Сердце Матери

1

      Пригород Редгрейва. Некоторое время назад.       Нико устроилась поудобнее, закинув ноги на панель управления. Снег валил за стеклом, закручивая белую круговерть — скучно, аж челюсть сводит. Фургон едва освещался тусклой лампочкой, за которой мерно потрескивала рация. На панели рядом с Нико лежала почти пустая пачка сигарет.       Вслед за коротким порывом ветра хлопнула дверь: на коврике осыпался снег с ботинок Неро. С тяжёлым вздохом он опустился на сиденье, уставившись в окно, как потерянная собака.       — К дьяволу! — рявкнул он раздражённо, сжав пальцы в кулак.       — О, да ты сегодня прям душка, — фыркнула Нико.       — Неужели, чтобы тебя услышали, нужно хвататься за оружие — и стрелять без разбора? Чтобы получить хоть один честный ответ, обязательно надо вести себя, как варвар?!       — Будешь? — Нико протянула сигарету, подмигнув.       Неро отмахнулся, продолжая сверлить взглядом обледеневшие ступеньки крыльца.       Нико бросила короткий взгляд на его профиль, усмехнулась:       — Судя по лицу, беседа удалась так себе, гений?       — Не понимаю, как моя мать могла… Почему именно он? — Неро уставился куда-то в снежную муть, голос срывался. — Что она в нём могла найти?             — Я, например, тоже не понимаю, что Кирие в тебе нашла, — пожала плечами Нико. — Но очевидно, что мерзавцы по-своему привлекательны. Моя мать тоже купилась на этот старый, как мир трюк: слишком обаятельная улыбка, слишком мало совести.       — Ты за языком следи.       Неро фыркнул и сбросил ноги Нико с приборной панели.       Она довольно усмехнулась и закурила, щёлкнув зажигалкой. Их взгляды пересеклись, и Нико вздохнула.       — Иногда проще принять, чем докапываться до причин, — сказала она. — Ты всё равно лучше, чем твой отец. Поблагодари его за неплохую внешность и за то, что свалил. Кто знает, какие методы воспитания детей приняты в семье Спарды.       Нико ссутулилась, прижимая сигарету к губам, зябко вздёрнула ворот.       — Да чтоб тебя, опять эта печка… Мёрзнуть — не привыкать, конечно…       Неро медленно выдохнул. Перед глазами вспыхнули пустые, ледяные глаза Вергилия — всегда настороженные, будто смотрящие сквозь призму чужих секретов. Но иногда в них мелькал тот самый огонёк — крошечный, живой.       — Какие планы теперь, ковбой? — поинтересовалась Нико, выпуская дым в приоткрытое окно.       — Может окно стоит закрыть, чтобы печка тянула? — съязвил Неро.       — Думаешь? — усмехнулась Нико.       Повисла пауза. Неро минуту другую нервно постукивал пальцами по колену, затем его плечи напряглись и он бросил, обращаясь не то к Нико, не то в метель за окном.       — Данте что-то скрывает. Вергилий — тем более. Они оба держат меня вне игры, хотя мне положено знать.       Что бы ни говорила Нико, эта чуждость — отцовская и дядина — словно нож по нервам — раздражала его. Как там Данте сказал? — Старая любовь не ржавеет.       «Что же ты имел ввиду, старик?»       — Семья… вечная головная боль, — Нико щёлкнула окурком в окно, — но я не об этом. Ты вообще в курсе, что у нас тут ад на минималках начинается? Мир, похоже, вот-вот в унитаз спустят.       Она быстро скользнула взглядом по лицу Неро, пытаясь понять, зацепило ли его.       — В курсе, — без особого выражения отозвался он. Волосы, слетевшие с виска, чуть скрыли тусклые, усталые глаза.       — Пол года уже разгребаем. Даже подстричься некогда, — вздохнул Неро, пятерней отправляя отросшую челку к затылку.       — Тогда может ну, его? Дадим всему бежать под откос и уедем греть бока на Мальдивы. Что скажешь?       В этот момент рация оглушительно зашипела, прервав диалог:

— «Вертолёт Дельта-7 совершил аварийную посадку в жёлтой зоне. Всем специалистам немедленно прибыть к месту крушения!»

      — Это еще что за черт? — вскинулся Неро.       Нико уже включила рацию, спокойно дождавшись окончания помех:       — Николетта Голдштейн. Код — «Артист». Приём.       Нико молча выслушала координаты и записала их на пыльной приборной панели.       — Ты серьезно туда поедешь? — удивился Неро.       — Ага, — коротко кивнула Нико. — Вертолёты не падают просто так. Особенно — Дельта-7.        — И что в них такого особенного?       — Так… слухи ходят… — Нико позволила себе хищную, азартную улыбку. — Говорят, у капитана — Моргана — глаза как у гадюки, в темноте светятся, а нанял его не иначе как сам Сатана. Все пули мимо — мухами пролетают, раз десять хоронили — жив, как таракан.       — И ты в это веришь? — уточнил Неро.       — Думаю, его настоящий дьявол — генерал Харрис, — заметила Нико. — А всё остальное оставь сказочникам.       — Не так страшен чёрт, как его малюют, — отозвался Неро, пристёгиваясь: как водит Нико — он знал не понаслышке.       — Настоящий дьявол прячется в деталях. Поверь: Харрис — зло во плоти.       Она быстро глянула в зеркала и вырулила на заснеженную дорогу. Фургон рванул вперёд, фары взрезали темноту, а позади в снегу осталась лишь прерывистая колея.

