Сердце Матери

1

      Редгрейв. Красная зона. Сейчас.       — Погоди, — прохрипела Ахания, преследуя мерцающий призрак своей дочери. Туннель уводил ее всё ниже и глубже в лабиринт, пропитанный тлетворным дыханием безымянного зла. Но за очередным поворотом призрак исчез, а проход становился всё уже. Слизь стекающая по стенам облепила Аханию с головы до пят, едва позволяя ей протиснуться дальше. Но в конце концов, туннель выплюнул ее в просторный зал.       Ахания осмотрелась. Коконы… бесчисленные коконы, плотно прижатые друг к другу, словно зародыши в гнилой утробе гигантского насекомого. Внутри каждого — застывший, восковой силуэт, подобие человеческой формы, навеки лишенной искры жизни.       Ахания пошатнулась, прислонившись, как ей показалось к стене. Прикосновение к одному из коконов вызвало леденящее душу откровение. Под гладкой, мерзкой поверхностью билось чужое сердце, ровное и мерное, но… без боли. Это было непостижимо, противоестественно, словно сама ткань реальности исказилась в этом проклятом месте.       Эти парализованные узники, заключенные в янтарные темницы своих грез, были лишь топливом — живой батареей, питающей мерзкое, разросшееся до небес Древо Иллюзий. Каждая его ветвь, искривленная и уродливая, была увешана гнилыми плодами надежды…       — Невыносимо, — прошептала Ахания, крепко сжав губы. Боль, в конце концов, можно стерпеть — к этому привыкают. Но соблазн исполнить сокровенное желание ломает куда сильнее. Может быть, эта тюрьма и есть странная свобода: незаметное, опасное облегчение. Возможность наконец сдаться, улечься под тяжестью бытия и отбросить груз ответственности, страха, самой жизни.       Ахания резко встряхнула головой — как будто могла вытолкнуть эти мысли наружу. Здесь сам воздух пачкал сознание, проникая под кожу, размывая границы реальности. Стоило позволить себе слабость — ты уже пленница ИД, и обратной дороги нет.       Фантом вновь явился — призрачная фигура дочери, мерцающая в полумраке, как отражение в мутной воде. Она бесшумно указала на один из коконов… и тут же растаяла в зловонном воздухе.       — Хлоя…       Всё внутри Ахании оборвалось. Она рванулась вперёд, вцепившись руками в край кокона. Нити, запечатавшие девочку, отличались от остальных: не паутина — что-то совсем иное, почти прозрачная, мерцающая, как неземной шелк.       «Живая», — подумала Ахания. Другие куколки выглядели каменными, мертвыми. Но не ее.       Она попыталась разорвать нити, размотать — тщетно. Они были невероятно прочные. Руки горели, мышцы сводило, но кокон лишь насмехался над её усилиями.       Измождённая, Ахания опустилась на колени. Кулаки вжимались в скользкую, промерзшую землю. Каждый удар отзывался глухой болью, а в горле встал комок.       Неужели она проиграла? Споткнулась на финишной прямой. Эта тварь оказалась слишком сильной, отбирая у неё единственное ценное в этом мире — дочь.       — Потерпи, моя хорошая, — прохрипела Ахания, еле поднимаясь. Голос предательски дрожал. — Я вытащу тебя… Обещаю. Ты слышишь? Ты заслуживаешь другой жизни… другую судьбу…       Это была ложь — отчаянная и бессмысленная, но необходимая. Ложь, в которую Ахании приходилось верить, чтобы не сойти с ума. Она ощущала, как её разум выкручивали, словно мокрую тряпку, оставляя лишь пустую оболочку. В голове звучал тихий, настойчивый шепот, обещающий забвение.       — Ты не можешь… не смей… умирать… ты будешь жить, слышишь? Моя милая… умоляю… не оставляй меня…       Ахания, отчаявшись, вновь вцепилась в нити, снова и снова пытаясь их разорвать. Всё было тщетно, и она знала это — но что ей ещё оставалось? Воззвать к немилостивым небесам, в которых давно не осталось никого, кроме злобных, равнодушных богов?       — Так у тебя ничего не выйдет, — раздался бесстрастный голос.       Из тени выступил Ханган.       Это был уже не тот дряхлый старик, хоть в нём и осталось что-то странно искривлённое, поломанное. В его фигуре угадывался едва заметный отблеск того, кем он когда-то был: иссушённые руки, исписанные рунами, дрожали; волосы, белые как пепел, взъерошены. На коже проступали наросты, похожие на шипы или когти.       Но вместе с этим в нём появилась почти неестественная живость. В каждом движении угадывалось предвестие чего-то страшного, готового вот-вот случиться.       — Ты дергаешься, как муха в паутине, — сипло проговорил он, облизывая пересохшие губы. — Но всё тщетно. Паук всегда завершает сеть. И всегда побеждает… всегда…             Каждый шаг Хангана отдавался в костях тупой болью. За ним по грязи волочились остатки крыльев. Было их два? Четыре? Уже не разобрать. Перья висели лоскутами — как оборванные тряпки, пристегнутые к спине.       — Почему…? — прошептала Ахания, голос срывался. — Почему я не могу ей помочь?        — Эпоха Двух Древ на исходе, — тихо произнес он.       — Какое это имеет ко мне отношение? — Ахания вцепилась взглядом в поломанную фигуру аггела, затем отвернулась, встряхнув головой. — Черт бы всё это побрал…       — Разве ты не часть этого мира?       Ханган медленно приближался, словно шел по битому стеклу, вздрагивая под грузом лет и — чего-то еще. Тьма сгущалась вокруг. Казалось, саван стелется по земле, готовясь укрыть все живое.       — Это агония, — бросил аггел глухо и отрешённо, — предсмертные конвульсии. Границы стираются: реальность и кошмар, свет и тьма, жизнь и… то, что хуже смерти.       — Ты хочешь сказать… нас ждет конец света?       Ахания почувствовала, как вяло скручивается личинка ужаса внутри.       — Швират ха-келим, — кивнул Ханган. — Мир сломан. Основание треснуло. Шеол стремится поглотить Асия, как было прежде во времена Малхут.       Ахания сжала кулаки.       — Вот только этого нам не хватало, — пробормотала она. Время ускользало, как вода сквозь треснутое ведро. Странные слова — как будто из древнего заклятия — резали слух. Но смысл, холодный, как лезвие, был ясен: мир на краю. Еще шаг — и всё рухнет в бездну.        Ханган замер, точно споткнулся, а затем опустился на землю. Взгляд его стал пронзительным, почти безумным. Он уставился туда, где ткань мира разорвалась и зияла пустота.       — ИД — тюрьма, — едва слышно произнес он, словно хотел сознаться в чем-то постыдном. — Мы загнали их, как скот, и заперли на все замки. Но Эйн Соф — не терпит пустоты, населяя её призраками, обрывками воспоминаний, страхами, надеждами всех, кому не повезло попасть сюда. Титаны — часть Айн Соф. Ими движет только голод. Он впустил вас. Но отсюда… выхода нет.       Ханган усмехнулся. Криво, зло.       — Ему это лучше всех известно. Дверь можно открыть только снаружи.       — Что ты имеешь ввиду?       Ханган не ответил, лишь склонил голову.       — Люди, — его голос стал резче. — Вы удивляете меня. Мы, древние, задали правила. Сплели паутину для того, чтобы удержать первородных. Создали систему, что какое-то время даже работала…       Ахания вздрогнула. Воздух стал тяжёлым, рваным. Каждое слово отзывалось внутри чем-то болезненным, будто древние, забытые нити, связывающие её с этим миром, вот-вот лопнут.       — И всё-таки, — продолжал Ханган, — мир, склеенный из осколков, тянется обратно к разрушению. Система столпов оказалась хрупче, чем мы верили. Мы лишь пытались приблизиться к совершенству Оламот… всегда — жалкое, несовершенное отражение.       Аггел смачно причмокнул.       — Мы попытались ограничить Бесконечное — Эйн Соф, породив пустоту — Техиру — для нового мира. Но забыли, что любая пустота требует наполнения. Тогда Абсолют создал вас, смертных. Ваши жизни — лишь отголоски древнего хаоса… и, быть может, предвестники нового краха.       Он взглянул на Аханию пристально — как на насекомое под стеклом.       — Сколько ни живу, не пойму: как вы, смертные, умудряетесь на любом перекрёстке открывать иной путь? Для вас всё условности преодолимы. Границы размыты.       — Пока я вижу обратное, — глухо сказала Ахания. — Всё, к чему я прикасаюсь, рушится.       Ханган отмахнулся.       — Пусто, — холодно бросил он. — Вы любите валить всё на судьбу. Но судьба — только итог миллионов ваших решений.       Он запрокинул голову. Под белёсой кожей бешено клубился свет, словно пойманная в ловушку искра.       — Ваш разум породил Брия — мир, что отражает высший свет. Мир, ждущий трепета… слепой веры… А вы всё боитесь. Ожидаете мессий, прячетесь в щелях, как насекомые. Смотреть противно.       Ханган вздохнул и замолчал. В его голосе, однако, не было отвращения. Только глубокая, неразрешимая тоска. Веки трепетали, словно крылья ночной бабочки; свет под кожей бился всё отчаяннее.       — Может быть, — едва слышно признался он, — всё держится не на нас, бессмертных… А на вас. На вашей хрупкой воле.       