Слава и смерть

      — В Форелхосте не хватит еды на всех, — сказал Рагот. — Сегодня, завтра — да, наши люди будут сыты. Но до конца зимы слишком далеко.       Они остались одни; слуги не смели мешать беседе драконьих жрецов. В Форелхосте было тепло — и старые чары, и очаги отгоняли горный мороз прочь; Восис смотрел в огонь, лениво вылизывающий дрова в камине. В словах Рагота не было лжи.       — Я спас своих людей не для того, чтобы ты оставил их умирать от голода. В Рифте много поселений, от берегов Хоннита до самого Айварстеда… неужели нигде не найдется места для полутора сотен воинов?       — Любой слух о драконьих жрецах, укрывшихся в горах Джерол, приведет к Форелхосту армию Харальда.       — Они не знают, где Форелхост, — Восис обернулся, прямо встречая взгляд старшего жреца. — Мы шли по твоим магическим турам. Даже я не смог бы расшифровать и отследить такие перемещения. Найти монастырь в горах можно только случайно.       — Если это случится, я сам подарю Харальду твою голову, — почти дружелюбно кивнул Рагот. — Позаботься, чтобы мне не пришлось этого делать.       — Не обвиняй моих людей в предательстве, — упрямо повторил Восис. — Если ты подозреваешь кого-то — говори это прямо.       Старший жрец смотрел на него — и будто бы совсем не на него. Всего на одно мгновение Восису почудился блеск древней маски, скрывшей его лицо, но мгновение миновало — забрав с собой немое оцепенение столь же древнего страха.       Вслед за страхом пришел гнев.       — Пугай трусов и рабов своим Именем, Rahgot! Я верен повелителям и всегда был верен, как и каждый из…       — Ты, — бесцветно сказал Рагот. Голос, не облеченный даже в Слова могущества, врезался Восису в грудь невидимым молотом, заставил подавиться собственной злостью. — Юный дурак. Ты еще не понял?       Он поднялся из-за стола, тяжело, будто его тело еще не привыкло к собственной молодости. Восис молчал; отчего-то ему казалось, что если он произнесет хоть один звук, замершая у его груди сила сломает ему пару костей.       — Знаешь, сколько осталось драконьих жрецов? — спокойно спросил Рагот. — Двое. Мальчишка, разбрасывающийся клятвами верности, чтобы только не признаваться себе в собственном поражении. И я, Голос Бромьунаара без Бромьунаара, Меч Исмира без Исмира. А знаешь, сколько осталось верных, Восис? Семь сотен.       Невидимая сила отступила, растаяв в напоенном светом очага воздухе. Восис беззвучно вдохнул и выдохнул, прогоняя последние слабые отголоски боли.       Тишина на ощупь казалась холоднее вечных снегов на вершинах Джерол.       — Я… понимаю.       Рагот покачал головой.       — Нет. Но это неважно. Нам с тобой даровано бессмертие, и видят боги, мы расплатимся сполна за его каждый проклятый день. До тех пор, впрочем, нам есть чем заняться: озеро Хоннит и предгорья к югу от него — лакомый кусочек не только для нас.       Старая память взметнулась перед глазами языками огня. Люди Харальда все были на севере, отстраивали изуродованные войной города и изничтожали последние очаги сопротивления; юг Скайрима принадлежал не им.       Восис еще был смертным, когда кровь потекла по улицам Саартала и накрыла Север до самых берегов. И перестал быть смертным, когда Море Призраков стало красным.       — Конечно, жить в домах остроухих — не лучшая награда за верность, — задумчиво проговорил Рагот, — но на моей родине была хорошая поговорка: дом там, где ты повесил оберег из альдмерских ушей.       — Одно твое слово, владыка, и мы увешаем оберегами весь Форелхост. Позволь мне взять своих людей. Мы докажем свою верность кровью.       Меч Исмира ухмыльнулся. Темный орихалк голодно блеснул отсветами пламени.       — Доказывай как следует, юный жрец.       