2

       Редгрейв. Желтая зона. Сейчас.       Фургон замер в стороне от того места, где упал вертолет, едва различимый в водовороте хлопьев. Фары выхватили из слепящей темени перетянутой грязной сигнальной лентой прямоугольник улицы: чёрная земля, заиндевевший асфальт. За лентой — усталые, припорошенные снегом останки. Судя по следам, здесь же недавно притирались машины. Кто-то поработал метёлкой, снег неровно размётан, между обугленных обломков бледнеют влажные залысины.       Неро первым выскользнул из фургона, хлопнув дверью с глухим стуком. Автоматически дёрнув капюшон куртки через голову, он чуть потупился, будто защищаясь от рези света.       — Ну что там?       — Сама посмотри.       Нико вышла следом, моментально приподняв ворот пальцами. Её ботинки глухо скрипели по насту. Пара шагов — и Нико присела у самой границы света, поведя ладонью по неровной, жёсткой корке: ледяная крошка забилась под ногти, и обугленная кромка металла соскользнула в пальцы.       — Не нравится мне здесь, — тихо бросила она, разглядывая находку. — Я, пожалуй, подожду тебя в фургоне.       Неро молча кивнул. Он приметил тусклое багровое пятно у самого ботинка, и рука самопроизвольно скользнула к эфесу Алой Королевы. Второй рукой он продолжал придерживать капюшон, чтобы не сдуло, вгрызаясь взглядом в пустошь за лентой.       «Мне это тоже не нравится, Нико. Но ведь это ты притащила меня сюда. Кто-нибудь когда-нибудь спросит, чего хочу я?».       Метель стихала. Неро услышал, как хлопнула дверь, а затем будто кто-то скользнул по краю света. Там, где фонарь выхватывал тени, мелькнули хищные силуэты.       Низшие демоны.        Были ли они здесь всё время, или припёрлись на запах?       Один прыжок, второй — клинок вспыхивает в руке Неро, молния ярости. Металл поёт в воздухе, срывая снежную труху.       Спина к фургону. Шаг — и первый демон летит в снег. Второй и третий выскакивают сбоку, морды слипшиеся, когти как гвозди.       Можно не сдерживаться. Ему выпал шанс выпустить пар.       Вперёд и вниз — один удар, и снег окропило густой, вязкой кровью демонов.       — Вот так! Сожрали?       Один за другим он наносил удары, пока вдруг движения не стали вязкими. В мир словно ворвались краски, сделав картинку приторно яркой.       Неро поймал себя на том, что перестал слышать ветер, скрежет — осталась только пульсация собственной крови.       «Это что еще такое?»       Последнего демона он не рубит — давит на него всем телом, давит до хруста, а потом выдаёт рывок, будто бы срывает тормоза…       Под землей будто пробуждается нечто неведомое.       Всё замирает.       Снег под ногами упруго вздрагивает, а невидимая волна с силой бьёт Неро в грудь, разливаясь по всему телу вязкой, чужой силой.       Сердце глухо сжимается, фонари дёргаются в глазах, а тени расползаются.       Неро хватается за грудь, словно пытается сдержать боль, вырвать мучительно бьющееся под кожей сердце.       Застывшие образы проносятся перед глазами: мать, Вергилий, сверкающий камень в тёмной руке, шипение метели, злость и леденящая усталость.       Не его собственная, чужая.       Лицо Неро застывает, кровь стучит в висках, снег тает на ресницах.       «Что — опять?» — проносится в голове, а затем точно щелкает тумблер. И всё меняется.        Вместо пронизанного снегом пустыря — резкая жара давит на плечи, дышится липко. Перед глазами — прихожая, выдержанная в теплых охристых тонах; пыльные отблески света падают со старого окна, забытая штора дрожит от легкого сквозняка. В воздухе — духота вперемешку с затхлой прохладой, как будто здесь давно не открывали настежь ни дверь, ни форточку.       Неро моргает. Сердце колотится глухо. Он стоит на пороге чужой — и в то же время странно знакомой — квартиры. На полке над раковиной пусто, только разводы от давно убранных бутылок; в углу маячит дурацкий торшер с зелёным абажуром. Металлическая кровать, угольно-чёрная своей проволочной решёткой, как будто охраняет остатки уюта этого места.       Всё кажется чуть разбавленным, как старая видеопленка: глухие тени, тусклый просвечивающий свет, застывший воздух. Прошлое не хочет отпускать — каждый предмет.       Он идёт дальше — тянет за собой свинцовое тело, слышит как скрипит пол под шагами. Где-то в зале, под окном, вырисовывается чья-то фигура: силуэт женщины. Стоит почти вполоборота, в складчатом полумраке. Шторы раздвинуты, за стеклом колеблется бледное марево города.       У Неро перехватывает дух — он не узнаёт, но через какое-то щемящее подсознание понимает: это мать.       — Мама… — голос выворачивается наизнанку. — Это ты?       Он тянет к ней руку, почти касается тонкой линии плеча, но что‑то внутри него цепенеет, замирает, сдерживает этот жест. В голове сумятица — почти детское желание уткнуться в материнское тепло перемешано с острым страхом. Он боится того, что встретит в её взгляде, боится, что в нём не будет узнавания или, наоборот, увидит равнодушие.       Он судорожно пытается запомнить черты: тонкий очерёк лица, профиль — незнакомый и всё же до боли близкий, линии губ, полускрытые растрёпанными тёмными волосами. Цвет её волос кажется рассыпавшимся, выцветшим, как старая фотография, и ни одна ассоциация не даёт ощущения целого, словно она собрана из обрывков чужих снов. Он ищет в её облике что‑то определённое, что‑то, что сможет утащить с собой в реальный мир — и не находит, всё слишком зыбко, размыто, неуловимо.       Он никогда не видел свою мать, но сейчас никакие доводы не нужны: интуитивно, всей своей сутью он знает точно, что перед ним именно она.        Сердце стучит настойчивее, будто рвётся заполнить все пробелы памяти этим коротким, невыносимо ценным моментом.       Нужно только заглянуть ей в глаза…       Струя света скользит по щеке матери, он уже готов шагнуть вперёд, проделать этот короткий путь, который страшнее любого боя…       Когда она медленно поворачивается, время тянется, будто тягучий воздух мешает каждому её движению. Постепенно в полумраке проступают черты: слишком мягкие, слишком неясные, словно их пытались спрятать за туманной вуалью — но вот она поднимает взгляд.       В её глазах вспыхивает золото. Яркое, хищное, тревожное — в этом отблеске нет утешения, нет материнского тепла, только чужая, холодная, недобрая сила.        На мгновение Неро кажется, что сам он стал прозрачным, чужим, не приглашённым в этот сон.       Он отступает — и именно эти сверкающие золото глаза врезаются в память, застревают занозой, не позволяя забыть.       Золотой отблеск кольнул узнаванием. Он уже… видел это? Или думал, что видел? Не в первый раз эти глаза преследуют его — то в зыбких воспоминаниях детства, то, совсем недавно, всплывшие перед ним в отеле — настойчиво напоминая о себе раз за разом.       — Проснись уже!        Голос Нико раздался, откуда-то извне.       А следом холод — неуютный, мокрый, резкий — обрушился на него ведром грязной воды. Вдохнул рвущейся струёй, словно всплыл со дна на поверхность.       — Давай же, Бэмби, приходи в себя.       Неро тяжело моргнул, мир собирался обратно — метель, ленты, фургон, Нико, содрогающийся от холода позвоночник…       Квартира исчезает, оставив только пустоту и боль под рёбрами.       — Мы возвращаемся в контору, — коротко бросил Неро, поднимаясь на ноги.       — Ты серьезно сейчас? — возмутилась Нико. — Напугал меня до чертиков. Я думала коньки отбросил. А, теперь я вижу — ты бредишь.       — Я должен туда вернуться.       — Ты забыл что-то?       — Да, забыл.       — То есть ты предлагаешь потратить еще пол дня на обратную дорогу? Я тебе в личные водители не нанималась.       — Ты мне должна, — резко ответил Неро, стряхивая капли с влажных волос. — Я как-то не собирался заниматься водными процедурами на свежем воздухе.       Нико закатила глаза, сжимая в кулаке ключи так, что белеют костяшки.       — Ты можешь хотя бы объяснить, зачем мы туда снова сунемся? — в голосе Нико звучало раздражение и тревога.       Неро медленно выдыхнул, ощущая в груди скользкую пустоту, которая так и не рассосалась после видения. Только сверкающие золотом глаза застыли где-то под рёбрами, будто кусочек стекла.       «Я видел их раньше, точно видел».       — Я… — он запинается, впервые за долгое время не зная, как подобрать слова. — Это… важно. Для меня. Не спрашивай, ладно? Я не могу сейчас всё объяснить. Но… если мы не вернёмся, я не смогу это отпустить.       Он отвернулся, стараясь не смотреть на Нико, боясь увидеть в её лице насмешку или безразличие. Только не сейчас.       Несколько долгих секунд девушка просто молчит, глядя куда-то поверх его плеча на замерзший, обледеневший горизонт.       — Сентиментальный болван. — Её голос прозвучал уже тише, не так оглушающе резко. — Садись уже в фургон, пока я не передумала.       Быстро, но неуклюже Неро забирается обратно. Не стоило испытывать терпение Нико. Прикрывая ладонью лицо: вода всё ещё струилась по шее — но внутри, невиданно, впервые за долгое время, стало чуть теплее.       Нико залезла на водительское сидения, ворча, повернув ключ зажигания. В голосе девушки появилась та самая едва заметная забота, которую Неро всегда узнавал не по словам, а по тому, как она шумно ругается.       — Только если ты снова припадок словишь у меня тут, я тебя больше поднимать не буду, понял? — бросила Нико, разгоняя машину по заснеженной дороге.       — Обещаю, — усмехнулся Неро, прижимаясь к промороженному сиденью.       Фургон медленно развернулся, и за окнами снова замелькала снежная пелена.       Когда они вновь вывернули на шоссе и фары мимо проезжающей машины ослепили Неро, в памяти вновь всплыло свечение золота — холодное и беспокойное.