Он открыл глаза. В них не было ни тепла, ни сочувствия — только нечеловеческий холод, взгляд стеклянный, как у препарированной лягушки.       — Человек… — он перевёл взгляд с Хлои на Аханию, пронзая обеих насквозь, — тот, кто стал сосудом для ор хозэр… обречён. Ор яшар манит, ослепляет, даёт власть — и разрушает. Келим не могут вместить ор эйн соф, — произнес он, холодно и бесстрастно, будто зачитывал давно забытую инструкцию.       — Она… умрет?       Ахания сжала Хлою крепче, вцепилась пальцами в её светлые, как лён, волосы, будто могла удержать её на краю бездны.        — Люди говорят: чтобы получилась яичница, нужно разбить яйцо.       — Скажи… прямо, чёрт бы тебя побрал! — вскрикнула Ахания, голос её дрожал. — Я хочу знать!       Она умрёт?       — Факт… — отозвался Ханган уклончиво. — Но разве важно то, что неизбежно? Куда важнее — как мы это принимаем. Смириться… или отвергнуть.       — Хватит!        Рявкнула Ахания, и паника в ней росла.        — Не можешь помочь, убирайся! Не сыпь соль на рану.       — Я — оракул, — сказал он, словно не слышал её. — Как любой кели, я часть единого древа жизни — Сфирот. Проводник божественного света, ор эйн соф…       — Встречала я уже оракула, — прошипела Ахания, её голос смешался из презрения и боли. — Проку ноль. Только языком чесать умеете.       Глаза Хангана сверкнули, как угли в темноте. В них промелькнуло узнавание, а затем — неудержимое, почти лихорадочное возбуждение.       — Эон… — медленно, с наслаждением выговорил он, будто трудное, запретное имя. — Последняя жрица Эмпириума…       Ты её видела? Она жива?       Ахания покачала головой.       — Жаль… — тихо сказал Ханган, впервые искренне сожалея. — Нас осталось слишком мало. Эон поклялась защищать Сфирот до последнего вздоха… Полагаю, она сдержала клятву.       — Помоги ей… Прошу. Ты можешь — я знаю… Или не хочешь?       — Да, я могу вмешаться, — его голос стал ледяным. — Но зачем? Почему я должен идти наперекор ходу событий и замыслу вселенной? Для чего? Смысл жизни смертного — через страдание прийти к истине.       — Но не культивировать страдание ради истины, — выдохнула Ахания, сжав зубы.       Ханган хрипло, безрадостно рассмеялся.       — Ты так похожа на неё… — пробормотал он, и в голосе его дрогнула странная, мучительная нежность.       — О чем ты?       — Сульдэ.       Ханган протянул руку, словно во сне, и коснулся холодным, костлявым пальцем её лба.       В голове Ахании возник образ: мраморная кожа, волосы цвета воронова крыла, высокие скулы, заострённый подбородок, огромные, горящие неземным светом глаза. От локтей к кистям тянулись наросты, словно золотые ветви древнего дерева — клеймо её рода. За спиной — два крыла: стальные, но уязвимые; а в ладонях — копьё с обсидиановым остриём, похожее на раскрытый тёмный цветок. В его середине плясали зигзаги, будто молния, пойманная в темницу.       — Ты как и она… другая.       Он замолчал, поджав губы, потом тяжело вздохнул — будто сквозь него пронеслась волна боли.       — Она была соткана из света и тени. Такой силой обладали лишь лучшие из нас… Лишь об одном жалею: что не сказал ей… Теперь уже поздно.       — Как давно ты здесь? — спросила Ахания.       — Время здесь течёт иначе. Но, думаю… давно, — на лице аггела мелькнула и тут же исчезла странная, вымученная улыбка, обнажив ряд острых, нечеловеческих зубов.       Повисла тишина. Несколько долгих мгновений Ханган не сводил своих золотых, безумных глаз с Ахании, затем сухо произнёс:       — Её жизненные силы на исходе. Лишь кокон поддерживает её хрупкое, эфемерное существование. Девочка умрёт в тот миг, как только ты извлечёшь её наружу.       — Неужели я ничего не могу сделать?       — Мы носим в себе источник всего возможного. А будет ли что-то — зависит от нас, от того, как мы воспользуемся этим источником, — Ханган задумчиво прикрыл глаза, словно прислушиваясь к отголоску своего решения.       — Свет внутри неё почти угас. Пустую лампу не зажечь вновь, не наполнив её маслом.       — Можешь говорить без загадок? — стиснула зубы Ахания, у которой терпение было на исходе.       Ханган устало улыбнулся.       — Дар, который принесла людям Сульдэ, неизмерим. Я сопротивлялся её решению, был глух и невежествен. Но что есть любой океан, как не множество капель?       — Дар?! — Ахания почти выплюнула слово, как гнилую ягоду. — Скорее проклятье, обрекающее нас на вечные страдания…       Ханган медленно покачал головой, словно старый маятник.        — Ты ещё не понимаешь, — сказал он с грустью. — Но поймёшь. Пусть от Эмпириума остались только руины — не столь важно. Важна лишь жизнь.       Он вздохнул.       — Мы, ведущие, лишь указываем путь. А воплощать пророчества — удел таких, как ты. Не сопротивляйся. Прими свою судьбу.       — Но какова цена? — прошептала Ахания, и этот вопрос словно повис в воздухе.       — Скорбь — роскошь для нас, — отозвался Ханган. — Открой своё сердце. Пусть оно подскажет тебе, где правда, а где ложь. Как когда-то подсказало Сульдэ.       Он облизнул пересохшие губы.       — Так и быть… я помогу тебе.       Ханган взметнул огромные крылья, его облик начал меняться: запястья, опоясанные золотыми обручами, будто кости проросли металлом, вспыхнули светом. Одним движением он рассёк кокон.        Хлоя лежала там, как перезрелый плод. Выжатая и бледная — она заставляла сердце матери обливаться кровью.       Ханган опустился перед ней, аккуратно перевернул её ладони. На запястьях Хлои зияла пустота, будто корень был выдран из земли.       — Это браслеты сущности, — пояснил Ханган, уловив её взгляд. — Мы получаем их по одному от предков. Для этого приходится отсечь себе руку.       — Звучит не слишком жизнеутверждающе, — устало пробормотала Ахания. — Неудивительно, что у вас большие семьи не в моде.       Ханган хмыкнул.       — Рука отрастает, — поднял он взгляд. — Браслеты связаны с самой нашей сущностью. Если браслет уничтожить — часть души будет утеряна. Следом — распад.       От Хангана исходило мягкое, почти ласковое тепло.       — Они сдерживают нашу силу. Эйн Соф не только дарит жизнь, но может быть губителен.       — И зачем ты мне это рассказываешь?       — Чтобы ты поняла причину моего поступка. Я делаю это… не ради неё, не ради тебя…        Он склонился к Хлое, погладил девочку по голове. Под его ладонью на теле ребёнка вспыхнули руны.       — Новое будущее уже родилось. Всё возможно — иначе, чем виделось мне прежде. Есть шанс… есть надежда…       — Что я должна сделать? — прошептала Ахания, смотря, как существо перед ней становится всё прозрачнее, будто растворяется в воздухе. Руны на коже превратились в трещины, сквозь которые пробивался свет. Лишь браслеты на руках горели, переливаясь всеми цветами, словно осколки радуги. Свет медленно перетекал в Хлою, а Ханган всё больше напоминал ледяную статую, готовую растаять.       — Мы две части трёх столпов — АБА, ИМА, ЗЕИР, — его голос звучал теперь издалека. — Три столпа, десять сфир — основа мира, парцуфим. Теперь, когда вифос утекает через решимо, значит, что швират ха-келим уже свершился. Но ты всё ещё можешь исправить. Тиккун олам.       — Я ничего не понимаю… Как это остановить?       Глаза Хангана закатились.       — Когда меня не станет, отдай браслеты ребёнку. Тогда дар Сульдэ перестанет быть для неё проклятьем.       — Ханган… — прошептала Ахания, хватаясь за ускользающую реальность, но её пальцы встретили только холодный воздух.       — Не стоит. Запомни мои слова — и найдёшь ответ в сердце.       — Ханган… Ты ведь… — Ахания посмотрела в его глаза и выдохнула только одно слово:        — Спасибо.       Он улыбнулся… и застыл, как застывает вода в мороз. Когда Ахания коснулась его, аггел рассыпался — не в прах, не в пыль, а в сотню сверкающих кристаллов. Словно древнее зеркало, отражавшее не мир, а вечность, в один миг разлетелось.       Браслеты с глухим звоном упали на пол.       Ахания таращилась на них секунду другую, как на двух ядовитых змей, спутавшихся в клубок.       Один — лоза винограда, золотая, с листьями и ягодами, словно живая — скорее всего, браслет его матери; второй — сложный узор рунических щитков, переплетённых нитями — весь в мельчайших насечках.       «И чего же ты медлишь?»       Точно очнувшись, она схватила их и склонилась над Хлоей, затаив дыхание.       — Пожалуйста… — выдохнула Ахания, защёлкнув браслеты на худеньких запястьях девочки. Они тотчас пришлись ей как влитые, будто были созданы специально для неё и только ждали своего часа.       — Пожалуйста, пусть это сработает.              …Господи, хотя бы раз.       …Пусть это сработает.

