Forgetting to be afraid

      Двери старого вагона со скрежетом закрылись, и Римус поднял голову, чтобы посмотреть на количество оставшихся станций. Домой совершенно не хотелось. Говоря по правде, в последнее время он чувствовал себя настолько уставшим и бессильным, что не хотелось ничего – ни вставать и ехать на уже не радующую работу, ни возвращаться в пустую холодную квартиру, где его никто не ждал. Даже кота мешала завести аллергия. Люди все выходили из вагона, и к конечной станции Римус остался всего с парой студентов, настолько часто ездящих этим маршрутом, что, никогда не разговаривая и не общаясь, они приветствовали Римуса кивками и улыбками, как и он их.       Некстати вспомнились слова Лили о том, что Римус так погряз в работе, что в последний раз куда-то выбирался с друзьями в Рождество. Сейчас, к слову, уже шел март.              Уже в подъезде Римуса накрыло безотчетной тревогой. Время близилось к двенадцати ночи, ему и оставалось только принять душ и лечь спать хотя бы на пять-шесть часов, чтобы утром вновь вернуться на работу, доделывать кучу все прибавляющихся дел и переделывать старые; Римус работал в редакции и сейчас активно готовился к своему первому масштабному проекту – выпуску новой книги по уходу за домом, от которого многое зависело в его карьере. Но какое-то беспокойство внутри прогнало сонливость. Только подойдя к двери, Римус понял, откуда оно появилось.       Дверь была не заперта.              Снова некстати вспомнились слова Лили о том, насколько важно носить с собой хотя бы газовый баллончик – средств защиты у Римуса, конечно, не было вообще. Покрепче сжав в ладони ключи (в душе понимая, что он в любом случае вряд ли справится с грабителем даже средней комплекции) и молясь, чтобы тот, кто вломился в его квартиру, уже ушел, Римус осторожно открыл дверь и прошел в прихожую.       В глаза сразу бросился свет, горящий в соседней комнате. Из кухни ароматно тянуло кофе.       Римус настолько опешил, что непроизвольно разжал кулак, из-за чего ключи с грохотом упали на пол, привлекая внимание кого-то, по всей видимости, находившегося как раз на кухне.       Римус уже был готов закричать, но…              – Муни!       – Сириус?              Волосы Сириуса еще были немного влажными и пахли (его, Римуса) цитрусовым шампунем, а из одежды на нем болтались лишь старые, потрепанные временем и жизнью спортивные штаны, и на секунду, когда он прижался к его телу, Римус забыл, как дышать. Они не виделись так долго – Римус постоянно пропадал на работе, а Сириус вместе с Питером, Джеймсом и Френком (их панк-рок группой) разъезжали по разным городам Великобритании с концертами. Римус не мог сжать руки, так сильно они дрожали, и Сириус, заметив это, с недовольным лицом отстранился:       – Я напугал тебя? Извини, мой телефон сдох несколько часов назад, так что я решил устроить сюрприз, думал, ты обрадуешься. Сюрприз, – с кривой улыбкой протянул он, начиная чувствовать себя некомфортно. Сириус нахмурился. – Я должен был спросить. Прости, Рем, я действительно должен был связаться с тобой, о чем я только…       – Стоп.       Римус поднял руку, останавливая Сириуса, уже успевшего наговорить и надумать непонятно что – привычка с института, когда друга приходилось «возвращать» к разговору. Немного гудели виски, но страх наконец-то ушел, оставив внутри лишь счастье – безграничное, теплое и такое глубокое, что Римус боялся произнести даже слово, чтобы сдержать эмоции. Но вот слезы он контролировать не мог, так что, когда он заговорил, глаза его блестели:       – Боже, Сириус, ну что за глупости ты говоришь? Я просто испугался. Увидел открытую дверь и подумал, что ты вор. И что меня сейчас, скорее всего, убьют, – Римус широко улыбнулся, все еще чувствуя дрожь, но в этот раз ощущая тепло, которое она разносила по всему телу. – Я всегда рад тебя видеть! Как ты вообще…              В этот раз его перебил улыбающийся Сириус:       – Ну, раз ты больше не боишься, обними меня уже, как этого, в конце концов, заслуживает твой лучший друг! Мы не виделись три месяца! – он капризно надул губы, и Римус засмеялся, прижимая Сириуса к себе, вдыхая запах собственного шампуня и ощущая под пальцами холодную кожу. Он был готов заплакать от счастья. Он так скучал по Сириусу (по всем ребятам, но это же Сириус), так мечтал его увидеть, что, когда это, наконец, случилось, не мог поверить самому себе: все казалось, что это мираж, обман сознания, и вот сейчас, в следующую секунду, Сириус исчезнет, и он вновь останется совершенно один в своей пустой холодной квартире. Но секунды сменяли друг друга, а друг все не исчезал, наоборот, Римус чувствовал его мягкие волосы, уже начинающие пушиться (они ужасно отросли с их последней встречи), чувствовал пальцы, ловко проводящие по его ребрам.              – Щекотка? Серьезно, нам что, пять лет? – вопреки своим словам Римус смеялся, но Сириус отстранился с самым серьезным выражением лица, на какое только был способен.       – Мистер Люпин, я чувствую ваши ребра сквозь несколько слоев одежды! Что за вопиющее безобразие! Вы вообще чем-то питаетесь? Я прослежу за вашим рационом!              Крикнув еще что-то строгое, Сириус с видом гордой няни прошел на кухню, давая Римусу возможность, наконец, снять верхнюю одежду. Переодевшись, Римус на секунду остановился возле кухни, улыбаясь. Зажмурился и пару раз глубоко вздохнул. Вот. Вот оно, это чувство: только сейчас он действительно ощутил себя дома.              Сириус деловито открывал разные шкафчики, ориентируясь на кухне лучше, чем сам хозяин, и Римус не мог перестать улыбаться.       – Я бы заварил тебе чай, Муни, но не знал, когда ты придешь, и боялся, что он остынет. То же самое с едой, ты вообще чем-нибудь питаешься? Я хотел что-то приготовить, но у тебя совершенно нет продуктов! Кроме, разве что, протухшей банки фасоли и почерневших бананов. Господи, Римус Джон Люпин, почему ты вообще хранишь бананы в холодильнике?!       – В свою защиту скажу, что не в холодильнике они почернели бы еще быстрее, – Римус сложил руки на столешнице, пряча в них лицо – улыбка, все не спадающая с его лица, уже становилась неприлично счастливой, но Сириус был занят варкой кофе, а потому, к счастью, не замечал этого. Через пару десятков минут он поставил перед Римусом чашку ароматного кофе (который Римус, вообще-то, ненавидит, но, опять же, это ведь Сириус) и разогретую пиццу.       – Ужин рок-звезд!       – Сейчас час ночи, и я вряд ли потяну на рок-звезду, Сириус. Но спасибо тебе, – Римус спрятал ладони в рукавах древнего растянутого свитера, с наслаждением делая глоток кофе, в который Сириус добавил корицу, сливки и много сахара.       Хотелось говорить, не переставая, но, к собственному удивлению, Римус так сильно проголодался, что не мог оторваться от теплой пиццы с двойным сыром. Сириус тоже задумчиво жевал, потому что наверняка в последний раз нормально ел несколько месяцев назад, еще до их небольшого тура по городам Великобритании. Мысль об этом все же заставила Римуса оторваться от еды.              – Сириус, все хорошо? Я очень рад тебя видеть, – быстро добавил он, чтобы предотвратить уже зародившиеся в Сириусе сомнения, – но все точно нормально? Насколько я помню, вы должны были вернуться через пару недель.       Сириус усмехнулся, и глаза его заблестели мальчишеским азартом, словно он хранил какую-то тайну и все это время ждал возможности выдать ее:       – О, ты прав, Рем, но случилось непредвиденное: Джеймс сломал руку на одном из концертов, а как гитаристу играть со сломанной рукой?       – О боже, он в порядке?       – Ну, – Сириус засмеялся, – я смогу описать весь масштаб катастрофы лишь одним заключением: больше всех в этой ситуации пострадала Лили, потому что теперь она постоянно выслушивает жалобы Джейми. Я бы сопереживал ему, но, видит бог, он так драматизирует.       Римус хохотнул, прекрасно представляя, на что способен их друг, но все же не удержался от колкости:       – Когда ты сломал ногу, мы с Джеймсом и Питером хотели засунуть тебя в санаторий, лишь бы не выслушивать твое нытье.       – Это все ложь! Я невероятно страдал!              Лицо Сириуса покраснело от сдерживаемого смеха, но он старательно (безуспешно) пытался держать маску глубоко оскорбленного человека. Впервые за несколько месяцев Римус чувствовал себя по-настоящему живым; вот так, сидя на кухне в час ночи со сладким кофе и вкусной пиццей, смеясь до хрипоты и боли в мышцах, он действительно дышал. А, может, все дело было в Сириусе, приносящем радость всюду, где он только появлялся. Римус любил его так сильно, что иногда становилось больно, так невероятно больно.              Римус любил его так, как не любят просто друзей.              Отогнав непрошенные мысли, Римус спрятал зевок в рукаве теплого свитера. Стрелки часов перевалили за час ночи, но никто не отменял утренний подъем на работу, да и Сириус уже заметно клевал носом (рок-звезды любят здоровый восьмичасовой сон, как бы ни пытались доказать обратное). Но оставалось еще кое-что.       – Насколько ты сможешь остаться здесь, Сириус?       – Вообще-то настолько, насколько ты позволишь, – Сириус заговорщически улыбнулся, но, увидев приподнятые брови друга, тепло рассмеялся. – Три или четыре недели, Рем. Немного потерпишь меня, а?       – Сириус, если бы я не хотел с тобой общаться, я бы сбежал от тебя еще в школе, – Римус улыбнулся. – Теперь уже поздно. Ну, и что мы будем делать все это время?       – Не знаю, как ты, но я собираюсь весь месяц пролежать с тобой на диване, смотря фильмы и поедая вкусную еду, – что-то в улыбке Сириуса пугало, возможно, что-то слишком затягивающее, манящее, но вместе с тем завораживающее. Римус до чертиков боялся все испортить, но вместе с тем не мог перестать чувствовать себя самым счастливым человеком, будто он сорвал джек-пот в казино.       Джек-пот, словно в ответ на его мысли, сонно улыбнулся.       