3

      Редгрейв. Зеленая зона.       Кухня в доме Елены, как всегда, пахла наваром и травами, своим уютом, в котором что-то тревожное затаилось между полками с колбами и бумажным ворохом. На стенах — пучки полыни, сушёная черемша, на столе — исписанные листы — полицейские дела, принесённые сюда Ханной.       Елена разбирала эти дела медленно, нервно. В каждом — следы лоа: демоны, цепкие и наглые, как волчья стая, фигурировали слишком часто. Ведьма знала: настоящая одержимость — редкость, два, три случая за год, не больше. А теперь — за полгода целая россыпь.       Она провела ладонью по новой папке и невольно отметила: здесь не меньше десятка дел, и всё это — ещё до проклятого дерева.       «Прохудились завесы между мирами» — пронеслось в голове. Это было началом не беды даже, а бедствия, катастрофы.       Шорох в коридоре заставил Елену вздрогнуть. Она поднесла кружку ко рту, стукнула ею по столу, беспокойство сорвалось наружу:       — Где Ханна, чтоб её… — пробормотала почти шёпотом ведьма.       Дверь вдруг хлопнула — как если бы и впрямь зима ввалилась в дом сквозняком, тяжелым, нахрапистым.       Кристофер вошёл не спеша; с плеч его сыпался снег, он хлопнул ботинками у порога, бросил шарф на крючок. Был он как человек, ступивший из сна в тревожную явь: движения отточены, но в глазах — пустота безрезультатной борьбы. Во всех его движениях сквозила неуверенность, неуместная для этого человека.       Елена встретила его взглядом колким, неожиданно напористым, и тут же оказалась почти вплотную.       — Явились. Всех спасли, да? — спросила она, и в голосе её звякнула острота. — Где Ханна?       Крис отступил к столу, сел на его край, тихо — почти неразличимо — скривился и потёр пальцами переносицу. Вместо ответа — только тень усмешки, кривая, как ссадина.       — Спасли, — выдавил он наконец, усталым, чужим голосом. — Но всё вышло не так. Она сейчас с Данте. И… Вергилием.       В словах Криса дрожала смутная тревога, которую он пытался скрыть, — отголосок чего-то горького и недосказанного.       Елена ощутимо побледнела; слова повисли меж ними, как ком в горле. Гнев подступил стремительно, но сквозным звонким слоем по нему шагала тревога. Она удивилась — с досадой, вполголоса повторила:       — С Данте и… Вергилием?       Какая-то хрупкая злоба родилась из её беспокойства, подогревая ощущение надвигающейся беды.       — Ты надо мной смеешься? — выплюнула она, тыкая пальцем в грудь Криса. — Скажи, что это дурацкая шутка!       Механически прошлась вдоль стола, ставя на место посуду. Нужно было его перегородить — и отгородиться, и руки занять, чтобы паника не бросила её в бегство. Спиной чувствовала: пространство стало теснее, как в буре перед ударом молнии.       Лампа качнулась на тонкой цепочке, свет полоснул по лицу мужчины. В этом неестественном, резком свете Елена заметила то, что долго ускользало от неё лишь по причине человеческого упрямства. Его взгляд… Он был чужим. Глаза — необыкновенно голубые, студёные.       Она подошла ближе, как поступают только те, кому всё равно, насколько их вторжение раздражает.       Надо было убедиться.       — Крис?.. Это ты? — спросила она, и голос дрогнул у порога истины.       Он не ответил. Лишь продолжал смотреть своими чужими глазами; не сглатывал, не моргал.       Елена отступила на шаг назад.       — Не может… этого быть.       Снег за окном оседал всё гуще. Окно и ночь — в запертой кухне время будто не двигалось, и каждый вдох давался с трудом.       — Не бойся, — сказал Крис. — Я не причиню тебе вреда, Елена.       — Я и не боюсь.       Елена резко крутанулась к шкафу, где за стеклом висела связка оберегов.       В тот же миг тень скользнула рядом, и сильная рука сжала её запястье. Пальцы были ледяными, стальными — чужими.        Елена попыталась вырваться, закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип, будто на шее затянули удавку.       Она встретилась с Крисом — не-Крисом — взглядом почти в упор. Страх ушёл в кости.       Всё случалось слишком быстро; в этой кухне у неё вдруг не осталось никакой защиты. Как она могла так просчитаться?       — Пусти…— только и смогла выдавить Елена. Но Крис не отпускал, наоборот, подтолкнул её вперёд, к старому дубовому стулу. Не грубо, но — неотвратимо, как уводят на допрос или на казнь.       Он посадил её, легко, будто удерживать больше не было смысла. Встал напротив, обведя взглядом комнату, словно примериваясь, с чего начать.       — Нужно поговорить. — спокойно произнёс Крис, достав из-за пазухи и кинув сумку Ханны на стол.       В глубине глаз его уже не было ни сожаления, ни страха — только холодная, неумолимая необходимость.