***

             От величия народа снежных эльфов остались только воспоминания. Милость двемеров далась им дорогой ценой.       Поселение чуть поодаль от южного берега Хоннит, старательно спрятанное в предгорьях, служило домом разве что полусотне эльфов; воинов среди них и вовсе было не больше двух десятков. Будь то любые другие владения, Восис не стал бы и начинать подобный бой — в такой резне нет чести.       Но не о чести была эта война.              Его люди были смертными, юными, почти не помнящими, как убивать остроухих тварей. Когда-то Восису казалось — это знание уже не вытравить из северной крови, оно въелось в души вместе с ненавистью. Но нет. Сменились столетия, и одна ненависть сменилась другой.       Может быть, они все еще могли вспомнить ее, когда слышали ее в Голосах владык. Может быть, уже нет.       Восис помнит — и этого достаточно.       Мужчина в старых доспехах, потемневших от времени, заслоняет свою семью — тонкую молодую эльфийку и сына, слишком маленького, чтобы держать в руках оружие. Снежные эльфы считают, что у них есть честь. Восис достаточно знаком с повадками зверей, чтобы знать: у зверей нет чести.       Крик выцарапывается из горла, вскормленный опьяняющей ненавистью; этих тварей трудно одолеть равно холодом и огнем, поэтому Восис выдыхает Слова, на вкус будто пропитанные ядом. Эльфийские солнечные амулеты — один на руке воина, другой на шее мальчишки — лопаются, как дешевые ярмарочные стекляшки. Женщина оседает на землю уже мертвой.       Обезумевший от отчаяния эльф не успевает коснуться Восиса лезвием клинка; штормовое заклятье убивает его на месте. На убегающего выродка Восис жалеет сил, толкает в спину слабым Fus, добивает уже по-простому, мечом.       Горсть крохотных звезд врезается ему в грудь. Звезды жгутся непривычно больно, острые, колючие, как осколки сталгрима. Проклятье, отрешенно думает Восис, пытаясь удержать собственную кровь от вскипания прямо в венах. Он совсем не подумал, что в этой глуши могут остаться маги снежных эльфов.       Всё это становится совершенно неважным спустя мгновение: невидимая волна чужого Голоса швыряет мага на снег, сметая все магические преграды, и растягивает податливое смертное тело по случайным областям пространства. Раготу приходится Пропеть еще несколько строк, чтобы успокоить эхо Змеиного Кольцекуплета. Восис торопливо продолжает Песнь дальше, позволяя старшему жрецу заняться своими делами; звезды эльфийской магии все еще пытаются выжечь ему потроха, но вряд ли убьют его прежде, чем кончится бой.       Время почти ощутимо вибрирует натянутыми струнами. Восис вначале недоумевает, из-за чего, но потом вспоминает: атморцы ведут сражения по своим правилам. Эпоха эльфов уже миновала, Время перестало быть податливым и текучим, как вода, теперь оно противится попыткам обратить его вспять — оттого движения Рагота резкие и рваные, словно каждый прыжок во времени обходится ему втройне дороже обычного…       Но сейчас это не имеет значения. Восис едва успевает встать на его пути перед последним живым эльфом, корчащимся на земле.       — Владыка! Жертвоприношение!       Он не видит лица за орихалковой маской.       Он едва успевает заслониться магическим щитом от бушующей за ней силы, бешеной и безумной, рвущейся наружу убивать убивать убивать, пока есть хоть что-то живое на земле Мундуса.       Ему кажется — на одно непростительно долгое мгновение — что он сейчас умрет.       И только потом то, что один удар сердца назад было воплощением RAHGOT, снова становится человеком. Или чем-то, чуть больше похожим на человека; маска на его лице тает, растворяясь до следующей битвы. До нового гнева.       Рагот усмехается:       — Эльфийскую кровь ты предложишь пить богам? Это пойло годится только для смертных. Подай мне чашу, раб!       Один из воинов опрометью бросается в ближайший дом. Подобающего ритуального сосуда не находится, находится только простой деревянный кубок, выструганный, наверное, одним из убитых сегодня. Рагот вздергивает последнего живого на ноги; эльф кричит, отплевываясь то мольбами, то проклятиями, но вырваться ему не под силу: подошедшие воины крепко удерживают его на месте. Другой норд заставляет его запрокинуть голову и чиркает по обнаженному горлу ножом; старый ритуал привычен даже для тех, кто не помнит, как начиналась эта война. Горячая кровь брызгает вверх, оставляя липкие капли на лице и доспехе, стекает упругими струями в подставленный кубок, пропитывая алым деревянную чашу.       — Пора нам выпить как верным соратникам, — ухмыляется Рагот. — Слава и смерть!       Восис принимает наполненный кубок из его рук. Старый ритуал, старая истина — из одной чаши пить с братом-по-битве кровь врага. Из тех времен, когда Время еще не началось.       Он делает несколько долгих глотков. Ожоги, оставленные магическими звездами эльфа, отзываются в ответ болью, но это неважно, Восис пьет из кубка, словно в чаше пенится самый хмельной мед. Кровь у эльфов такая же, как у людей; соленая и горячая, так быстро остывающая в объятиях скайримского холода. Разница не в крови, но старший жрец прав: в дар богам приносят лучших из лучших.       — Слава и смерть, — глухо повторяет Восис. Старый ритуал, старая истина…       Рагот осушает наполовину выпитый кубок до дна и равнодушно выбрасывает его в мятый красный снег. Повернувшись, кивает в сторону домов:       — Там умирает от ран твой воин. Если поторопишься, успеешь с жертвоприношением.       