***

– Ну, и с чего начнется твой марафон фильмов? «Сумерки», Сириус? Тебе тринадцать? – Брось, Муни, это классика. Не ври, что никогда не залипал на пресс Джейкоба! Из тебя бы вышел классный оборотень, кстати…

***

      Римус вздохнул, устало потирая виски. Голова гудела так сильно, что хотелось застрелиться, лишь бы не испытывать эту боль, уже не перекрываемую таблетками. Время близилось к полуночи, но работа не сдвигалась с мертвой точки последние несколько часов. До презентации книги, которую редактировал Римус, оставались считанные недели, а он ужасно боялся провала – того, к чему, собственно, и шло дело, потому что Римус отчаянно не справлялся с нагрузкой.       За спиной послышались тихие шаги, и после до Римуса донесся ароматный запах жасминового чая, заставляя улыбку против воли расцвести на лице. Сириус выглядел неловко, наверное, опасаясь потревожить друга, но, увидев, что ему рады, тоже расплылся в мягкой улыбке. На подносе, который он принес, вместе с чаем лежали аппетитные бутерброды, и Римус почти застонал:       – Боже, Сириус, ты лучший.       Сириус засмеялся, рассеянно взъерошивая волосы и присаживаясь на подоконник, возле которого стоял стол.       – Ты не говорил так, когда мы были соседями в общежитии.       – В общежитии ты каждый день менял стиль, донимая меня, а еще бунтовал против «рабского угнетения студентов», из-за чего постоянно влипал в передряги, – едва успевая жевать из-за разыгравшегося аппетита, сказал Римус. – Я буквально могу пересчитать спокойные дни по пальцам.       – Ой, брось, тебе нравилось это.              Римус улыбнулся, но ничего не ответил, потому что Сириус, конечно, был прав (не то чтобы ему стоило об этом знать). На некоторое время воцарилось молчание, нарушать которое совершенно не хотелось: таким уютным и комфортным оно было. Но Сириус был Сириусом, гиперактивным подростком, пусть ему и исполнилось двадцать пять, так что скоро он начал по очереди брать бумаги со стола Римуса, стараясь понять, что на них написано.       – Над чем ты работаешь сейчас, Римус?       – Ох, над полной чушью, – Римус засмеялся, закончив с бутербродом и с наслаждением делая глоток горячего чая, чувствуя тепло, проникающее в тело. – Небольшая книга советов для дома, что-то вроде сборника кулинарных рецептов, правил благоустройства дома и ухода за цветами. Я всю жизнь думал, что такие книги издавать проще некуда, но оказалось, это тот еще геморрой.       Тепло от чая разгоняло по телу еще и сонливость, и Римус не мог заставить себя взбодриться; голова все еще ужасно болела, и единственное, о чем он желал – сон и долгие-долгие объятия. И то, и другое, к сожалению, пока что ему было недоступно.              Сириус нахмурился, отложив бумаги в сторону.       – Римус, почему ты занимаешься этим, если страдаешь? Ты ведь так хотел писать, и у тебя действительно выходило это! – его глаза светились беспокойством, но этот разговор звучал между ними не впервые, поэтому Римус лишь вздохнул.       – Я окончил университет всего пару лет назад, Сириус, и это предложение было буквально тем, о чем я и не мог мечтать во время учебы. И мне нравится моя работа. Да, это довольно сложно, но… Вряд ли я смог бы зарабатывать писательством.       – Ты лжешь, Муни, – жестко проговорил Сириус. – Ты говоришь, что доволен, но сам приходишь с работы абсолютно обессиленным и разбитым, я же вижу. Ты работаешь в этом издательстве уже несколько лет и до сих занимаешься второсортным дерьмом о готовке и уборке дома! Ты заслуживаешь чего-то серьезного, Римус, ты способен на большее, гораздо большее!              Вновь воцарилось молчание. Римус хотел возразить, но что-то внутри противилось этому, потому что… Потому что Сириус был прав. Эта работа никогда не делала Римуса счастливым, ни одного дня, но ему, студенту, изучающему историю литературы, предложение от небольшого, но довольно известного издательства казалось невероятной возможностью. И правда была в том, что спокойного, тихого Римуса, ненавидящего склоки и интриги, было до смешного легко использовать, что и делало руководство. Несмотря на все разговоры о повышении, Римус так и оставался на мелких незначительных проектах.       Но работа давала доход. А это было важнее амбиций, что, к сожалению, Сириус упорно отказывался понимать.       – Я боюсь, Сириус, понимаешь? – Римус вздохнул, откладывая бумаги в сторону – работать сегодня он уже не мог. – Да, ты прав. Прав, но что с того? Мне нужны деньги, но смогу ли я их заработать писательством? Эта работа – проверенный вариант, надежный, и я боюсь менять что-то, боюсь остаться ни с чем. Ты бы понял это, думай чуть больше о будущем.       Лишь только слова сорвались с языка, Римус в испуге поднял глаза, понимая, что он сказал, но Сириус лишь покачал головой.       – Не волнуйся, Муни, я не в обиде, – он криво усмехнулся, – вообще-то, ты совершенно прав. Я не создан для спокойной размеренной жизни, мне претит мысль о скучной работе. Я привык жить мгновением, и, наверное, только поэтому сейчас имею то, о чем мог лишь мечтать. Но знаешь, Муни? – Сириус слез с подоконника, сев на соседнее кресло с Римусом, и взял его холодные руки в свои, тут же начиная мягко разогревать пальцы (привычка). – Мне всегда было страшно. Было страшно уходить из института, потому что я не знал, чего хочу я, а не моя чокнутая мамаша. Я боялся даже мечтать о сцене, и, хоть сейчас мы знамениты, – это слово заставило Сириуса истерично хохотнуть, – хоть нас приглашают на шоу, нашу музыку хотят слушать, нас крутят на радиостанциях – я каждый день просыпаюсь в холодном поту от мысли, что в любой момент это может закончиться. Сегодня ты популярен, а завтра о тебе никто не вспоминает; такова музыкальная индустрия. И мне страшно, действительно страшно. У Джеймса и Фрэнка есть Лили и Алиса, есть семья, дом, да даже у Питера появилась девушка! Им есть, куда идти, если все исчезнет. Мне – нет.       В глазах Сириуса стояли слезы, и он попытался незаметно сморгнуть их, но Римус был знаком с другом слишком давно. Он прекрасно знал, насколько ранимым Сириус был на самом деле, хоть и не хотел этого показывать; помнил, каким тяжелым для того было решение уйти из института – Сириус всегда казался балагуром и бунтовщиком, но он боялся ответственности, возложенной на него семьей, и боялся оказаться никому не нужным.       Римус мягко сжал ладонь Сириуса, поднимая их сцепленные пальцы выше, как будто показывая: смотри, здесь и сейчас я с тобой. Вслух он произнес:       – Тебе всегда есть, куда идти, Сириус. Я всегда был у тебя – и всегда буду.       – Как и я, Римус. Тебе не нужно бояться. Ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливым. А даже если у тебя что-то не получится, с тобой всегда будут твои друзья, – Сириус сделал глубокий вздох и еле слышно прошептал: – И я.              Стрелки часов неумолимо двигались к полуночи. На кону стояло решение, от которого зависела практически вся его дальнейшая жизнь, но Римусу было на удивление спокойно. Все верно. Что бы ни происходило в жизни, они всегда были друг у друга, словно якоря, помогающие держаться.       Что бы ни происходило.              