4

      Свет в кухне был слишком белый для такого разговора. За спиной Криса тени множились; словно он был не один — с каждым движением их становилось больше. Стол теперь напоминал доску для препарирования чужих ошибок: листы, карточки, грязная чашка, чёрная сумка, из которой по очереди вывалились всем напоказ пачка сигарет и крысиный хвост.              За окном продолжал глухо сыпать снег. По-декабрьски серо. Елена несколько секунд смотрела в непроглядную мглу, думая о том, что же их ждет.       Крис разложил карту, между пустым стаканом с чаем и сумкой. Его пальцы двигались медленно, будто с усилием. Тело его не слушалось, точно сопротивлялось.       «Значит борется», — сухо подумала Елена, разглядывая мужчину.       — Сюда спрыгнули, — указал он. — Потом пошли по этому обходу… Туннели затоплены. Там…       Он не договаривал. От карты пахло сыростью, детским страхом, ночным лихорадочным бредом. Ахания знала дорогу так, словно заранее учила маршруты, но Елена замечала: в голосе Криса сидела усталость, тревожная, прилипчивая, как чужая кровь на одежде, которую так и не удалось выполоскать.       — Есть что сказать? — спросил Крис, чувствуя, как Елена сверлит его глазами.       Елена мотнула головой, поджав бессильно губы.       — Хорошо. Вот здесь… — продолжал Крис. Его голос был слишком ровный. Такой голос, подумала Елена, бывает у мужчин, возвращающихся ночью после грязной драки или шумной пьянки: вроде цел, а внутри всё сорвано.       Сумка на столе смотрелась мешком потрошителя — внутри угадывалось движение.       Салли вытянул из складки цепочку, вцепившись в нее зубами. Медальон с краёв почернел — от времени или огня, тут разобрать было сложно.       Елена перехватила крысу, та почти зарычала, а медальон кольнул ладонь ледяным металлом.       — Стой, поганка, — прошипела она, едва сдерживая и усталость, и страх, — полный комплект ужасов за вечер. — Не уберег значит хозяйку. Была бы тут моя бабка, она бы с тебя шкуру живем содрала.       — Всё будто сползло в воронку, — заключил Крис и замолчал, будто решал: врать или выкладывать всё дочиста. — Хлоя в порядке, но Ханна…       Крис сел напротив в полуметре. Его лицо сохраняло ту же маску безразличия, но в глазах прокралось что-то человеческое — тонкий налёт вины в глазах. Ему действительно было жаль или Елене показалось?       — Я знала, к чему всё придёт, — процедила Елена, будто пробовала на вкус щёлочь.       — Эта карта, доказательство того, что ради спасения Хлои, Ханна очевидно продала свою душу дьяволу. Слишком складно всё сложилось.       Фраза резанула Елену ледяной занозой. Где-то между крысой и медальоном — она сама, а между Крисом и дверью — целый мешок вонючей правды.       — Ты боишься за Ханну?       Крис не отвел глаз. Елена крепче сжала Салли в ладонях, но тот упорно не выпускал медальона       — Говори. Зачем тебе это?       — Я… должен закончить то, что начал. Здесь. Пока не могу уйти.       В его голосе не было ничего демонического — лишь злая похмельная вялость того, кто носит чужие грехи по кругу.       Елена вдруг рассмеялась— рвано, невпопад, нервно:       — Сначала тебя убью, а потом Данте. Нет, лучше в другой последовательности… Чтобы было кому складывать маразм по углам.       Свет качнулся, как раздутый желудок посреди ночной боли. Она провела взглядом по комнате; искала виноватого, но находила лишь себя.             — Ладно. Всё ясно.       Елена вырвала медальон из зубов крысы, сжимая цепочку, не рискуя касаться камня в центре.       — Это надо вернуть. Пока эта гадость её не сожрала. А заодно предъявить Данте счёт за моральный ущерб.       Крис кивнул почти с облегчением:       — Сначала верни. Остальное… потом.