2

      Крик стих. Он растворился, как злая фея, утомившаяся собственным визгом. Чудовище исчезло. На время.       Иногда этот голодный зверь уходил, и вместе с ним в лабиринты канализации пробивался лучик света. Расцветала робкая надежда: вдруг он не вернется этот Бугимен. Имен у зла было много, но только это казалось Хлое настоящим. Ведь чудовище всегда принимало ­— и вновь примет — тот образ, что страшит тебя больше всего, вытаскивая боль наружу.       Много дней она пряталась от него, но монстр неизменно шёл по пятам за ней. Надежда высохла в сердце девочки; и именно она стала крючком, на который Бугимен подцепил ее.       Голоса донеслись внезапно — далёкие, но определенно настоящие. Это могла быть полиция, или армия, или штурмующие морские пехотинцы… о которых ей рассказывал папа. А может, все они сразу.       Главное — там, за стенами, разговаривали люди. Может быть, помощь наконец пришла!        Ведомая этой слабой надеждой, Хлоя, забыв про осторожность, выбралась из своего укрытия — тесной, пахнущей плесенью шахты, куда чудовище не пролезет. Сколько времени она прожила в темноте, Хлоя не знала. День был похож на ночь, а ночь — на страшную сказку. Её ноги дрожали, как у слепого котёнка, но они сами понесли её к голосам.       Слишком поздно она поняла, что зверь не боится ни ножей, ни пуль. Люди, в которых она видела спасение, падали, как сломанные игрушки. Бугимен, как огромный паук, терпеливо ждал, когда она вылезет наружу, и она попалась, как и другие.       А затем была темнота, где не было ни боли, ни страха, только голоса. Бесконечный хор голосов, вещающих каждый на своей волне.       Иногда, когда чудовище уходило — тихо, как тень, — она на миг приходила в себя. Тело было тяжёлым, будто завязанным узлами, глаза не открывались, но внутри головы начинали вспыхивать картинки: длинные темные коридоры тянулись куда-то вниз, а на стенах шевелились корни — толстые, как змеи, прядями опутывали всё вокруг.       Клипот…       Это слово часто всплывало среди обычно бессвязной тарабарщины голосов — шершавое, как камень на зубах.       Ей это не нравилось, но в эти моменты Хлоя будто становилась то одним, то другим человеком, которых держал здесь Бугимен. Будь то взрослый мужчина с разбитыми руками или ребёнок в полосатом свитере… их страх и отчаяние переполняли её — словно в голове поселился огромный улей, гудящий чужими мыслями. Она чувствовала, как кто-то кричит и бьётся, стараясь вырваться, но каждый раз только путается сильнее в липких, как жвачка, корнях, и в конце концов падает прямо в сети чудовища.       Почему выбрали их? Почему папа погиб сразу, а она осталась? Почему монстр держит их здесь?       Она проживала чужие жизни: взрослые, дети — такие разные, но все одинаково напуганные. Осознание пришло вместе с отчаянием: чудовище не убивало их, а держало рядом, вытягивая из них силы медленно, как вампир по капле тащит кровь у спящих.       Но вот зверь вновь удалился, унося с собой жуткий скрежет — тот самый звук, сводящий с ума, будто кто-то скреб когтем по стеклу. Постепенно воцарилась тишина, нарушаемая лишь потоками мыслей, сливающимися в огромную реку. Она несла Хлою всё дальше, в самую глубь бездны, из которой уже не было пути обратно.       И тут что-то изменилось. В этом плавном потоке, она словно налетела на порог. Голоса, что обычно только перешёптывались между собой, вдруг всполошились, вспухли и вскинулись, как волны, когда нечто чужое пробиралось сквозь их обитель.       Появление нового здесь всегда вызывало волнение, будоражило, как предчувствие грядущей перемены. Кокон — так все звали логово монстра — ожил.       Хлоя, напротив, замерла в ожидании. Она прислушивалась к новым звукам и мыслям, ворвавшимся в её сознание. Среди привычного глухого шума появился едва уловимый голос, пробившийся сквозь тьму Кокона — необычный, не похожий на другие. В нём не было того холодного отчаяния, которое наполняло остальных обитателей логова. Наоборот — этот голос был настолько силён, что, казалось, на миг заглушил все остальные.       Что он пытался сказать — Хлоя почти не могла разобрать. Надежда и страх, словно две злые собаки, грызлись где-то рядом с сердцем, сменяясь дикими догадками.       «Кто-то за пределами Кокона… Быть может… Мама?»       А если нет?       Силы таяли с каждой минутой. Хлоя понимала: однажды она просто не очнётся, не сможет сопротивляться бурному потоку, не выплывет против течения. Даже если эта попытка напрасна — ей всё равно стоило попробовать. А вдруг тот, кто явился, принесёт спасение, которого все они так давно ждали?       Собрав остатки воли в кулак, Хлоя крепче сжала невидимые путы. Казалось, сила незнакомца медленно, но неотвратимо врастает в узы кокона. Она старалась удержать эту путеводную нить, чтобы она не исчезла, выскользнув из рук в бурном потоке чужих мыслей.       А затем это случилось: что-то внутри щёлкнуло, будто давно забытый механизм вдруг пришёл в движение — и Хлоя, покинув тело, устремилась к источнику зова.       «Мамочка, пожалуйста, пусть это будешь ты…»       Всего на несколько мгновений она, как будто, вернулась в сознание. Чувства обострились: тонкая нить, связывающая её с миром, казалась крепче прежнего.Теперь она не только слышала зовущий её голос, в котором больше не сомневалась, но и ощущала едва заметные вибрации, словно кто-то осторожно касался её души.       Ледяной порыв ветра кольнул ей щёки, будто иглы. Она увидела человека. Мужчину. Он испугано уставился на неё голубыми глазами, словно на вылезшую из-под камня гадюку, что-то сказал. Его слова потонули в звенящей пустоте, искаженные и сломанные самой структурой пространства-времени.       Её взгляд скользнул дальше. И вот, она увидела его.       Он стоял, словно изваяние, обладая слишком правильными чертами лица. В отличии от другого, в его глазах не было ни удивления, ни отвращения, лишь какое-то холодное, отстраненное понимание, словно он уже давно познал все ужасы, таящиеся в этом мире, и даже те, что обитали за его пределами.       Хлоя поняла, что это он ее звал. Что этот человек — единственный, кто может ее услышать. Она подняла дрожащую руку, указав дрожащим пальцем на бетонный колодец.       В этот момент связь оборвалась, и ее сознание вновь погрузилось в холодную, пустую бездну.       И снова темнота.       Липкий, гнилостный мрак, наполненный шепчущими голосами, блуждавшими эхом в лабиринтах её сознания. Чем дольше Хлоя слушала этот бесконечный хор, тем яснее понимала: большинство голосов принадлежит не тому, что она знала, а отголоскам чего-то древнего, жуткого — тому, что было до людей и переживёт их.       Очнувшись вновь, она уловила неуклюжие, настойчивые шаги, нарушающие гнетущую тишину. Сначала — едва слышимые, потом нарастающие. Впереди её манило необычное тепло, пробуждая каждый забытый уголок души.       «Мамочка».       Она пришла за ней. Хлоя узнала бы этот голос среди тысячи. Но мама могла оказаться в беде.       Хлюп…       Она слышала, как ботинки проваливались в зловонную жижу — четыре пары ног спешили навстречу друг другу, напряжённые, как стянутые до предела струны.       Хлюп…       Хлоя должна была их остановить, не позволить совершить непоправимую ошибку.       Хлюп…       С нечеловеческим усилием она вновь прорвалась сквозь завесу небытия и, словно полупрозрачное порождение кошмара, возникла глубоко в туннеле — не просто призрак, а сгусток страдания, обрывки памяти и отчаяния.        Она увидела их: два мужских силуэта в полумраке. Один, тот, что смотрел на неё холодно, держал в руках что-то блестящее и смертоносное.       Хлоя почувствовала их замыслы. Они пришли убивать.       Его..       Того, от которого веяло древней, первобытной опасностью, способной свести с ума любого, кто осмелится заглянуть в его истинную сущность. Сущность, которая была оскорблением для мироздания.       …Но убьют её.       Плюх.       Что-то шлепком обрушилось где-то в глубине туннеля, подбираясь с другой стороны, откуда никто не ждал угрозы.       Бугимен был древнее, хитрее, умнее. Его ловушка почти захлопнулась, столкнув людей лбами. Хлоя слышала беззвучное предостережение преттов, пытавшихся удержать их, но они спешили на убой, глухие к теням.        И тогда Хлоя подняла свои призрачные руки, пытаясь преградить им путь. Она не могла позволить им навредить матери.       В последней отчаянной попытке достучаться, она топнула призрачной ногой по грязи туннеля — безмолвное предостережение, мольба о благоразумии.       «Помогите мне», — взмолилась Хлоя к теням. Претты откликнулись: словно живой щит, они облепили стены, не давая пространству разойтись и втянуть людей.       «Еще немного… Продержитесь — и вы будете свободны».       Реальность рассыпалась на мозаичные фрагменты, как выцветшая картина. Она вобрала в себя мысли всех прежних узников, и их жажда свободы прорвала последнюю плотину.       Иллюзия Бугимена рухнула, тени рассеялись. Обессиленная, Хлоя вновь провалилась во тьму.       Но все ее старания были тщетны.       Когда ее мать добровольно шагнула в логово Титана, Хлоя, слабым, дрожащим призраком, потянула ее за руку. Не физически, но на уровне чувств, на самом дне подсознания, она попыталась увести маму прочь: из этого проклятого места, прочь от жуткого присутствия Бугимена, от сил, что стремились поглотить их обеих.       Силы уходили. Хлоя ощущала, как ускользает из мира, как сознание тонет во мраке, а нить, связывавшая её с коконом, обрывается — на этот раз окончательно.       В какой-то миг её коснулось нечто невидимое, но странно родное, накрыв волной невыразимого, душевного тепла. Это было не телесное ощущение, а сияние, способное согреть душу, израненную ледяным дыханием потусторонних сфер.       Дверца, существовавшая до этого только в её воображении, распахнулась настежь. За ней был свет — чистый и всё наполняющий. Не колеблясь ни мгновения, Хлоя шагнула вперёд, позволяя этому сиянию заполнить пространство вокруг.       