***

      – «50 оттенков серого», Сириус? Серьезно?       – У тебя проблемы с БДСМ или горячими миллиардерами?       – С отсутствием логики и сюжета.       – О, так с БДСМ у тебя нет проблем?              

***

      Привыкнуть к жизни с Сириусом было невозможно. Римус знал, о чем говорил, потому что делил с ним комнату в общежитии несколько лет, и даже после, когда Римус окончил институт, а Сириус уже занимался музыкой, они жили вместе. Чем популярнее становилась группа («Wolf», как сильно Римус не смеялся над названием), тем реже друзьям удавалось проводить время вместе. Но всегда, даже если ребята возвращались всего лишь на пару дней, прежде чем вновь поехать в другие города, Сириус приезжал к Римусу, пусть никогда не называя его квартиру «домом», но, наверное, все же немного чувствуя здесь себя спокойно.       Привыкнуть возвращаться, когда на кухне вкусно пахло едой (Сириус оставил все глупые стереотипы о панках, когда переходил через пубертат, так что сейчас действительно походил на взрослого человека), а сам он танцевал под старенькое радио, транслирующее поп-хиты 80-х и 90-х, оказалось на удивление просто. Как будто так было всю жизнь, и Римус с тоской размышлял о том, какой пустой вновь станет квартира без Сириуса (и каким пустым станет он сам).       Но так не хотелось думать об этом.              – Сириус! Я дома! И если бы ты не заставил меня возвращаться в магазин, потому что я забыл купить сырный попкорн, то я был бы дома еще двадцать минут назад.       Откуда-то (предположительно, со стороны ванной) послышалось недовольное бормотание, и через несколько минут Сириус с нахмуренными бровями, наконец, показался из двери, заставляя Римуса засмеяться:       – Боже, Сириус, почему твое лицо зеленое? Где ты вообще нашел маску?       – Чтоб ты знал, – все еще отыгрывая обиду, холодно проговорил Сириус, – я все же пока знаменитость, и мне нужно следить за собой. То, что некоторые абсолютно пренебрегают косметологическими процедурами, не моя вина! – фыркнув (вероятно, для усиления драматичного эффекта), Блэк шагнул вперед, поднимая пакеты с продуктами и с гордым видом удаляясь на кухню (вид, к слову, был презабавный, потому что на его лице все еще сохла зеленая маска, волосы торчали вверх, убранные в растрепавшийся пучок, а на плечах болталась растянутая майка-алкоголичка). – Довожу до твоего сведения, Римус Люпин, – послышалось со стороны кухни, – что я до глубины души оскорблен тем фактом, что ты забыл про сырный попкорн! Кто вообще смотрит фильмы без сырного попкорна?              Римус не смог ответить из-за распирающего грудь смеха, но его реплику никто и не ждал: на кухне Сириус демонстративно громко шуршал пакетами. Переодевшись и устроив место для киносеанса в гостиной, Римус с виноватым видом предстал перед другом, уже заранее зная, что тот не сможет сердиться долго.       – Мир, дружба, жвачка? – с надеждой протянул он, но после грозного взгляда (на все еще зеленом лице, боги, скольких сил ему стоило не рассмеяться) тут же поднял руки в знак полной капитуляции: – Обещаю приготовить на завтрак блинчики и заплести тебе косички.       Сириус недоверчиво прищурился:       – Блинчики с джемом?       – И с сиропом, – утвердительно мотнул головой Римус. Только после этого Сириус с важным видом кивнул, давая понять, что обдумает предложение, и дал другу в руки большую миску с ароматным, еще горячим попкорном.       По дороге в гостиную Римус не переставал улыбаться.              – Ну, что мы смотрим сегодня?       – «Зови меня своим именем». Италия, персики и гейская драма. Тебе понравится. И не думай, что я забыл про косички!              Когда на экране ноутбука пошли титры, Римус откинулся на спинку дивана, украдкой стирая со щек слезы.       – Что скажешь? – Сириус щелкнул пультом от телевизора, включая на фоне «Друзей», и с заговорщическим видом повернулся к другу. – Тебе понравилось?       – Довольно обычно.       – Ты плакал!       – Что-то в глаз попало.       Сириус мягко рассмеялся, тоже откидываясь на диван, но боком, чтобы смотреть на Римуса. С сияющими в темноте глазами, криво заплетенными косичками и такой родной улыбкой на лице он казался настолько красивым, что Римусу пришлось напомнить себе о том, что он настоящий, что он действительно существует.       – Но на самом деле, Римус? Что скажешь?       Римус знал, почему Сириусу так интересно его мнение – несмотря на то, что сам он не раз выказывал собственную точку зрения по поводу ориентации, Сириус будто боялся, что в один день друг просто отвернется от него из-за бисексуальности.       