5

      Ахания не помнила, как оказалась здесь. Она не чувствовала ни ладоней, ни голоса — лишь дыхание за стеклом светящихся сфер. Вокруг всё сияло акварелью, словно цвета были подсвечены изнутри. Не было спорности, трагедии — сон невозможно ярок и ясен, почти праздничен.       Этот свет понёс её, как струйка воды золотого светлячка, к первым дням, которых уже никто не мог вспомнить.       И вот она видит перед собой два дерева, не похожие друг на друга, но одинаково прекрасные: Клипот, кружащийся в окровавленных всполохах, и Сфирот — древо жизни, переливчатое, упругое, цветущее сразу всеми возможными закатами и рассветами.       Два стержня, две оси, две гармонии.       У их подножия, в светотени корней, теснились первые существа. Аггелы и нежить — несформированные, прозрачные, едва-едва магниты силовых линий.       Аггелы струились переливистыми «облаками», в них искрились солнечные ветры, они светились и текли, как шум дождя среди тёплого лета. Нежить — тёмные, сгустки грозовой хмари, в их ядрах мурлыкал холодный раскат молний, сверкали сумеречные улыбки новорождённых без лица.       Там, в молчаливом кругу, почти играючи, обе расы поклонялись Древам. Никто ещё не знал ни боли, ни мук тела. Они были возможностью, замыслом, эскизами себе.       Ахания — как зритель камерного театра — двигалась по вспышкам внимания: то сверху, то из-под корней, видя одновременно всё и ничего.       Она застала ту ночь, когда два народа заключили Первый Договор. В этот нерождённый миг исподволь древние возжаждали плоти.       Первые искры были протянуты друг другу — на миг смерч облаков встретился с бездной грозы. Что-то переместилось не только в мире, но и в её сне: звякнуло — и заработали жернова времени.       И вот аггелы уже обступают ось мира — единый ствол, похожий на каменную башню без вершины, ускользающую в полость неба. Они вырезают первые браслеты сущности из этого остова: карабкаются, вырывая из дерева волокна, — и вплетают в браслеты первую жажду воплощения.       Их замысел прост: заключить титанов в тюрьму, чтобы спасти мир. Но для этого придётся чем-то пожертвовать. Один из аггелов чертит круги, повторяющие устройство башен и уровней мироздания.       Ахания смотрела и запоминала: внутри круга — ещё один, и ещё, словно кольца могучего единого древа; между сегментами — то свет, то пустота.       Свет колеблется. Сверху, словно волной, пролетают отрывки чёрных строк. Поля, исписанные чужой рукой, знакомый шорох страниц.       Она видит знакомые древние свитки, что остались на джонке. Над пергаментом склоняется чья-то рука — пытается вклеить в страницы историю, кромсает и прячет между строк недосказанность.       Голос — холодный, равнодушный — звучит в её голове:       «Во времена незапамятные, когда ещё не было ни звёзд, ни земли, ни даже пустоты, существовал лишь Божественный Свет, Эйн Соф, простой и всепроникающий.       Но возжелала Воля Непостижимого сотворить миры. Сжал Он Свет — и сотворил в центре круглое девственное Пространство, лоно для грядущего. И вверг Он в Пустоту ниточку Бесконечного Света, что пронзила небытие.       Там, где коснулся луч, возникло озеро Коцит, ледяное и недвижное.       Вскоре из света выросло Древо, корнями своими зарытое в вечность. Но дети его — титаны — пожирали ветви, и настала первая гибель.       Тогда Древо исторгло ещё два ростка: Сфирот, древо Света, и Клипот, древо Тьмы».              Ахания смотрела на то, как нежить и аггелы, сражаясь бок о бок, загоняли в разрывы оболочки мира титанов. От Клипот — нежить, от Сфирот — аггелы. Две силы — две основы мира.       А голос продолжал:       «Их союз пленил титанов, а остатки былого разделились пополам: появился мир вне и внутри, отражения великих царств.       Но появились смертные. Они вращались в Колесе между жизнью и смертью, возвращаясь в Плерому.       Аггелы любовались людским родом. Нежить — проклинала. Чтобы защититься от древних, люди призвали богов. Так возникла Твердь».       Рука продолжала выписывать руны одну за другой на плотном листке:       «Долгие века шла война на свете и под тенью. Первая война демонов, падение древних, раздел фамильного столпа Вселенной. Башня мира вновь пошла трещинами. Жизнь и смерть разошлись по этажам».       Раскат грома нарушил тишину.       «Виной тому — предатель рода своего, демон-рыцарь Спарда».       Ахания вдруг чувствует: здесь что-то не так. Где-то в самом центре мира кто-то переписал саму Истину.       Она видела, как кто-то вносил вставки. Это были грубые швы на коже истории. Выпадающие строки кричали: правда не та… какой кажется.       Кто-то изменил историю нарочно, добавляя лишние сцены, вырывая и заклеивая фрагменты.       Вдруг сон трещит и всё рушится.       Лоскутки букв тают, сливаются, обвивая чью-то руку, полосуют пергамент…       Вздох…