***

             Восис почти не помнил тех дней, когда достойным даровали смерть не на поле боя, а на алтаре, выложенном дарами. Когда-то давно, когда войны были другими, когда в городах пировали не мертвецы, а живые, когда-то в те забытые времена Восис приносил жертвы как подобает.       Смертные все так же ждали его благословения перед ритуальной смертью. Его слов — да ведет тебя свет на пути в Совнгард; его прощальной молитвы Тсуну — о славном испытании для уходящей души.       Смертные ждали. Боги же…       Восис не знал.       Кровью жертвы он писал все те же руны, что и прежде; прежней силой наливались они — благословением Стража моста. Магия осталась. Только Голос мертвого бога больше не Пел ему.              Священные знаки Медвежьего Клыка багряно скалились с белоснежного клочка снега ближе к домам. Восис начертил рядом руну Исмира, Треугольник Лисьего Хвоста: как он сам только что разделил с Раготом кровь врага, так их боги разделят кровь жертвы. Драконьи жрецы не приносят Слово верности друг другу; нет законов, требующих от него отдавать завоеванные владения сюзерену…       Всего двое, думал Восис, пока лекарь осматривал его раны. Их осталось всего двое. И один из них хочет лишь убивать, но скован собственным бессилием, необходимостью оставаться в Форелхосте, защищать оставшихся верных. Меч-Щит Исмира. Каково быть Щитом Исмира, когда самая твоя сущность вечно жаждет свежей крови?       — Всё в порядке, господин. Не тревожь целебные чары: пусть они продержатся несколько дней.       Боль еще не ушла до конца, но варлестную радиацию трудно вытравить сразу. Восис кивнул и поднялся, оперевшись на посох; лекарь, низко поклонившись, отошел в сторону — к прочим раненым, ждавшим своей очереди.       Отчего молчат боги? Не по нраву им нордская кровь? Или слишком мало еще было ее пролито — даже теперь, когда все снега Скайрима стали алыми?       — Будет снежная буря, — сказал Рагот. Он стоял рядом с начерченными Восисом рунами, глядя на неуклонно набухающее ночным снегопадом небо. — Не стоит ее прогонять. Соседние деревни выродков наверняка слышали наши Голоса, но буря заставит их остаться в домах. У нас есть несколько дней.       — Я поставлю здесь тур, — кивнул Восис. Спуск с высоты Форелхоста был не самым легким и не самым быстрым; магический портал был куда удобней. — Мне нужно вернуться в Монастырь. Эльфийские звезды чуть не разбили мой доспех.       Броня самого Рагота защитила бы и от варлести — чешуя джилл была способна на многое — но Восис никогда не владел артефактами подобной силы. Он едва мог прочесть зачарования, клубящиеся над каждой чешуйкой, как пар над раскаленной докрасна наковальней.       — Не забудь собрать уши, — хмыкнул Рагот. — Тебе причитается несколько штук.       Восис отстраненно усмехнулся. Если бы только уши мертвецов могли исправить хоть что-то в проигранной ими войне.       — В Форелхосте есть святилище богов? — невпопад спросил он. Старший жрец, ничуть не удивившись, склонил голову.       — Да. Это монастырь, в конце концов. Но не жди, что получишь ответ.       Восис резко повернул голову. Во взгляде Рагота прозрачный атморский лед смешивался с чем-то, почти похожим на понимание.       — Никто из нас не получил его. Ни один из Совета Бромьунаара. Боги даровали нам благословения, вплетали свою силу в наши Голоса, но никто из них не дал нам ответа. Туманы Совнгарда забирали к себе всех любопытствующих. Даже луноходцы не могли найти дороги к мосту из китовой кости.       Он пожал плечами.       — Мой бог умирал много раз. Может быть, однажды… — замолчав, Рагот криво усмехнулся. — Забудь, юный жрец. Кровь пьянит меня лучше, чем вина. Ты называл себя опозоренным за свое бегство, но мы делим позор на всех. Что говорит о том Голос Тсуна?       — Что на каждую вину есть своя плата. Что говорит о том Голос Исмира?       — Да пошло оно всё, — сказал Рагот, — делаю что хочу.       — Это основная заповедь. А про вину?       Первые хлопья снега робко коснулись протянутой им навстречу ладони Восиса. Холодные и сухие, белым пухом укрывающие потемневшие священные руны и затягивающие мутной пеленой слишком пустые небеса.       — В языке мертвых нет вины. В нем есть только одно Слово: тусклый жар остывающего пепла и тишина после [1].       Потому что, шепнуло Восису бескрайнее серое небо, умирают даже бури.       Просто кто-то должен верить в их возвращение до тех пор, пока не рассеется тьма.