Три раза ха.       – Мне понравился фильм. Действительно понравился, – Римус тоже повернулся боком, и теперь их разделяла лишь пара десятков сантиметров. – Сама история, а еще, определенно, атмосфера. И статуи! Сколько предметов искусства! Ты знаешь, что Пракситель жил и творил еще в четвертом веке до нашей эры? – глаза Римуса загорелись, он набрал в грудь воздуха, буквально сдерживая себя от рассказа, чтобы дождаться, когда Сириус отрицательно помотает головой. – Многие его скульптуры не дошли до наших времен, но их следы сохранились в римских копиях и свидетельствах античных авторов. Ради того, чтобы увидеть его произведения, люди специально прибывали из разных стран – как, например, с Афродитой Книдской! Эта скульптура считалась не просто лучшим творением Праксителя, но и вообще лучшей статуей всех времен. Можешь себе представить, четвертый век до нашей эры! У скульпторов не было ничего, кроме камня, например, куска мрамора, и резца, которым он буквально «вдыхал» в статую жизнь. Я просто не могу понять, как…              Римус, еще пару секунд назад бывший невероятно увлеченным, и оттого буквально светящимся от счастья, вдруг прервался, неловко потупив взор.       – Прости, я… Тебе, наверное, неинтересно.       Сириус подавился вздохом (на экране Рэйчел что-то возмущенно крикнула), в одно мгновение теряя уютный и даже сонный вид и становясь необычайно серьезным.       – Муни, послушай. Однажды какой-то идиот сказал тебе замолчать, когда ты говорил о чем-то, что тебе интересно и что ты любишь, но знаешь, что? Этот человек – тупица. Никогда не думай, что людям все равно на то, что ты говоришь. Да я уверен на сто процентов, что люди запоминают буквально все, что ты рассказываешь, потому что то, каким воодушевлением полны твои слова, то, с каким жаром и любовью ты передаешь какую-то информацию, – все это невероятно, – Сириус вновь взял руки друга в свои, не отрывая взгляда от его глаз. – Люди любят тебя за то, какой ты есть, со всеми твоими странностями и увлечениями. Всегда будут те, кто с радостью обсудит с тобой скульптуры Праксителя и еще тысячу вещей, о которых я узнаю от тебя, но в которых ни черта не понимаю. Всегда будут люди, которые захотят слушать тебя. Я всегда буду слушать тебя.              Римус боялся сделать вдох. Его руки дрожали, и он знал, что Сириус тоже чувствует это, но он смотрел с такой теплотой и уверенностью в своих словах, с такой любовью, что собственные предрассудки показались Римусу такими незначительными – не сейчас, не в этот самый момент, когда он ощущал себя настолько важным. Римус легко смахнул слезы, улыбаясь.       – Ты нарываешься на часовую лекцию о культуре и искусстве Италии.       – Я готов слушать тебя хоть всю ночь, Муни, – Сириус засмеялся, в одно мгновение нависая над Римусом и падая вместе с ним на диван. Их лица разделяли считанные сантиметры, и Сириус перешел на шепот, чтобы не разрушить интимность момента. – Мы могли бы поехать в Италию, знаешь? Переехать туда жить, я имею в виду. К солнцу, к морю, к апельсинам и персикам, музыке. Жизни.       Римус вздрогнул.       – Переезд из дождливого туманного Лондона куда-то, где всегда светит солнце, звучит, словно мечта, – так же, как и Сириус, прошептал он с мягкой улыбкой, но друг был серьезным. – Ты… – Римус прочистил горло, – ты готов уехать? Со мной? Просто взять и все бросить?       – Я бы пошел за тобой на край света, Римус.       Ту-дум. Сердце забилось в груди, и Римус не мог заставить себя успокоиться: что-то в глазах Сириуса, вечно смеющегося Сириуса, казалось ему необычайно серьезным, не оставляющим ни тени сомнения в том, что он не врал. И это пугало. Пугало настолько сильно, что Римусу иррационально захотелось спрятаться, встать и уйти, лишь бы не видеть этого горящего взгляда, пленяющего своей свободой и жаждой жизни, просто потому что… Потому что все это было не тем, чего Римус действительно хотел, чего он желал больше всего на свете. Сириус был готов отправиться куда угодно, зная, что лучший друг будет рядом.              Римусу это звание было удавкой на шее.              Он прокашлялся, отстраняясь:       – Действительно, солнечная Италия звучит, как мечта.       Сириус нахмурился, садясь на диване и молча смотря, как Римус уходит (сбегает) в ванную.       – Я пойду спать, Сириус, завтра рано вставать. Доброй ночи.              В конце концов, он всегда был трусом.              