6

      Пригород Редгрейва. Сейчас       Ахания очнулась внезапно. Её легкие хрипло втянули воздух — слишком резко, как после долгого, тяжелого погружения. В ушах все еще отдавался треск, будто бы мир, который она только что покинула, ломался под её весом.       Спальня была уютной, почти надуманно: приглушённый свет ночника скользил по полкам с книгами, по выставленным в ряд трофеям, по выбившемуся из-под пледа локону. В ноги упирался чей-то бок, в окна темнота мансарды, над всеми — тяжёлая глухая тишина.       Вергилий сидел на краю кровати. Он держался напряжённо, взгляд опущен — будто пришёл к кому-то очень близкому, но не знает, как быть своим.       Ахания моргнула. Попыталась сесть, но руки подогнулись, и она снова провалилась в подушку, глухо выдохнув.       Рука скользнула по одеялу. Руно ткани было мягким, отдававшим заботой.       Она проверила пальцами простыню — потому что так делала всегда, чтобы убедиться: проснулась — и пластмассовое тепло не из сна.       Вергилий заметил её движение.       Он придвинулся ближе, осторожно, словно хрупкая хрустальная посуда в мире махровых пледов. Молча накрыл Аханию пледом и осторожно приложил ладонь к её лбу.       Она подняла на него глаза, всё ещё не до конца веря, что он — здесь, что он — не призрак.       — Сильно болит? — голос тихий, но не бесстрастный.       Ахания дернулась, плечи стали острее. Чужая забота резала сильнее даже, чем ледяной воздух за стеной.       —Хлоя… Где она?       — Не волнуйся. Спит в соседней комнате. Я проверял буквально пять минут назад.       — Твоя забота слишком расточительна, — выдохнула она.       Вергилий слабо усмехнулся, прикрыл глаза, будто собираясь с силами.       — Считаешь? — Он чуть нахмурился.       — Поясню. Твоя забота мне не по карману. Я слишком бедна для тебя, Вергилий. И не могу тратить остатки на то, что не обещает ничего, кроме очередных трат.       — Мне ничего не надо. Позволь мне просто быть рядом. Исправить ошибки прошлого.       Ахания смотрела на него, не узнавая. Хотелось спросить — какого прошлого? Того, где его и рядом не было?       — О чём ты вообще? — её голос стал резче. — Сегодня ты есть — завтра нет, сегодня человек — завтра пустота.       Он вздохнул, опустил плечи.       — Я знаю, что подвел тебя. Но если дашь мне шанс…       — Шанс? Недостатка терпения у меня нет, зато есть нехватка лишних жизней — чтобы снова всё это проживать.       Внутри всё зашлось резкой пустотой. Это было даже не обида — усталость. От повторов, от вранья, от необъяснимых исчезновений.       — Это слишком жестоко, — Ахания с трудом находила силы говорить, внутри всплывали старые неоплаченные счета. — Мне не по силам вечное ожидание. Грубость, холодность, твоя ложь — они дорого стоят. Оплачивать тревогой и бессонницей я больше не в состоянии.       Вергилий молчал, явно подбирая слова. Его лицо стало серьёзнее — как у человека, которому принято не уступать.       — Ты не обязана…       Он выдохнул, взгляд его стал пронзителен, точно покрылся ледяной коркой.       — У меня не было выбора, но было много времени, чтобы подумать о том, что я потерял по своему разумению и глупости.       Мина, я расплатился сполна за всё, что сделал.       Она едва не рассмеялась, слишком устала для настоящей злости.       — Тоже мне нашёлся великомученик, — одёрнулась, отвернулась и тут заметила — шея голая, медальона нет. Холод заполнил грудь.       Она провела пальцами по коже — тщетно.       — Медальон. Где он?       Вергилий покачал головой.       — С тобой его не было.       Ахания почувствовала, как всё внутри сжалось. Дрожь прошла по шее и опустилась в грудь неприятной тяжестью. Потерянное ощущалось не как мелкая деталь, а как выбитое связующее звено —без медальона она осталась без защиты от охотников миссис Кей.       Всё тело сжалось в точку. Она не плакала, не всхлипывала, но плач прятался именно в этих сведённых плечах и дрожащих пальцах, которые её не слушались.       Вергилий заметил. Он потянулся, словно хотел приобнять, но, поймав её взгляд, остановился. Осторожно коснулся её плеча.       — Они сюда не войдут. Не бойся.       — А Салли? Ты видел его?       — Крысу?       — Да, крысу.       Снова тяжелое молчание в ответ.       — Мне нужна ручка и бумага. Не спрашивай зачем.       Вергилий поднимается молча, ищет глазами по комнате, рыскает в ящиках комода.       Хруст ручки, шуршание бумаг.       — Вот… держи, — он протягивает ей старую записную книжку и чернила. Ахания укрылась пледом до подбородка, будто баррикадируя себя от мира и от него.       Пальцы дрожали, когда она выводила круги.       — Что это?       — Видишь эту точку. Это центр нашего мира, его основа. Это то, что осталось от великого древа. Здесь начинается всё, что имеет для нас значение.       