3

      Данте возник словно из ниоткуда — проломил спиной потолок и рухнул в центре, точно метеорит. Его белые волосы были в крови, стекавшей по лицу. В дальнем углу Ахания, прижала дочь к себе. Хлоя, едва успев прийти в себя, уставилась на Данте, склонив голову.       — Данте, — позвала Ахания с опаской, не решаясь сдвинуться с места.       — Всё хорошо. Помоги ему, — тихо, но настойчиво прошептала Хлоя.       Ахания медленно поднялась и шагнула к Данте, иногда бросая взгляд на дочь, словно ожидая подвоха.       Охотник несколько мгновений оставался неподвижен, но потом слабо пошевелился — словно червь, потревоженный в гнилой земле. Затем пробормотал себе под нос:       — Зараза.       Он тяжело поднялся на ноги, качаясь из стороны в сторону, как пьяница после попойки. Отряхнувшись, Данте бросил резкий взгляд на Аханию:       — Чем ты только думала? Ты могла… — не договорил он: и так было ясно чем. — Ты могла сгинуть зря, как муха в супе. Вергилий бы мне голову открутил и…        Мужчина не успел высказать претензию до конца, как сквозь пробитый им же пролом с глухим шлёпком рухнула на пол огромная, мерзкая масса, похожая на гигантского моллюска.       — Потом поговорим, — бросил Данте, и губы его скривились в хищной усмешке. Настроение у него было не лучшим.       — Эй ты, урод. Сам напросился!       Тут же громадные щупальца монстра, похожие на сплетенные из сырых жил, распороли воздух там, где ещё миг назад стоял охотник. Инерция удара развернула тварь в сторону. Внезапно форма чудовища изменилась: по всей его спине прорезались десятки гнойных глаз, пульсирующих, как нарывы на больной скотине, готовые вот-вот лопнуть.       Ахания невольно заглянула в эти глаза — монотонно чёрные, словно бездонные колодцы, обведённые алым ободком, похожие на кратеры, наполненные бурлящей лавой. В них не было ничего, кроме жажды убивать и жрать.       Найдя свою жертву бездушным взглядом, титан издал оглушительный рев. Стоило этому причудливому воплю прозвучать, как Данте поднял пистолет и выстрелил. Один из глаз-гнойников лопнул, будто волдырь на натруженной руке; мутное, вязкое содержимое брызнуло в стороны.       Голова чудовища, ещё только формирующаяся, резко дёрнулась назад, широченная пасть распахнулась, и из неё хлынул тёмный, густой, как деготь, поток слюны, растекаясь по полу. Тварь высунула длинный, чёрный, словно обугленный язык — его влажная поверхность мерзко поблёскивала в тусклом свете. Форма существа продолжала меняться, становясь всё более чудовищной. Вот оно уже больше напоминало гигантского покрытого слизью паука, чем осьминога: его конечности вытягивались и изгибались под неестественными углами, на теле появлялись хитиновые наросты, словно у жука-долгоносика.       Данте вскинул второй пистолет — Айвори — и нажал на спуск вновь и вновь, стреляя без остановки, но монстр всё так же неторопливо приближался. Звук выстрелов слился в оглушающую какофонию, однако пули не причиняли существу никакого вреда: либо отскакивали, как горох от стены, либо вязли в его теле, словно тонули в грязи.       Ахания уже сбилась со счёта, не веря, что кто-то способен пережить такой шквал огня. Монстр был всего в трёх метрах, совершенно не обращая внимания на урон. Она заметила, что пули врезаются в его плоть, а затем падают позади, бесполезным мусором.       — Данте, это не имеет смысла! — крикнула Ахания.       — Я и сам вижу, — огрызнулся Данте, не прекращая стрельбы.       Он выхватил меч, и всё ещё вопящую тварь отбросило назад волной от удара мечом.       Грохот, пронесшийся эхом по стенам кокона, на мгновение заглушил все прочие звуки. Титан перевернулся, его когтистые конечности — изогнутые, как кривые кинжалы — яростно бились по полу, кромсая воздух, словно охваченные судорогой.       Монстр открыл пасть, выпуская очередной крик. Но теперь Ахания различила слова:       

«Жалкие, наивные букашки. Вы останетесь здес-с-с-сь. Вы будете страдать. Вечно».

      Голос был хриплым, скрипучим, как ржавые ворота. Буквы катились, словно шарики подшипника, по дну жестяной банки, вырываясь из жуткой пасти чудовища.       Ахания не могла отвести взгляда от распластанного монстра. Потрясённый разум пытался найти хоть что-то знакомое в его облике, сопоставить с каким-нибудь животным, но спустя секунды она сдалась — эта тварь могла родиться лишь в самых кошмарных фантазиях, не в природе.       — Держи карман шире, — сплюнул Данте, вытирая тыльной стороной ладони кровь с лица. Губа рассечена, по всему телу зияют куда более серьёзные раны.       Подобрав под себя конечности, титан резко выгнулся и с молниеносной скоростью бросился к ним, словно разъярённый вепрь.       — Вот же неугомонное членистоногое!       Меч вонзился прямо между глаз. Что бы это ни было, попытки Данте наконец дали результат: титан тяжело осел вправо, врезался плечом в стену и застыл, скрючившись. Он не рухнул полностью, но уже не двигался. Вдруг его тело начало стремительно расплываться, превращаясь в вязкую жижу, которая рухнула столбом вниз, словно водопад мерзости.             — Сработало? — выдохнул охотник, обводя взглядом зал. И только сейчас Данте осознал, что женщина здесь не одна; на смену ярости пришло беспокойство, что для него было необычно.       — Уходим, — резко сказал Данте и отвернулся. — Это ненадолго. Я с таким уже сталкивался.       — И что дальше? Оно снова соберется?       Данте поморщился.       — Соберется, не сомневайся. Так что ноги в руки — и бегом отсюда.       Ахания не двинулась с места, а Хлоя, прижавшись к матери, исподлобья смотрела на Данте золотыми глазами.        «Точь-в-точь как у матери, — мелькнуло у Данте. — А на фотографии, вроде, голубые? Или показалось…»       От этого взгляда, слишком осмысленного для ребёнка, Данте стало не по себе — словно смотрит не девчонка, а старик с прожитой жизнью за плечами.       — Эй, малявка, не кисни! Ещё поборемся, если судьба такая. А ныть зачем? Живы же пока. Пошли, двигаться надо.       Данте облизал губы.       — Идти сможешь?       — Сможет, — ответила за неё Ахания. Она сняла куртку, накинула на плечи девочки и подняла Хлою на руки.        Они бросились прочь по узким туннелям, что вились вокруг, как кишки гигантского зверя. Казалось, этой тьме нет конца. Под ногами хлюпала холодная слизь, норовя подложить свинью в любой момент.       Ахания крепче прижимала к себе Хлою, снова и снова мысленно повторяя: нужно бежать, пока есть силы. Ради себя — и ради девочки, которая так долго её ждала.

