драконьи жрецы не встают на колени ни перед кем, кроме повелителей и богов. Даже перед Голосами Бромьунаара.       Восис не знал, верны ли по-прежнему старые законы.       — У дезертиров нет чести, — сказал Рагот. Его глаза высветлила атморская зима или годы Рассвета; Восис встретил его взгляд — прозрачный и холодный, как сталгрим на могилах павших. — Они не заслуживают гибели, достойной Совнгарда. Разве не так, служитель Тсуна?       В другое время, время славы, подобные слова, брошенные в лицо при слугах, стали бы вызовом на бой — пусть даже заведомо проигранный бой. Младший жрец, принявший вызов Меча Исмира, встретился бы с Тсуном быстрее, чем успели бы скреститься в дуэли клинки.       — Убей меня как труса, если такова твоя воля, — выдохнул Восис. Время славы прошло. По землям Скайрима шагало время ереси и стирало в кровавую пыль всё, что древние называли славой и честью. — Если имя Бромьунаара не подходит тебе, то я прошу тебя именем твоего бога. Забери мою жизнь или отдай ее псам, но я прошу тебя о людях, не повинных в моем преступлении и не заслуживающих кары. Станешь ли ты им Защитником и господином, или бой Голоса решит их судьбу?       Рагот усмехнулся его словам, словно горькой шутке. Шагнул ближе, по-прежнему не касаясь меча, ждущего в ножнах.       — Отчаяние — дурной советчик, служитель Тсуна. Мне не нужна твоя жизнь или жизни твоих людей. Отныне мои владения — дом для вас. Здесь властвуют старые законы и никаких иных законов нет.       Посох в руке Восиса проснулся, непримиримо сверкнул огнистым сиянием, в одно мгновение растворив покрывшее древко снежное серебро.       — Тогда здесь властвуют и законы чести, Меч Исмира, — тихо сказал Восис. — Может быть, я и покрыт позором, но я знаю о плате, что положена за любую милость. Назови свою.       Рагот медленно покачал головой. В его глазах показалось что-то, слишком похожее на предательскую тень. Восис знал ее имя; знал ее горький вкус, неотступно преследовавший каждого из них в конце уже проигранной войны.       Не знал только, что и над Раготом, бессмертным сыном Атморы, она получила власть.       — Мне ни к чему твоя плата, юный жрец. Сам отдай псам свою жизнь, если так того желаешь; я тебе не господин.       Полторы сотни жизней — какая им цена?       Что он может отдать за них сейчас, истерзанный войной, лишенный своих богатств и земель, лишенный могущества покровителей, скованный собственным позором? Что он может сейчас — лишь склониться перед верховным жрецом, задохнувшись стыдом и не смея произнести ни слова, чтобы позже вернуться на поле боя и принять наконец смерть, как подобает верному?       Драконьи жрецы не встают на колени ни перед кем, кроме повелителей и богов, но так было во времена славы. Восис опустился на колени, не задумываясь о том, что за его спиной полторы сотни рабов видят его унижение; не задумываясь о тех, кто смотрит со стен Форелхоста на то, что когда-то казалось немыслимым.       — Встань, — почти беззвучно прошептал Рагот. — Встань, дурак; такая судьба хуже смерти…       — Я связан с тобой долгом чести и долгом жизни, — упрямо перебил Восис. Коротко вдохнув, он Заговорил так, как подобает Говорить с владыками; пусть даже силы его Голоса на исходе, их должно хватить на еще несколько фраз. — Я приношу тебе Слово верности, Рагот, Меч-Щит Исмира и властитель Форелхоста. В жизни и в посмертии мой Голос и меч будет служить тебе. Zu’u, Vosis Sonaaksedov, vaat unslaad midun wah hi, Rahgot Lotsonaaksedov, Zahkrii-Spaan do Ysmir.       Что-то вздрогнуло внутри, отзываясь древнему языку, прозвеневшему глухим эхом в кольце стен священного Монастыря. Стальным холодом коснулась лица пробудившаяся маска; почти такая же скрыла следом лицо Рагота — клятвы верности всегда были подобны обоюдоострому клинку.       Отказ принять чужую жизнь означал вечный позор. Восис знал; но покрытому позором единожды — есть ли что терять?       — Zu’u, Rahgot Lotsonaaksedov, Zahkrii-Spaan do Ysmir, Hon Midroti. Я принимаю твою клятву.       Голос верховного жреца толкнул его в грудь ледяным порывом ветра, заставил подняться с колен. Восис оглянулся на своих людей; едва заметно кивнул старшему — Эонгару — и вереница воинов потянулась внутрь древней крепости, под защиту теплых костров и магических оберегов, прогоняющих смертельный холод джерольских гор. Восис ждал, пока в светлом проеме ворот не исчезнет последний из верных. Усталость сжимала тиски всё сильнее, но он не мог дать ей волю сейчас, под взглядами собственных слуг.       — Спасибо, — тихо сказал Восис, когда двор Форелхоста опустел. Рагот посмотрел на него без тени сожаления; даже усталость исчезла из взгляда старшего жреца, оставив только прозрачное равнодушие.       И, может быть, малую долю удивления.       — Тебе впору проклинать меня, а не благодарить. Лучше бы ты вскрыл себе брюхо на каком-нибудь ритуальном пиру и избавил от мучений нас обоих.       Восис усмехнулся, пересиливая слабость.       — Прикажи мне, владыка. Ты в своем праве.       Рагот безнадежно покачал головой и зашагал прочь. Мечу Исмира явно пришлась не по нраву такая плата, но иной у Восиса не было.       Маска настойчиво жгла кожу. Восис коснулся древней стали, пылавшей невидимым огнем, принимая гнев артефакта — должную кару за своеволие.       Драконьи жрецы никогда не встают на колени и никогда не приносят клятв верности: они связаны сразу двумя с тех пор, как принимают маску; кто сумел бы вынести три? Но владыка Восиса был упокоен у подножия тропы, ведущей к Скулдафну, а бог — мертв со времен изначалья.       Как, впрочем, и бог самого Рагота. Кому, как не обезумевшему бромьунаарскому палачу, мог бы принести клятву верности опозоренный бегством предатель? Разве другим под силу было бы вдохнуть воздух этой проклятой зимы — и не развеяться пеплом на вечном снегу?       Мороз Форелхоста готов был превратить его в лед. Восис шагнул ко входу в Монастырь, не оглядываясь на серые снега и уже десятки лет не светлевшее небо над ними.       Зима обещала быть долгой.