Вергилий вгляделся в линию, через плечо. Она перечисляла тихо и отрешённо, подрагивая в полумраке:       — Этажи башни держат конструкцию, — Ахания обвела каждый круг, а затем ткнула пальцем в рисунок. — ИД — он вот здесь. Как мембрана между миром демонов и миром людей. Клипот и Сфирот на пересечении этих миров. Они словно столбы, удерживающие сеть, в которой удерживают титанов.       — А мы? — спрашивает Вергилий, глухо, вспомнив слова Оракула. — Где во всей этой системе наше место?       Она чуть покачала головой:       — Мы? Нет никаких нас, Вергилий.       Между ними нарастало уже почти физическое напряжение. Вергилий оказался слишком близко — её затягивало в этот взгляд, в тепло его присутствия, в боль знакомого запаха. Ахании вдруг захотелось бы уткнуться ему в плечо, замкнуть это касание до конца — и не выпускать. Вместо этого она отстранилась, выдохнула и сказала, глухо, будто выцарапывая фразу из себя:       — Ты сделал свой выбор.       Она прикусила губу, больно, до крови.       — А я сделала свой. Нет у меня ресурса ни на боль, ни на очередную любовь, ни на попытку поверить.       Вергилий сидел рядом. Между ними было меньше полуметра — но разделяла целая прожитая жизнь.       — Я хочу всё исправить.       — Ты обманул меня.       Он ничего не ответил, только склонил голову.       Внутри Ахании боль спуталась с чем-то похожим на вину. Перед глазами сплелось прошлое: чужая рука, не Вергилия, держит её ладонь; Рик — искренний, живой, настоящий, он никогда не бросал её, даже умирая просил только об одном… Ахания подняла глаза на Вергилия.       — В твоем сердце есть пустота, Вергилий. Которую никто и никогда не сможет заполнить. А с меня хватит.       Ахания медленно выдохнула и стиснула ладонь так, что костяшки побелели.       — Ты думаешь, это только между мной и тобой? Нет…       Она закрыла глаза, будто выискивая в подсознании уцелевшее пятно своей прежней жизни.       — Память умеет резать хуже ножа. Я пыталась построить что-то новое… Но каждый раз я не могла отделаться от того, что твой призрак стоял у меня за спиной.       — Ты не обязана, — повторил Вергилий. — Ни мне, ни ему.       — Я… — голос её дрогнул. — Я вычеркнула тебя из жизни. Ты умер для меня. Зачем? Зачем ты притащил эти чувства обратно? Зачем ты вернулся, Вергилий?       Вергилий смотрел на неё долго, почти выжидающе — как человек, сражающийся с самим собой.       — Я не думал что вернусь, — наконец глухо произнёс он.       Он подался ближе. Было в этом движении столько робости, будто он боялся разрушить её хрупкое равновесие одним неосторожным жестом.       Ахания не отводила взгляда, пальцы её сжались на краю пледа еще сильнее. Внутри было так много боли, что казалось — не останется места для дыхания.       — Не надо… — едва слышно прошептала она, но даже себе не поверила.       — Прости…       Он склонился и коснулся её губ — бережно, осторожно, как прощения просят во сне. Как когда-то в жизни до всех потерь, тревог и стен.       — Прости меня, — повторил он.       Её тело дрогнуло, но не отвергло его. Плечи расслабились, голова сама собой склонилась к нему, а руки отпустили плед, будто заканчивался последний бой с собой.       Слёзы поначалу были тёплыми, почти невесомыми, но быстро стали стекать по щекам солёными дорожками, оставляя жгучие следы на потрескавшихся берестах души. Она не всхлипывала — только отпускала всю накопившуюся боль бессонных ночей и непрошенных воспоминаний.       Вергилий прижался крепче, обвил её плечи руками, спрятал в своем объятии всю ту боль, которую не мог исцелить словами.       — Ты всё, что у меня есть, — прошептал он. — Даже если это — проклятие. Даже если я больше не нужен. Ты нужна мне.       Ахания не смогла ответить — только приникла ближе, растаяв в этих словах и ладонях, позволяя себе впервые за долгое время быть слабой рядом с ним.       Тишина за окнами стала глубже, ночь — плотнее, но в этой комнате больше не было одиночества. Было только дыхание на двоих и тёплый, непрошеный свет, бьющийся в груди, вторя ударам сердца.       Вдруг снизу раздался глухой грохот: что-то тяжёлое с грохотом рухнуло на пол, разлетаясь осколками по паркету. За ним — резкий, пронзительный женский голос.       — Где она?! Я тебя последний раз спрашиваю: что с ней?       А следом недовольный голос Данте.       — Успокойся, ведьма!       — Я тебе покажу ведьму….       Дальше послышался топот — кто-то направился к лестнице, снова стук, крик. Внизу завязалась если не драка, то потасовка.       Затаённый полумрак комнаты тут же будто сгустился. Ахания вздрогнула, невольно выпрямилась, слёзы ещё стекали по лицу, но уже не находили выхода. Вергилий медленно убрал руку с её плеч, прислушиваясь, и скользнул взглядом к двери.       — Этого следовало ожидать… — чуть слышно проговорил он, и на губах его мелькнула тень ироничной улыбки.