4

      Крис стоял посреди пустого командного центра перед автоматом с содовой. Но что-то его смущало в этом, аж до зубовного скрежета.       Меня не должно здесь быть.       Движение сами собой: монета звяк — банка с грохотом падающая в лоток.       Крис знал, наверняка, что будет дальше.       Сейчас этот хмырь Арнольд вылезет из-за угла.       И ведь вылез.       Шаги раздаются неестественно звонко. Арнольд выходит, как по «шаблону», чуть размытый, будто задернута вуаль.       Заметив Криса, сразу направился, как на привязи, к нему.       — А вот и наша звезда, — выдавил он с ухмылкой, но без злобы, как обычно. Всё по сценарию.        Как такое вообще возможно?       Крис знал все, что Арнольд скажет наперед. Так же ясно, как-то, что банка содовой взорвется фонтаном, стоит ее открыть, обрызгав все вокруг липкой химозой. Но почему-то все равно открыл, матерясь и стряхивая капли с жилета.       — Слышал, Юстас тебя опять в пекло кинул? Надеется, что ты там сдохнешь и глаза ему мозолить перестанешь?        Конечно! Генерал «Зовите меня Юстас» Харрис, рожа лоснится, улыбка на миллион, интервью раздает, мол, в «Дельте» все под контролем. Самодовольный политикан, чтоб его черти драли.       Крис кивнул, машинально, против воли.       — Да он тебя на дух не переносит, — Арнольд как будто в пустоту говорил, а Крис тщетно пытался понять, почему не может остановиться, словно все его действия проигрывались в записи.       — Ты что-то сказал?       — Да говорю, бесит его, что пресса тебя бессмертным Морганом прозвала.       Крис хмыкнул.       — Да брехня это все. Просто я один из отряда выжил на этом проклятом мосту в Редгрейве. Не чудо это, а случайность. Меня долбанутый на всю голову парень на фургоне с девицей спас. Я ведь уже сто раз рассказывал.       — Кстати, слышал, эта девица теперь тоже в «Дельте» служит, — Арнольд продолжал, — Как ее там… Голденберг, Гольдшмидт… Голдшмаль…       — Гольштейн.       — Точно.       «Ты придурок молиться на нее должен», — подумал Крис. «Ведь это она оружие создала, которое тебе позволяет без труда валить демонов».       Но вслух молчал. Арнольд хоть и трепло, но пилот от бога, лучше не сыскать.       — Если бы ты с прессой чаще общался, как Харрис велит, слухи бы утихли…       — Это он тебя надоумил?       Арнольд неловко почесал затылок, взъерошив свою золотую шевелюру.       Крис нахмурился. Окинул Арнольда взглядом, будто взвешивал. Кино продолжалось, вот только кадр стал тусклым, каким-то замасленным.       — Он просил узнать, не дашь ли ты пару комментариев об операции «Полотно».       — Нет.       — Ну нет, так нет. Не злись.       Арнольд улыбнулся, подчеркнув:       — Харрис в ярости будет.       — А мне, блядь, не похер?       Арнольд рассмеялся, и смех его был каким-то кривым, неестественным.       — Юстаса, наверное, мигрень схватит. Может, скинемся ему на годовой запас аспирина на Рождество? И это если учесть, что у генерала старческий маразм начинается. Иначе с чего он взял, что ты согласишься?       Крис усмехнулся в ответ.       — Говорят, память первой покидает стариков.       — Ох, он тебе взбучку устроит, когда вернешься.       — Если не забудет, — Крис подмигнул и тут же вскинул брови, уставившись на Арнольда. Пилот продолжал говорить, но было не ясно, откуда идет звук. С него будто кто-то лицо стёр — ни глаз, ни носа, ни рта.       Крис встряхнул головой.       Да что, блядь, здесь происходит?       Не успел моргнуть, Во мгновение — зал для брифинга, доска с замусоленной картой Редгрейва. Он запнулся в своей речи, но продолжил против воли:       — Мне это решение не нравится, но Харрис настоял. А приказы не обсуждаются. Мы с Уитменом высаживаемся сегодня здесь, в рамках операции «Полотно». Надо осмотреть две точки проникновения.       Замолчал. Вроде всё правильно говорит, но это уже было, это определенно уже всё было!       — Если отбросить приказы, то Харрис лезет туда, где ни хрена не смыслит…       — А мы, значит, разбираемся? — голос Уитмена раздался, как комар запищал.       — Мы хотя бы жопу рвём, информацию по крупицам собирая, — огрызнулся Фил.       Крис огляделся. В «Дельте-7» было семь человек, не считая Моргана: Джозеф Гейтс, Фил Маркони, Элвис Трейвис, Киллиан МакНил, Тед Крауч, Клаус Филлипс и этот пришлый Уитмен, которого Харрис подослал.       Но голоса сослуживцев доносились глухо, словно через слой ваты. Фигуры вокруг становились то яснее, то размывались; некоторые лица вовсе лишались черт, у других одежда менялась прямо на глазах.       — Это ведь та зона, где всплеск зафиксировали? — сказал Джозеф, ткнув пальцем в карту за спиной Криса, а затем повернул ноутбук, с которым никогда не расставался.       — И «Дельта-2» оттуда не вер-ну-ла-сь, — заметил Клаус так, словно его реплику пропустили через эквалайзер на замедленной скорости.       Крис попытался зажмуриться, ничего не вышло. Картинка изменилась на глазах.       Перед ним стоял Киллиан с докладом. Это было неделю назад, намного раньше операции «Полотно». Как будто кто-то проматывал всё «неважное», так еще и задом наперед.        — Если дыра открылась, то боюсь представить, какие твари могли в наш мир мигрировать, — заметил Киллиан. Этот ирландец привлеченный к делу, как эксперт паранормальному оказался на удивление полезным, но его манерность раздражала Криса.       — Ты когда в последний раз белье менял? — внезапно спросил Киллиан, глядя на него, а затем Крис понял, что стоит посреди душевой.       — Фу, воняешь, как скунс.       — Заткнись, Джозеф! — огрызнулся кто-то из отряда.       Крис обернулся. Всё это уже когда-то было — или казалось?       Мимо прошел ученый из отдела аналитики. Его появление посреди мужской душевой, не казалось товарищам неуместным.       — Все что мы знаем на данный момент, капитан Морган, это то, что они влияют на электромагнитное поле, вызывая помехи в электрических приборах и связи…       И снова зал для брифинга, словно они не покидали его.       — А как же телефонные будки? Они-то почему работают? — встрял Уитмен, точно продолжая диалог с ученым, который растворился, будто его и не было.       Джозеф пожал плечами.       — А что насчет того прибора, что собрала Гольштейн?       — Ещё не проверяли. Нужны данные из эпицентра.       Крис продолжал рассеянно оглядываться по сторонам, смотря на всё, точно через мутное стекло.       — Я займусь этим с Уитменом, — сказал, как на автомате, словно заведенный.       — Капитан, с каких пор ты Харрису вмешиваться позволяешь? — поинтересовался здоровяк Клаус. Он не был похож на себя. Словно голем вылепленный рукой ребенка, он потерял всякую форму.        — Почему бы тебе просто не прижать его?       — С тех пор, как он финансирование урезать грозился… — ответил Крис, протягивая руку, пытаясь понять, куда делось лицо Клауса. Тот точно не заметил его жеста, продолжал что-то неразборчиво говорить, будто из-под воды.       Этот мир расползался по швам на глазах, но вдруг собрался рывком, точно спринтер из последних сил рвущийся к финишу.       — Они и правда думают, что купол над Редгрейвом построят? — Фил фыркнул, закинув ноги на стол.       — Чисто теоретически, это возможно, — заметил Джозеф, поправив очки.       — И когда вы вылетаете?       Крис против воли посмотрел на часы.             — Пять минут назад. Просто хочу убедиться, что вы без меня тут справитесь.       Крис знал, что в случае чего, Клаус возьмет командование на себя. Но надо было убедиться. Оступиться легко, а Харрис этого только и ждёт, чтобы отряд разогнать.       Они справятся без меня. А я без них?        Мысль резанула. Словно кто-то сверху поставил жирную точку.       Без меня.       Звуки вдруг стихли. Сначала исчезла комната, потом карта, потом даже память о том, зачем они здесь собрались.       Тихо. Слишком тихо. Как я не заметил этого раньше?        Едва слышный гул, как в помещении без окон, забитой генераторами, разбавил тишину.       Осознание, короткий хлопок в голове — и темнота.

5

      Прошел час, может, и больше с тех пор, как Данте и Ахания нырнули в этот кокон. Вергилий стоял в стороне, с лицом, будто только что вернулся с похорон, взгляд его впивался в пульсирующую жижу, образующую стены логова титана.       — Ловко ты, — вдруг сказал Кристофер. — Даже не ожидал, что меня так быстро раскусят.       — Ты хорошо врёшь, — бросил Вергилий в ответ.       — Почти так же хорошо, как ты.       Крис посмотрел прямо на Вергилия — спокойно, чересчур уверенно, словно они встретились за чашкой чая, а не застряли на задворках мира. Теперь, когда от них ничего не зависело, у них появилось редкое время рассмотреть друг друга по-настоящему.       Кристофер был крепким мужчиной лет сорока с приятным низким голосом и тёмными волосами. Его глаза были глубоко посажены, но взгляд становился тяжёлым не из-за этого: казалось, он где-то очень далеко, наблюдая за происходящим сквозь толщу воды.       — А что меня выдало? — голос его был ленивым, почти насмешливым.       — Могла ли она довериться кому-нибудь ещё настолько опрометчиво?       Кристофер кивнул, тонкая усмешка скользнула по его губам — и Вергилий почему-то вспомнил собственное отражение.       — Ты стал отличным утешением, — после долгой паузы произнёс Вергилий. — Только хватит спектакля. Чего ты на самом деле хочешь?       — У меня хороший стимул, — в голубых глазах Кристофера мелькнула и потухла искра.       — Ты сделал всё, что мог.       — Я сделал даже больше…       — Понимаю.       На самом деле он не понимал — и не хотел. Зависть и ревность отзывались привкусом железа во рту каждый раз, когда речь заходила о ней. Вильгельмина, Ахания — какая разница? Это всё имена женщины, которая так долго была частью его жизни, что мысль отпустить её казалась предательством самого себя. Ревность копошилась где-то под кожей — даже теперь. Близость других к ней всегда резала по-живому. Он попытался выдохнуть — сдержать это, хотя чувствовал: всё давно уже не в его власти.       — А тебе не кажется, Вергилий, что ты слишком долго в этих сетях? Не мешает непомерное эго?       Вергилий медленно выдохнул, заставляя себя собраться, сощурился зло, не отвечая, и спросил:       — Где он сейчас?       — Блуждает в лабиринтах собственной памяти, — тот, кто выдавал себя за Криса, скривился. — Но тебе ведь плевать, правда?       Лицо Криса на мгновение дёрнулось — пересохшие губы плотно сжались, по щеке вздрогнула мышца. Внутри всё скручивалось тугой пружиной — чуть-чуть, и напряжение вырвется наружу. Подделка трещала по швам.       «Он теряет контроль», — понял Вергилий.       Повисла тишина. Стены логова, казалось, затихли; медленно пульсирующая масса на миг замерла, и только в глубине раздался отдалённый, глухой ропот — словно дыхание еще одного живого существа, скрытого в этом кошмаре.       — Оно того стоило? Теперь у тебя один путь — в ад.       — Она моя дочь…       — Но ты можешь только стоять и смотреть. Так какой в этом смысл?       — Ты тоже, Вергилий. И в этом мы похожи.       Вергилий тихо рассмеялся, но его смех был глухим и нервным.       — Нет. Мы не равны. И не будем никогда.       Кристофер в ответ ухмыльнулся.       — И то верно. Я намного лучше тебя.       В другой ситуации Вергилий бы проигнорировал этот выпад. Теперь, напротив, что-то кольнуло. Слова попали в самую больную точку.       — Ты мне не соперник. У тебя нет шансов.       — А ты свои уже упустил, — чужой усмехнулся.       — Мерзавец…       Вергилий уже готов был впечатать наглеца в стену — но прежде, чем успел двинуться, глаза Кристофера вдруг стали прежними, зелёными.       — Ты что-то сказал? — неуверенно спросил Крис, почесывая затылок. В груди ещё дрожало — остаток навязчивого сна, который и вспомнить не получалось. — Иногда мне кажется, что я проваливаюсь куда-то, словно вываливаюсь из своей жизни.       Вергилий не сводил с него глаз, пытаясь определить — насколько чужая воля проникла в Кристофера. Сгустившееся напряжение рассосалось, оставив после себя недоумение и усталость, как после долгой болезни. Спорить было бессмысленно — главное теперь, что происходило в коконе.       — Неважно, — коротко бросил он.       Тишина была вязкой и густой, нарушаемая только тихим, вязким биением стен кокона.       Крис пожал плечами и отошёл к стене. Ещё вчера он был простым солдатом — винтиком в системе, очередным исполнителем с экспериментальным прибором. А теперь стоял по колено в грязи и смотрел, как в пульсирующей паутине из слизи проклёвывается новая тварь. Какая бабочка вылезет из этого кокона — или, может, будет личинка монстра?       Он повторил про себя старый девиз: «Ничего не ждать». Только сейчас — не получилось.       Кокон вдруг потемнел, затем стал прозрачным, как тонкая, дрожащая плёнка леденца в кондитерской лавке. Вспомнилась сказка про Гензеля и Гретель — только домик оказался липким и мутным, да и скрывалось в нем нечто похуже пряничной ведьмы.       А затем, словно в кривом зеркале, появилась Ханна. Ее фигура, точно утонув в желатине, яростно колотила по стене кулаками. Губы женщины шевелились, но её крик глотал слой мерзкой плёнки.       Крис рванулся вперёд, ладони прилипли к липкой, мутной поверхности — ещё чуть-чуть, и он бы ухватил её за руку.       — Шаг назад. Не хочу нарушить данное мной слово и порубить тебя на кусочки, — отрезал Вергилий, не мигая.       — Ну, если у меня два выхода, первый лучше, — буркнул Крис.       Вергилий не ответил — взмахнул мечом. Кокон лопнул с хлюпающим звуком, по стенам растеклись рваные полосы, как кожура, которую содрали сразу с нескольких слоёв.       Хлопок. И по канализации, как конфетти с детского праздника, брызнула слизь. Лоскутки кокона липли к стенам, оставляя на бетоне полосы, похожие на следы слёз, и тут же начинали подрагивать, сжиматься, точно опарыши.       Ямато поблёскивал в руке Вергилия, испачканный этой мутной слизью. На полу, в луже грязи, раскинулась Ахания: рука вывернута, тело обмякшее, словно марионетка, которую отпустили. Крис бросился к ней, но Вергилий резко выставил руку — тот едва не упал на бетон.       — Ты с ума сошёл? Ей нужна помощь!       Вергилий молча покачал головой.       Позади Ахании в мутном свете вырастала другая женская фигура — знакомые черты, искажённые болью, невозможно было не узнать: Ханна. Настоящая.       — Что ты наделал! — голос Ахании отразился эхом от мокрых стен.       Рядом с ней с каменно-серьёзным лицом стоял Данте и жалась девчонка.       — Прости, детка. Он не со зла. Просто умом не вышел, — сказал Данте, не сводя глаз с брата.       — Ребята, а это вообще нормально? — спросил Крис, ткнув пальцем в лежащее на полу тело.       Он побледнел и отвернулся, а Ханна закрыла глаза дочери рукой, наблюдая, как с её копией начало твориться нечто ужасное. Тело оплывало, оседало на бетон, как расплавленный пластик, мерзко растекаясь по трещинам. Глаза вспухли, лопнули, наполнившись пузырями, а запах смерти смешался с миазмами сырых стен.       И вдруг… смех. Низкий, утробный, раздающийся из-под земли и одновременно внутри черепа. Смех, от которого хочется забиться в угол и заткнуть уши. Смех, в котором звучала непомерная злоба и… триумф.        — Вот теперь точно пришла пора надрать этой твари задницу!       Данте прочертил острием меча по бетонному полу, высекая искры.       Но оно исчезло — будто его здесь никогда и не было.