***

      Римус проснулся засветло, не понимая, почему сон ушел так рано, но отдавая себе отчет в том, что заснуть больше не сможет. Вчерашний разговор висел над душой тяжелым грузом, и Римус боялся столкнуться с Сириусом из-за того, что не знал, как тот отреагирует, – впрочем, страх совершенно бессмысленный, так как жили они все еще в одной квартире.       Со стороны кухни послышалось тихое бренчание гитары.       Сириус сидел на подоконнике, мягко перебирая струны. В зубах его была зажата сигарета, и время от времени он прерывался, поднимал руку и глубоко затягивался, а после продолжал бессмысленно водить рукой по струнам, скорее безотчетно, чем с намерением сыграть что-то конкретное. Он вновь сидел в одних лишь штанах, и Римус поежился (наверняка от окна тянуло холодом, но Сириус будто не замечал этого). Магия утра всегда действовала на него так, что он никогда не был похож на самого себя на рассвете – уже позже, когда день входил в полную силу, Сириус вновь набирал энергию и был тем, кем его привыкли видеть, но именно такие моменты Римус всегда ценил больше всего. Моменты, в которые Сириус не прятался за колючими стенами, что ему пришлось возвести; когда он почти не говорил, но смотрел так, что слов и не требовалось.       Моменты, подтолкнувшие Римуса к осознанию собственной влюбленности.              – Я разбудил тебя, Римус? – хриплый из-за сна голос прервал тишину, и Римус почти испуганно поднял голову, понимая, что его заметили. На секунду все сомнения и страхи вновь промелькнули в его голове, но Сириус мягко улыбнулся, и во взгляде его не было вопросов и осуждения.       – Не спалось.       Сириус кивнул, больше ничего не говоря, и, в последний раз глубоко затянувшись, потушил сигарету. Он вновь пробежался пальцами по струнам, но на этот раз плавно зажал аккорд и начал играть песню, показавшуюся Римусу смутно знакомой. Его голос, протяжный и немного хриплый, но мягкий, не разрывал тишину, а будто обволакивал, и Римус с улыбкой подошел к плите, доставая джезву. Сириус всегда пел так, словно вкладывал в каждое слово частичку души, и это не могло не покорить – неудивительно, что группа действительно быстро обрела популярность. Но самым первым его слушателем был Римус.       – Помнишь, – доиграв, тихо заговорил Сириус, – кажется, это было где-то вначале учебы в институте? Когда тот парень, Митч, разбил мою гитару, потому что я якобы пел серенаду его подружке Мими? – Римус засмеялся, поворачиваясь лицом к другу; эта история была, можно сказать, их первым воспоминанием об учебе в университете. – Мы поспорили перед этим с Джеймсом…       – И на самом деле ты пел под окнами нашей с тобой комнаты, – Римус все еще смеялся, таким теплым казалось это воспоминание. – Он загадал тебе исполнить песню так, чтобы никто не догадался, в каком окне вообще находится тот, кому ты поешь.       – Я пел тебе, – тихо произнес Сириус, глядя в окно, но словно не фокусируясь ни на чем определенном. – Джеймс сказал спеть кому-то, кто нравился бы мне, но я практически никого не знал, и ты сразу пришел мне на ум, – он поднял взгляд на Римуса, столкнувшись с его взором, но понять, что было в его глазах, казалось невозможным. – Я пел тебе. А ты так и не посмотрел на меня.       Римус отвернулся так быстро, словно на него вылили кипяток, делая вид, что ему нужно помешать кофе. Щеки обожгло румянцем, сердце заколотилось в груди. Почему Сириус делал это? Все эти дружеские жесты, теплые слова доставляли невыносимую боль, хотелось развернуться и прокричать ему в лицо: «Почему я не смотрел на тебя? Потому что в этот же момент ты наверняка строил глазки десяткам других людей».       Почему он не выглянул? Не хотел после собирать себя по частям.       Разлив кофе по чашкам (и дав себе возможность остыть), Римус обернулся, вновь стараясь улыбнуться:       – Я спал, Сириус, ты же знаешь. К тому же, если бы я показался, то наверняка сорвал твое последующее свидание с… ээ, Афродитой? Арьей? Алиной? Той девушкой, что утешила тебя после того, как этот придурок сломал твою гитару.       Несколько секунд Сириус молча смотрел на него, но Римус не мог поднять глаза.       – Наверное, ты прав, – лишь проговорил он, кивая в знак благодарности за кофе. Некоторое время они провели в молчании, думая каждый о своем. Римус когда-то задумывался о том, что его чувства могут быть взаимными, но разве в этом был толк? Что есть в нем, что могло бы привлечь Сириуса, заставить его забыть обо всех этих искрящихся жизнью, ярких людях, которых он встречал? Римус не умел жить так, как жил Сириус, – мгновением, ему были необходимы спокойствие и уверенность в завтрашнем дне.       Что он мог дать Сириусу, кроме слепой преданности, наивной влюбленности, взращенной еще в детстве, когда он даже не знал, что такое любить?              – Во сколько ты сегодня уходишь на работу? – через некоторое время спросил Сириус, откладывая чашку в сторону.       Римус улыбнулся.       – Вообще-то, у меня сегодня выходной, – его голос был наполнен самодовольством, и Сириус даже присвистнул, без слов требуя объяснений. – Один мой хороший друг посоветовал мне не тратить время на то, что не приносит мне счастья, и я решил уволиться. Сказал начальству, что доведу книгу до конца и уйду, и они так испугались, что предложили мне чуть ли не все то, чего я добивался почти два года – повышение, больший оклад. Я сказал, что подумаю, и потребовал выходной. Пока что буду делать вид, что сомневаюсь, но уйду сразу после презентации книги.       – Что ж, твой друг действительно хорош, – Сириус засмеялся, откладывая гитару в сторону и вставая перед Римусом. – Но ты действительно обещаешь, что не передумаешь?       – Обещаю.       – Клятва на мизинчиках? – Сириус протянул палец, сбросив с лица улыбку, и Римус тоже встал, с серьезным выражением лица цепляясь за него мизинцем.       Он никогда бы не стал лгать Сириусу.              – Обещаю.              На несколько мгновений они задержались в этом положении, скрепленные нерушимой (с самого детства) клятвой. Вдруг Сириус мотнул головой, отходя на пару шагов:       – Что ж, значит ли это, что мы устраиваем сегодня вечер друзей с пиццей и пивом?       – Ты готов выслушивать жалобы Джеймса?       – Не представляешь, сколько шуток я придумал по этому поводу.       Римус засмеялся.              