7

      Фургон с трудом пробился сквозь снежные сугробы и встал там же, где всегда. Светлое прямоугольное пятно на асфальте, оставленное покрышками, еще не успело исчезнуть под снегом.       — Смотри, даже парковочное место не остыло, — фыркнула Нико, склонившись к стеклу. Неро хмыкнул, пальцы нервно барабанили по дверной ручке. За лобовым стеклом голубой сумрак двора пульсировал заревом фонаря, а ветер гнал вдоль стен ледяную труху. Всё казалось обманчиво тихим.       — Что такое, Бэмби? Передумал? — криво усмехнулась Нико, прищурилась. Неро мотнул головой. Он уже хотел открыть дверь, когда уловил хруст: будто кто-то осторожно ступал по свежему снегу.       «Неужели Данте решил встретить?»       И всё же что-то было не так. По позвоночнику скользнула слабая дрожь, зыбкая, как предупреждение. Чутьё ухватило тревожный, глухой перекат, словно где-то под снегом рванулась незримая трещина.       Ладонь легла на эфес Алой Королевы.       — Не было печали, — пробормотал Неро.       Всё вокруг заглушил шёпот — дыхание, свист ветра, тихий скрип сиденья Нико. Напряжение скользило в висках.       — Я пошёл.       Неро нажал на ручку, задержал дыхание — рука покрылась холодным потом, пальцы чуть дрожали. Дверь едва приоткрылась, впуская ледяной воздух.       Тьма перед машиной слилась в угрюмый сгусток. Потом сгусток раскололся на несколько пятен, и холод врезался в грудь.       Почти беззвучно из темноты вынырнул силуэт: вытянулся и взревел прямо в лицо. Из пасти тянуло гниловатым, тягучим запахом, вызывая отвращение.       — Фу, ты давно чистил зубы? — скривился Неро.       — Ну, разомнёмся, — бросил он, ударом ноги откинув демона в сугроб, и выскользнул наружу.       — Давай-давай, — Нико закурила, откинулась назад в кресле и зевнула. — Дверь закрой. А то воняет.       Неро захлопнул дверь и обернулся, вперившись в морду демона. Шерсть иссиня-черная, мускулы напряжённые, будто ввинчены под шкуру, как тёмное железо. На шее тускло блестел золотой ошейник, из ноздрей горячо клубился пар. Узкие глаза горели призрачным рубиновым светом, прятались глубоко в тени вытянутой морды.       — Ты, видимо, тупой. Какой нормальный демон станет затевать драку под окнами Данте?       В ответ — глиняная, рассохшаяся тишина. Демон замер, не шевелясь. Взгляд-стекло, ни тени разума.       — Значит, не из болтливых.       В лёгких задышала чужая злость — пугающая, словно размывающая границы привычного «я». Демон прыгнул резко, без предупреждения, с нечеловеческой скоростью.       Неро двигался с ленивой уверенностью, будто сам бой для него — скучная рутина: увёл корпус, схватил из-под прыжка за горло, прижал к снегу тяжёлым ботинком.       — Плохой сервис — плохие чаевые.       Синяя Роза чётко щёлкнула в ладони, короткий выстрел — пламя разорвало затылок. Тело затряслось конвульсией, рассыпаясь в пыль.       Но облегчения не пришло.       Неро выдохнул, позволив себе на миг задержаться в этой паузе, но не успел. Слева и справа выскользнули другие, словно на дорогу вывалились статуи с древнеегипетского барельефа: чёрные маски вытянутых морд, багрово-красные или жёлтые глаза, застывшие неподвижно. Лица этих демонов не имели человеческих линий: только вытянутые носы, заострённые уши и длинные глиняные когти.       — Смотрю, у вас тут, ребята, вечеринка намечается?       Раздалось низкое, хоровое ворчание — будто слаженный ритуал, не голос, а древний, многоголосый вызов, от которого мерзнет спина.       Первая волна: двое, четверо, пятеро — двигались согласованно, четко, как маленькое войско. Двое в обход, один прямо, ещё один — тенью по ступеням.       Неро рубил и стрелял автоматически— снег взлетал клоками, удары рассыпались, как статическое электричество, слышался только глухой треск стали.       «Их становится всё больше».       — Какого дьявола. Редгрейв копытами кверху, а тут вдруг столько народу?!       Догадка была неприятной. Что-то ведь привлекло анубисов сюда. У Данте всё хорошо?       Неро инстинктивно потянулся внутрь, к своей силе, привычный зов — впустить ядро демонической природы, чтобы вырвалась знакомая мощь…       Пусто.       В груди болезненно сдавило. Что-то гудело и шипело, как перегретый аккумулятор: контакты замкнулись, но механизм заел, а затем замолчал. Не было вспышки, огня — только глухая, унижающая слабость, ужас до отвращения к себе. Всё сковало изнутри: привычное чувство контроля вдруг исчезло, и осталась только лихорадочная, мёртвая пустота, которую он так долго старательно заполнял.       — Вот чёрт…       Анубисы бросились разом, словно учуяв слабость, окружили, сжимая кольцо. В их зрачках не было ничего живого, только чужое равнодушие. Неро мельком увидел отражение себя: мокрые волосы, слипшаяся кровь на руке, какая-то невнятная утрата в глазах.       «Почему не выходит? Почему сейчас? Что со мной?»       Краем глаза Неро заметил, как Нико встрепенулась, вытянулась за рулём, похолодев лицом.       — Заводи мотор, уезжай, немедленно… — выкрикнул он, отступая, сбивая снежную крошку с плеча.       Фургончик взвыл и тут — резкий хлопок. Свежий запах пороха ударил в нос. Белая вспышка рассекла тёмный двор, снежная крошка закрутилась спиралью, и в толпу демонов с гулом врезался пылающий снаряд.       — Леди! — с облегчением выдохнул Неро.       — В следующий раз постарайся звать на вечеринку заранее! — весело бросила Леди, откидывая в сторону «Калину», доставая короткие автоматические пистолеты.       Они сработались молниеносно: клинок Неро резал кольца воздуха, выстрелы Леди рвали темноту.       Бой был закончен. Снег медленно заваливал тени, в воздухе дрожал пар. Тела демонов быстро исчезали, оставляя только грязные пятна и ощущение: это была лишь первая волна.       Леди замерла, вытирая ладонью щеку.       — Вот уж не думала здесь увидеть этих тупых шакалов. — она разглядывала следы в снегу с настороженностью. — Что они здесь забыли? Неро приподнял бровь.       — Они не действуют без приказа, — уточнила Леди, заметив его замешательство. — Им не положено думать.       Нико выбралась из фургона, опасливо оглядываясь по сторонам.       — Всё, закончились? — спросила она, вытаскивая сигарету из помятой пачки и засовывая её за ухо.       Неро с трудом перевёл дыхание. Снег уже затянул следы битвы, пар быстро клубился в прорезях его куртки, а ладонь лихорадочно сжимала рукоять меча — будто если отпустить, исчезнут и последние остатки контроля. В груди всё ещё гудела пустая, позорная тишина: та загадочная слабость не прошла.       Он испытующе посмотрел на ладони, разжал, сжал пальцы. Потом резко сжал кулак, вскинул руку на уровень глаз и с остервенением, сквозь зубы, едва не срываясь на крик, процедил:       — Ну же… Давай! ДАВАЙ! — в голосе звучала сдавленная злость, почти ярость, глухое отчаяние. Он будто вызывал силу на поединок, пытался вырвать её из самого себя. Пальцы остались обычными, кожа — уязвимо-человеческой. Ни искры, ни привычной тяжести в руках. Рывок обрывался глухим провалом уже на самом изломе желания.       — Эй, Неро, с тобой всё в порядке? — спросила Леди.       Нико вскинула брови и, хмыкнув, съязвила:       — В полном ажуре! Он всегда так: мясо наматывает, демонов в порошок, потом чуть с катушек не слетает. Не парься, Леди, просто у парня внешний вид, как у мокрой шавермы, а внутри буря в стакане. Сейчас перекурит — и снова будет брутальным героем, не впервой.       С этими словами она деловито закурила и, медленно затянувшись, выдохнула густую струю дыма прямо Неро в лицо.       Неро закашлялся, резко выдохнул, словно сдавшись. Кулаки дрожали. Всё внутри скрутила мерзкая, унижающая бессилие злость: было желание швырнуть меч в снег, ударить по кузову фургона, закричать — но он только опустил руки, чувствуя, как невыносимо тяжелеет грудь.       — Я в порядке. Лучше скажи, если ты здесь… то где Триш?       Леди пожала плечами.       — Я давно её не видела.       На мгновение меж ними повисла настороженная тишина, сквозь которую к ним донёсся резкий звон: из конторы раздался отчётливый звук разбитого стекла.       Они переглянулись. Всё внутри сжалось — свежая тревога теперь мешалась с остаточным страхом.       — А вот это мне совсем не нравится, — коротко бросил Неро.       Он бросился к двери, распахивая её. Где-то в глубине конторы крик и грохот нарастал, закручиваясь в новый виток бед.