6

      Канализация… сырой, вонючий, кишащий жизнью лабиринт под городом. Мананангал изучил здесь каждый изгиб: трубы, тесные лазы, стены, обросшие мутной слизью. В этих коридорах всегда пряталась мелкая добыча — слепая, влажная, дрожащая. Обыкновенный скот, не подозревающий, что давно стал частью его меню.             В густой, липкой тьме — прямо в гнилой сердцевине городской клоаки — Мананангал, наконец, нащупал выход. Оставалось только сорвать последний замок. Он ждал, как ждёт хищник перед броском: не шелохнувшись, не дыша, с тем жутким спокойствием, что пугает сильнее крика. Иногда он, не выдержав, пробовал ударить — растворяясь скользкой тенью, растягиваясь, пытаясь прошибить невидимую преграду напором всей массы. Но сила, удерживающая Мананангала в ИД, ещё держалась — не давала вырваться наружу до конца.       Иногда ему удавалось растянуть оболочку настолько, чтобы заглянуть чуть дальше своего кокона. Словно алчный король, он прибавлял метр за метром к своему жуткому королевству — и ни одна из блуждающих душ, что бесплодно скиталась по канализационным коридорам, не могла ему противостоять. Эти тени, падшие жертвы, однажды не сумевшие вырваться к маковым полям — последнему приюту человеческих душ — теперь были всего лишь бессловесными призраками в его царстве.       Такие вылазки всегда совпадали с переменой воздуха: в канализации всплывали древние запахи и магические токи, давно вытесненные вниз. Это был не случайный сбой.Мир незаметно возвращался к истокам. Мананангал чувствовал, что изменения снаружи приближают возвращение той самой, первозданной и переменчивой реальности, где титаны свободны.       Однако теперь кокон, который он сплёл исключительно для одной цели, исчез. На холодном полу остались только зловонная вонь и липкая слизь — единственные улики того, что он вообще существовал. Мананангал на несколько мгновений застыл в растерянности, не сразу поверив произошедшему. Но, когда с треском распахнулась крышка коробки, он всё ещё не мог до конца осознать — ему действительно удалось выбраться.       Мананангал огляделся: вокруг было темно, пыльно, глухо. За годы заточения он успел почти забыть, насколько этот мир тусклый и унылый. И всё же он помнил главное — здесь не бывает голодно. Вспышка тоски тут же померкла; пересохший голод внутри едва заметно затаился, будто прислушиваясь к новым возможностям.       В древние времена, когда не существовало ничего, кроме дивной плеромы, а титаны ещё были по-настоящему свободны, Мананангал только начал свою жизнь. Он вспомнил, как прорывался в этот мир сквозь хаос и плоть, разрывая свою мать на части. Тёплая, густая кровь залила его новорожденное горло — это был первый вкус, первый вздох, первая искра осознания себя. И сразу же — первая жажда, неутолимая, безмерная.       Большинством титанов, и Мананангал не был исключением, всегда двигала вечная, неутолимая жажда насыщения. Теперь, стоя в этой проклятой клоаке, он чувствовал, как голод — древний и неизменный — вновь поднимается с глубин его существа. Это был голод, который могла утолить только эмоция, только страх живой жертвы. Он чуял его ближайшее присутствие: запах отчаяния — густой, сладковатый, как гнилой сахар — манил его вперёд.       Мананангал ухмыльнулся, обнажая ряды острых, как бритва, зубов.       Игра началась — и только он мог стать победителем. Этот жалкий осколок реальности был болен распадом — энтропия пропитывала его до самого основания.       Мананангал чувствовал это каждой клеткой.       От предвкушения по его спине пробежал холодок. В коконе его игрушки выглядели какими-то потускневшими. И не только потому, что увядали — хуже: они утратили свой дух. А ведь просто проглотить кусок мяса было так скучно, так пресно. Какими же сочными они становились, когда боролись за свою жизнь, когда верили, что в шаге от достижение своих целей и как приятно было видеть угасающую в их глазах надежду, стоило им пробудиться ото сна.       Он сделал первый шаг, и под его ногами хрустнула старая кость. Чья она была? Крысы? Бездомного пьяницы, рискнувшего спуститься в этот ад в поисках спасения? Неважно. Все здесь принадлежало ему, и все рано или поздно станет его пищей.       Слизь под ним чавкала, как будто смакуя каждый его шаг. Мананангал улавливал слабые отголоски преттов, блуждающих где-то неподалеку. Маленькие искорки надежды, страха, отчаяния. Он чувствовал, как они дрожат, как мотыльки, попавшие в паутину. Он знал, где в душах росли страхи, как ядовитые грибы, и сплетали свои корни в самые сокровенные желания. И он потянул за нить, одну за другой, сплетая их в свой собственный, извращенный узор.       Их он тоже сожрет. Не в месть, а потому что никогда не сможет утолить этот голод. А затем, там — наверху — его ждет настоящий пир. В этом Мананангал не сомневался.       Чем ближе он подбирался к поверхности, тем запах отчаяния становился сильнее, острее. Словно кто-то варил его в огромном котле, помешивая ложкой из обглоданной кости. Мананангал различал нотки паники, стыда, безысходности. Этот мир, задыхающийся в собственной грязи, был настоящим пиршеством для него. Он подпитывался этим страхом, рос, как опухоль, распространяя свои метастазы по хрупкой мембране между этажами башни.       Мананангал остановился, прислушиваясь, пытаясь понять куда двигаться дальше. Он хаотично менял форму на наиболее удобную. Ведь всё в этом мире подчинялось законам той формы, в которой воплощалось, и титан это понимал лучше, чем кто-либо. Потому и не привязывал себя к чему-то одному. Он был текучим, как ночной кошмар, ускользающим, как тень в лунном свете. Он не был ни зверем, ни человеком, ни чудовищем в обычном понимании. Он был всем этим, и ничем из этого одновременно.       Но где-то позади, за поворотом, всё ещё билось маленькое, испуганное сердце. Он не мог отпустить её. Это было не в его природе. Не имя, не лицо — только дрожащий вкус, одинокий запах, ещё не затёртый городом. Он пульсировал в воздухе, густой и осязаемый, словно кровь из свежей раны. Бил в висках, заглушая слабые молитвы и бессвязное бормотание преттов.       Они — треснувшие сосуды — были всем, что ему нужно. Их кровь — остаток света Эйн Соф, из которого появились все титаны, единственная пища, что по-настоящему насыщала.       Мананангал никогда не понимал, зачем аггелы решили сохранить великий дар среди людей. Впрочем, для титана в этом был только плюс. Бессмертная душа в смертной оболочке — деликатес, который можно было заполучить без особого труда. Даже если в человеке осталась лишь капля истинного света — как бесполезный рудимент наследия предтеч, — этого было достаточно, чтобы привлечь внимание Мананангала.       Он ощутил торжество своей власти. Почему бы не напомнить этим жалким существам ещё раз: в этой проклятой богом дыре правит не человек. Нет — здесь властвует лишь зубастое, кровожадное чудовище. И сегодня этот трепещущий комочек света Эйн Соф станет славной трапезой для его вечно голодной души.