***

      Время близилось к одиннадцати, когда Римус допивал третью по счету бутылку пива за этот вечер. Он не любил пить, но однажды поспорил с Сириусом из-за того, что тот сказал, что Римус просто не пробовал чего-то стоящего, и принес откуда-то небольшую бутылку пива, с победным выражением лица вручая ее другу. Стоит сказать, что в том споре Римус действительно проиграл, потому что никогда не пробовал ничего вкуснее – напиток был хоть и алкогольным, но едва терпким, бархатным на вкус, и оставлял послевкусие корицы и яблока. Римус до сих пор не знал, где Сириус вообще находил это пиво, а тот лишь с озорным видом дарил ему запасы, говоря, что унесет эту тайну с собой в могилу.       В гостиной Лили, тоже порядком захмелевшая, пыталась понять, чье имя Сириус написал на бумажке, которую она держала у лба. Бумажка гласила «Дэнни Де Вито», и, говоря откровенно, у Лили не было никаких шансов.       – Я мужчина?       – Скажу больше, ты почти итальянец, – хохотнул Сириус.       – Я красивый?       – Никого харизматичнее в жизни не видел.       Лили нахмурилась.       – У меня есть особенности?       – Ну, у тебя «особые» отношения с морковью, – Сириус откровенно заржал, откидываясь на спинку дивана, и Римус, тоже смеясь, направился на кухню, чтобы проведать Джеймса и Питера – смотреть на попытки Лили выиграть хоть в этом раунде (один бог знал, как Сириус смог догадаться, что она написала на его бумажке «Майли Сайрус») было забавно, но хотелось немного проветриться.              На кухне Римус нашел Джеймса, и на вопрошающий взгляд тот лишь с ухмылкой кивнул куда-то в сторону, где приглушенно слышался голос Питера, разговаривающего по телефону.       – Его девушка – та еще бестия. Мы ставим ставки на то, как они познакомились, потому что Питер только краснеет и переводит тему, – Джеймс рассмеялся, и Римус с теплом подумал о том, как скучал по возможности вот так собираться и просто проводить время вместе, как это было в институте. Сейчас у каждого из них была работа, и Римус с тоской понимал, что буквально через пару лет собираться они будут реже уже из-за того, что у кого-то появятся дети. Не то чтобы он был против племянников, но… Всегда ведь есть какое-то «но», верно? Римуса пугала близость будущего, реального, не того, о котором ты только думаешь в подростковом возрасте.       Жизнь проносилась мимо, а он все смотрел ей вслед и не мог понять, когда они успели повзрослеть.       – О чем задумался, Рем? Выглядишь не так, как должен выглядеть человек после пары бутылок выпивки, – Джеймс добродушно улыбнулся, и Римус не мог не ответить ему тем же; Поттер всегда отличался большей тактичностью и способностью инстинктивно понимать, когда кому-то нужна помощь, чем, к примеру, тот же Сириус, в большинстве случаев лезущий на рожон. Джеймс не давил, но давал понять, что готов выслушать, и это Римус ценил в нем больше всего.       – Да так, думаю о том, что мы давно не собирались так.       – Что ж, я сто раз говорил, что тебе надо было идти к нам пятым участником. Кто знает, может, Сириус тогда не зазвездился бы так?       Римус засмеялся, присаживаясь рядом с другом (со стороны гостиной послышались возмущенные крики и смех, наверняка Лили сдалась и сейчас била Сириуса подушками).       – Ты же знаешь, что у меня нет слуха. Я бы разогнал вам всех фанатов.       – Брось, они ходили бы на наши концерты лишь ради одного твоего красивого личика, – Джеймс вновь засмеялся, салютуя бутылкой пива и делая большой глоток. Он все еще давал Римусу время уйти от разговора, но убегать не хотелось, в конце концов, ничего из того, о чем они могли бы сейчас говорить, не прозвучало бы впервые. Словно в ответ на эти мысли Джеймс произнес: – Ну и каково это: снова жить с Сириусом под одной крышей?       Римус улыбнулся. Джеймс знал о его влюбленности в Сириуса, вероятно, еще со школьных времен, и Римус никогда не вдавался в подробности о том, как тот понял. Хотя иногда становилось страшно из-за мыслей о том, что он проболтается, Римус был рад возможности говорить о своих чувствах с кем-то, кроме самого себя, потому что временами держать в себе настолько поглощающие эмоции становилось невыносимо.       Каково было вновь жить с Сириусом под одной крышей?       – Так же, как и всегда: непредсказуемо. Ты же знаешь, что скучно с ним не станет.       Джеймс внимательно посмотрел на Римуса, и от этого взгляда тот почувствовал почти физический дискомфорт. В конце концов, все их разговоры сводились к одному.       – Ты не сказал ему?              Римус вздохнул. Отложил в сторону пиво – теперь опьянение давило головной болью, а не расслабляло, и он даже укорил себя за беспечность, потому что в таком состоянии чувствовать было еще больнее, чем обычно, и Джеймс знал это, несмотря на то что каждый раз бередил незаживающие раны.       – Я не могу, Джеймс. Просто не могу, – со стороны гостиной послышалась музыка, а потом Лили и Сириус запели «I kissed girl», из-за чего мягкая, но тоскливая улыбка тронула губы Римуса. – Гораздо легче признаться в чувствах человеку, если ты знаешь его не так давно, потому что, так или иначе, в случае отказа ты сможешь просто разорвать какую-никакую связь с этим человеком и просто жить дальше. Но что делать, если вся твоя жизнь связана с этим человеком? Если вы знаете друг друга почти что вечность, и в случае отказа тебе придется не просто выбросить его из жизни, а практически начать жить заново? Что делать, если все ваши друзья, все воспоминания – все это общее? Я слишком дорожу Сириусом, чтобы так потерять его.              (– I kissed boy… – Там другой текст, Сириус. – Этот подходит мне больше.)              Какое-то время Джеймс молчал. Римус знал, что он задумался о его словах, но все же никак не мог понять их, не хотел понимать.       – И что, – серьезно произнес он, – ты просто будешь жить, будто ничего не происходит? Он не будет вечно одинок, Римус. Когда-то он найдет девушку или парня, будет приводить их на наши совместные вечера, и ты, что же, просто будешь смотреть на них?       Римус устало вздохнул.       – Да. Буду смотреть. Буду радоваться за Сириуса, потому что он заслуживает любви.       Голоса в гостиной смолкли, как и музыка, и Джеймс поднялся с места. Уже у двери он остановился и жестко произнес:       – Возможно, ты прав, Римус. Сириус заслуживает кого-то, кто будет бороться за него.       С этими словами он вышел из комнаты, оставляя Римуса наедине с собственными чувствами и мыслями. И если Джеймс думал, что этой фразой заставил друга решиться на что-то, он ошибся – Римус знал, что Сириус заслуживает кого-то, кто будет хотеть быть с ним, несмотря ни на что.              Кого-то, кем Римус быть боялся.              Друзья разошлись ближе к двум часам ночи. Несмотря на разговор с Джеймсом, остаток вечера Римус провел почти так же хорошо, лишь осадок остался внутри, неприятным грузом давя на сердце. Оставшись одни, они с Сириусом какое-то время молча разбирали бардак, чтобы не пришлось делать этого завтра, а после недолго смотрели какую-то передачу про готовку по телевизору в комнате, в которой сейчас жил Сириус. Уходить не хотелось, но выходной закончился, а, значит, и этот день тоже, поэтому Римус все же заставил себя подняться и нетвердой походкой отправиться к двери. Сириус уже дремал, и он надеялся, что не разбудил его, но вдруг из-под горы подушек послышался сонный голос:       – Римус?..       Римус замер, боясь обернуться. Через пару секунд, вобрав в грудь побольше воздуха, он повернул голову, смотря на друга.       – Да?       В темной комнате, освещаемой лишь лунным светом и тусклыми бликами от телевизора, Сириуса было трудно заметить, но, приглядевшись, Римус смог различить его лицо, на котором двумя яркими точками мерцали глаза. Он сглотнул.       – Если ты останешься, – тихо проговорил Сириус, – я не прогоню тебя. Точнее, – он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, – я хочу, чтобы ты остался.       Римус задержал дыхание. О, как бы он хотел, чтобы эти слова значили именно то, о чем он сразу же подумал, но Сириус, он… Сириус был очень тактильным человеком, для него почти не существовало понятия «личное пространство», и потому он просто хотел побыть со своим другом. Не так, как бы этого хотел Римус. Это нормально, совершенно нормально, но…              Больно.              – Я разбужу тебя, мне рано вставать. Потом будешь ворчать весь день, – попробовал отшутиться Римус, на что ответом была тишина. Через пару секунд, так ничего и не сказав, Сириус перевернулся, накрываясь одеялом с головой, и Римус почувствовал укол вины, но все же вышел из комнаты, аккуратно прикрыв дверь. Он все сделал правильно. Он просто боялся разрушить то, что между ними уже было, и, как бы Джеймс не утверждал, что стоит рискнуть, Римус понимал, что вряд ли решился бы на это.              Оставалось лишь убедить в этом самого себя.       