7

      — Ты выпустил его! — Ахания вцепилась взглядом в Вергилия. — Ты выпустил существо древнее самого мира!       Вергилий отшатнулся, будто получил по щеке.       — У меня не было выбора, — ответил он холодно. Внутри его грызла вина — липкая, гадкая, как жирная личинка. Он чувствовал себя мальчишкой, застигнутым за кражей печенья, только цена этого «печенья» — безумие, гибель, конец всему.       Ахания шагнула к нему. Лицо её, ещё недавно прекрасное, заострилось и перекосилось судорожной гримасой — будто внутри что-то сломалось.       — Выбор. Всегда. Есть.       — Тогда бы ты сгнила там вместе с ней, — отрезал Вергилий.       Он метнул взгляд на девочку. Она сжала в руках края куртки — слишком большой, не по возрасту, но тёплой и мягкой, пахнущей матерью. Девочка спрятала в складках лицо, будто пыталась ускользнуть от происходящего.       — Когда? Когда тебя осенило, ясновидец?! — прошипела Ахания. — Теперь он сожрёт город. Потом — весь мир. Ты хоть понимаешь, что натворил?!       Вдруг где-то вдалеке грянул грохот — словно небо рушилось. Пол дрогнул; по нему поползли трещины, напоминая шрамы на старой изуродованной скале.       — Что это?.. — прошептала Хлоя и судорожно вцепилась в руку матери. Её огромные сверкающие золотом глаза были полны ужаса.       — Он возвращается, — едва слышно сказал Вергилий; по его лицу скользнула тень.       — Зачем?! — Ахания прижала дочь к себе, заслоняя от невидимой угрозы.       — За ней, — отчеканил Вергилий, указывая взглядом на девочку. — Он… хочет её. И, возможно, тебя.       — Тогда завалим гада, — Данте перехватил меч обеими руками.       Вергилий усмехнулся, с лёгкой иронией:        — Это вряд ли. Титаны бессмертны. Они могут только пожирать друг друга — в вечной, бессмысленной бойне.       — И что, устроим барбекю с гостем? — Данте провёл ладонью по спутанным белым волосам.        — Я не знаю, — Вергилий выдохнул обречённо. — Это ты хотел услышать, Данте? Я не знаю.       — Ханган говорил: древние однажды заточили титанов, — Ахания задумчиво уставилась в пустоту. — Если убить его невозможно… может, получится снова загнать в клетку?       — Недурно, — кивнул Данте. — Джил, если что, подгонишь ему дверь в один конец?             Вергилий только отмахнулся и медленно пошёл вдоль зала, вглядываясь в темноту. Его голубые глаза, казалось, прожигали тьму насквозь.       — Какой остроумный ответ, — фыркнул Данте.       — Помолчи, Данте.       Тишина сгущалась, тянулась гудящим пластом. Где-то, там, за поворотом залы, затаился титан. Лишь редкий плеск воды с потолка тревожил пустоту.       — Слышите? — внезапно прошептал Кристофер, инстинктивно прижавшись к стене. Лицо его побелело, взгляд метался, как у зверя, загнанного в ловушку.       Сквозь гул тишины прокатился тихий, едва слышный скрежет — будто тысячи крошечных коготков царапали камень.       — …Крысы? — его голос дрожал.       Крис ненавидел крыс. Отвращение, рожденное детскими кошмарами, оплело его, словно липкая паутина. Казалось, кто-то вкручивает ржавый бур ему в мозг.       Он зажмурился, надеясь, что всё это лишь бред. Сбоку ощутил слабый запах сырости, щекой почувствовал холод влажного бетона.       Нет… Всё реально. И никуда от этого не денешься.       — Да что за хрень?! — он вздрогнул, когда что-то скользкое и мерзкое коснулось его шеи. Морган, кривясь, сдёрнул с него тварь и, держа за дергающиеся лапы, присмотрелся: пульсирующий мешок головы блестел слизью, усики лихорадочно шарили в воздухе.       Кристофер попытался понять, что это за мерзость, но быстро понял — такую тварь не опишет ни один учебник. Это был гибрид сколопендры и клопа: величиной с кулак, с плотным панцирем, покрытым наростами, и множеством длинных лап с крючьями-когтями.       Насекомое извернулось, зацепило его за палец и урвало кусок плоти. Крис взвыл, отбросил тварь, сорвал пистолет и выстрелил, не слыша ни собственного голоса, ни эха.       — Что ты, блядь, такое?!       И тут они полезли отовсюду. Из люков, из щелей между плитами пола, из вентиляционных решеток. Выползали, вываливались, вытекали — словно черная, живая лава, извергающаяся из преисподней. Сначала несколько, потом десятки, сотни, тысячи. Они покрыли всё вокруг, словно живой, зловонный ковер. Они двигались неловко, дергаясь, словно марионетки, которыми управляет безумный кукловод. И все они, без исключения, издавали мерзкий, злобный скрежещущий звук.       Кристофер попятился, оступился, едва не рухнув: монтировка скользнула под ногу. Из сумки выбрался Салли, ручная крыса Ханны, о которой Крис совершенно забыл. Крыса вцепилась когтями в куртку и забралась на плечо.       Мир рушился, тени ползли, пожирая свет — но для Криса всё сузилось до одной точки: крыса. Несносная, липкая, дрожащая крыса! Пальцы его одеревенели, дыхание сбилось. Казалось, шерсть и крошечные лапки жгут кожу раскалёнными иглами.       Крис попытался сбросить грызуна, но Салли цеплялся мёртвой хваткой, сердце его мелко стучало прямо у уха.       Крис оказался парализован страхом. Будто нёс бремя целого мира — крошечное, но нестерпимо тяжёлое. В голове стучало:       Крыса. Она на мне. Проклятая, гадкая, вонючая крыса…       Паника вгрызалась в сознание, жевала мысли. Апокалипсис снаружи был ничто по сравнению с этим демоном на плече. В этот миг Салли перебрался выше, уцепился в волосы и завизжал — пронзительно, нечеловечески.       Этот писк резанул Кристофера до костей. Он будто вынырнул, ожил — пальцы сами нашли спуск, и первая пуля ушла прямо в голову ближайшей твари.       Звук выстрела отдался тягучей волной, затянув всё вокруг в мутную реальность.        Ахания вздрогнула и заслонила собой Хлою, пятясь к стене. Руки дрожали, но она сжимала меч, была щитом — пока есть силы.       — Мама… мне страшно.       — Держись рядом.       Жужжа, как тысяча шершней, полчище вытекало на свет. В их слепых головах таилось древнее зло, вырвавшееся из вечной темноты.        Крис вжался в угол, патроны кончились. Он едва успел подхватить монтировку, уставившись перед собой.       — Вон оно!       Выход оказался перекрыт тенью — гигантским чудовищем. Титан явился.       Тварь рванулась вперёд. Ахания закрыла дочери обзор телом, готовая принять удар:       — Не позволю!       Её пальцы судорожно вцепились в рукоять, мелкая дрожь пробежалась от кончиков пальца к плечу.       — Держись за мной.       Она прыгнула вперёд — сокрытая в ней сила вспыхнула жаром под кожей.       Банши высекла дугу света: рев монстра, отброшенный удар. Клинок снова, снова впивался в толстую кожу и чёрный панцирь.       Ахания работала механически — блок, выпад, шаг в сторону, вскрик от боли. Быстрее, чем могла осознать, риск.       — Уведи её отсюда, Крис! Уведи её скорее!       Крис кивнул. Его глаза вновь стали голубыми. Испуг сменился решимостью.       Подхватив девочку, он потащил её к стене, прочь с линии боя, туда где виднелась фигура Данте в красном плаще.       — Не бойся. Мама справится. Она же сильная, — шепнул он малышке, по щекам которой струились слезы.       За их спинами взревел титан, под ногами хрустели панцири жуков, но Крис не обернулся, даже не подумал, продолжая двигаться только вперед.        Мананангал пришел в ярость, видя как его добыча ускользает из-под носа. Его облик вновь начал меняться, а жуки под ногами Ахании стали таять, превращаясь в тянущее болото, из которого не выбраться.       — Проклятье, — бросила она, чувствуя, что не может пошевелиться. А затем слизь взметнулась ввысь, разом вонзившись шипами ей в грудь, спину, живот.        Боль резанула насквозь, мир сузился до красной точки.       Ахания выгнулась, её тело приняло неестественную, изломанную форму.        — Он убивает меня… Мне нужна сила. Нужно больше силы.        Воздух прорезал хохот монстра, волна слабости накрыла с головой.       Она потянулась к медальону на шее, зная, что за силу придётся платить всем. По губам сама собой скользнула кровавая улыбка.       Рывок.       Цепочка лопнула и медальон выпал из ее ослабшей руки. Руны на коже полыхнули трещинами, пока кровь стекала перламутровым дождём по острым шипам.       Еще щепотка воли, еще одна секунда…       Данте, уже по пояс погруженный в осклизлую массу черных жуков, резко развернулся. Его обычно невозмутимое лицо исказилось.       — Вот же срань!       Он не успел ничего сделать, как вдруг шипы хрустнули, обломились и рассыпались, словно тонкое стекло.       Прежде чем тело Ахании коснулось земли, Вергилий, с поразительной быстротой, подхватил её на руки:       — Ты как?       Данте усмехнулся. Он даже не сомневался, что брат полез в эту кишащую тварями канализацию только ради неё.       «Придется прикрыть их».       Жуки, словно живой ковер, продолжали облеплять ноги Данте, но он не обращал на них внимания, его целью был лишь Мананангал.       — Я справлюсь, — Ахания открыла глаза, смотря на Вергилия.       Вергилий погладил ее по холодной щеке.       — Это не так, — прошептал он. — Ты знаешь чем это кончится. Зачем?       — Сила не цель — средство. Я должна защитить их — Неро и Хлою.       — Тогда воспользуйся моей.       — И ты пойдешь на это? — спрашивает она, словно наступая себе на горло, голос глух и хрип.       — Разве ты ещё этого не поняла?       Ахания ощутила, как её тело, словно песок сквозь пальцы, ускользает от привычного. Старая оболочка, измученная болью и горем, трещала под напором неведомой силы, рвущейся наружу.       — Доверься мне.       Вергилий протянул ей руку.       — Вместе мы справимся.       Ахания заглянула в его глаза. Но не увидела в них привычный холод и высокомерие — лишь чистый неподдельный страх — страх за неё. Понятный только тому, кто знает цену подобной силы.       Она вложила свою руку в его. Её пальцы испачканные в крови, сжали ладонь Вергилия. На запястьях у неё зияли змеиные дыры — из них по телу расползались трещины. Золотые руны на теле тускло мерцали. Свет из них еле сочится, как из дохлой лампочки.       — Хорошо, — выдохнула Ахания. — Ханган сказал, что древним удалось это. Чем мы хуже?       — Это всё очень трогательно, но может вы МНЕ поможете?! — вмешался возмущенный Данте. Он едва сдерживал атаки титана. Множество кровоточащих, зияющих ран, покрывали его тело.       — Раз так просишь.             Выражение лица Вергилия, обычно скрытое маской невозмутимости, исказилось в дикой, первобытной гримасе. На теле проступила чешуя — она извивалась, срасталась, формируя чудовищную химеру из панциря и плоти. Глаза, всегда холодные, теперь горели нечестивым огнем, отражая мучительную трансформацию.       Его тело стало массивнее, покрываясь черно-синей броней с острыми пластинами и шипами. Губы мужчины оттянулись, обнажая острые, звериные клыки, над бровями, словно проросшие сквозь кость, вырвались два закрученных рога, мерцающих синеватой энергией, а за спиной прорезались огромные перепончатые крылья.       Ахания склонила голову, разглядывая Вергилия. Вокруг него сгустилась аура темной энергии, не оставлявшая сомнений в его чудовищной силе.       — Неважно любишь бегать ты или нет, ты всё равно рано или поздно устанешь, — бросила она небрежно.       Свет охватил ее преображая: кости, хрупкие и уязвимые, обретали неестественную прочность, вытягиваясь и меняя форму. Каждый мускул напрягся, готовый высвободить дремлющую в нем силу: плечи расправились, спина выпрямилась, словно женщина сбрасывала с себя кожу, как змея.       Наконец, она явилась не из плоти и крови, а словно вырвалась из чрева самой горы. Камень, матовый и серовато-коричневый, обтекал ее тело, как вторая кожа, нашедшая себе форму. Из локтей женщины торчали изогнутые клинки, выросшие из самой кости, а прожилки темного, почти черного минерала, прорезали броню, напоминая застывшую кровь древнего божества, чья ярость была заключена в этом каменном панцире.       — Не подведи меня в этот раз, — прошептала Ахания, и в ложбинке между грудей, в черной зияющей дыре, по своей форме напоминающей звезду, вспыхнул огонь.       Крылья расправились за её спиной полупрозрачной перепонкой. Точно горгулья, сошедшая с готического собора, она была готова защищать или, возможно, покарать.

8

      Никто из присутствующих раньше не видел ничего подобного. Титан, извиваясь в агонии, отчаянно сопротивлялся эссенции бытия — Вифос, живой крови этого мира. Воронка, прорванная вплоть до самой сердцевины мироздания, открытая Вергилием, теперь неумолимо затягивала его обратно, словно вселенский водоворот. Казалось, сама реальность избавляется от него, точно от космического мусора.        Мананангал метался, словно муха, пойманная в янтарную смолу, беспомощно увязая в собственной склизкой, тёмной сущности. Время от времени из бурлящей, однородной массы его тела проступали очертания — нечто, отдалённо напоминающее конечности. Ими он тщетно пытался ухватиться за шершавый, выщербленный бетонный пол, словно утопающий за соломинку.       Однако каждая судорожная попытка Мананангала вырваться лишь ускоряла процесс. Казалось, сама реальность, корчась от боли, с отвращением отвергала титана, некогда бывшего её неотъемлемой частью, а теперь вырванного, словно гнилой зуб. Энергия Вифос пульсировала, будто живая, и её невидимые нити всё туже оплетали Мананангала, стягивая его к центру воронки.       Вергилий взмахом Ямато разрезал это зыбкое, мерцающее полотно, которое стремилось вновь обрести целостность. Ахания удерживала разрыв, словно он был чем-то материальным, осязаемым. Время, эта всепроникающая субстанция, пронизывающая каждый атом бытия, формирующая реальность, и бесчисленные ее вариации, поддавалось ее воле, трепеща в ладонях.       — Вы не можете меня заточить, — взревел Мананангал, и его голос прозвучал, как крещендо органа. — Вы — ничтожные искры былого величия Сеферот!       Данте вонзил меч в истерзанное тело противника, глубоко в самое сердце воронки, словно вскрывал нарыв. Рев титана содрогнул воздух и сами стены, обрушивая штукатурку с потолка, как снег в летний день.       Через миг Мананангала полностью поглотил ИД; он исчез в бездонной пропасти, словно его никогда не существовало.       Ахания, измученная и опустошённая до предела, наконец отпустила контроль над реальностью. Завеса, до сих пор державшаяся на одной лишь её воле, исчезла в одно мгновение, оставив после себя тяжёлую, звенящую тишину.       Крис застыл, словно прирос к месту, не отрывая взгляда от Ханны. Он точно очнулся ото сна, едва помня последние события. Воздух стал густым и спертым, в голове гудело, как после мощного хлопка под ухом, а к горлу подступала тошнота.       — Нет, с меня хватит этого дерьма, — прохрипел он, едва размыкая пересохшие губы. Зеленые глаза растеряно метались от одной фигуры к другой. — Кто вы такие? Что, чёрт возьми, здесь происходит?       Его спутники стояли, будто лишённые покрова — не в смысле наготы, а словно их вывернули наизнанку. Их человеческий облик слетел, как скинутая грязная одежда перед тем, как шагнуть в мутную воду, и под ним обнаружилось нечто иное, чуждое. Крис не мог понять, что именно видел — но нутро сжималось от ужаса.       — Тебе страшно? — голос Ханны звенел, как осколки стекла. — Мир не такой, Крис, каким его знают люди. Это — его оборотная сторона.       Кристофер сглотнул, чувствуя, как пересохшее горло обжигает болью.       — Мама… Мама, это ты? — прошептала Хлоя, вглядываясь в силуэт в центре зала. Детское любопытство теснилось с тревогой.       Ахания повернулась. На истощённом лице застыла хищная гримаса, и даже эта хищность казалась приглушённой всепоглощающей усталостью. Там, где раньше на груди сияла звезда, теперь лишь тлело бледное углубление — будто кто-то бережно, но безжалостно погасил пламя, лишив его воздуха.       «Это не просто разрушение — это агония, застывшая в камне. Будто она сама себя изнутри поедает, как крыса, запертая в банке», — промелькнуло в голове у Криса. По спине пробежал холодок. Он невольно вспомнил о Салли — той самой крысе, что напугала его до чертиков, а после бесследно исчезла в вихре событий.       «И где она теперь?»       — Хлоя, — выдохнула Ахания, осипшим голосом. Она пошатнулась, будто её толкнули, и сделала неуверенный шаг. Аггельская броня, вся в трещинах, тихо звякала о бетонный пол, словно кости мертвеца.       Девочка отвернулась, спряталась у Криса под боком, вцепившись в его куртку. Сейчас он был единственным, кого она понимала в этом кошмаре.       Ахания тяжело вздохнула. Плечи её поникли, крылья опускались, волочась по полу, будто оборванный шлейф.       — Прости, — сказала она и попыталась улыбнуться. Получилось криво, словно кто-то провёл по лицу лезвием. — Я не хотела, чтобы ты меня такой видела… Ты боишься меня?       Трещины на лице и теле… не царапины — пропасти, куда утекала жизнь. Силы уходили, голова кружилась, слабость сковывала, как лёд.       Но больше всего она боялась не этого.       Страх потерять дочь был сильнее боли. Что, если эта девочка никогда не простит её? Если запомнит её чудовищем?       Когда Ахания почти смирилась с поражением, произошло невозможное.       Хлоя вырвалась из рук Криса и бросилась к ней. Спотыкаясь, обхватила её за ноги маленькими ручками, прижалась всем телом. Словно пыталась склеить, собрать по кусочкам.        — Нет, — прошептала Хлоя. — Я не боюсь тебя… Ты ведь моя мама. Ты всегда будешь моей мамой.       — Моя девочка… — ахнула Ахания, и по лицу её покатились слёзы — не страха, а облегчения, искупления, счастья.       Ангельский покров замерцал и осыпался золотой пылью. Она осталась беззащитной, измученной, обессиленной.       Ахания рухнула, как подкошенная.       — Мама! — крикнула Хлоя. — Мамочка! Скажи что-нибудь! Пожалуйста…