***

      Весь день Римус чувствовал напряжение, ближе к вечеру начавшее сказываться еще и на его состоянии – ужасно болела голова. Начальство относилось к нему теперь аккуратно, будто опасаясь, что он в любой момент исчезнет, но даже это не радовало; до презентации книги оставались считанные дни, а работы предстояло еще много. Римус буквально мечтал о том, как вернется домой, и они с Сириусом сядут смотреть какую-нибудь мелодраму, заедая ее оставшимся со вчерашнего вечера попкорном, и лишь эта мысль помогла ему дожить до конца рабочего дня и перенести долгую поездку в метро.              Но дом был пуст.              За неполный месяц Римус настолько привык к постоянному пребыванию Сириуса в своей квартире, что теперь, вернувшись в дом, где его больше никто не ждал, почувствовал удушающую панику. Куда мог пойти Сириус? Почему он не сказал о том, что уходит? Что Римус сделал не так? Мысли обгоняли друг друга, но ни за одну из них Римус не мог зацепиться, не зная, что ему делать. Стоит ли звонить Сириусу? Но он же знал, что друг пробудет у него лишь какое-то время, и теперь…       Продолжить размышления он не смог. Открылась входная дверь.              В руках Сириуса был пакет из ближайшего продуктового магазина, а сам он был одет в толстовку и джинсы. Римусу захотелось ударить себя: почему он не подумал о том, что друг просто пошел в магазин? Он постарался взять себя в руки и, улыбнувшись, сделал шаг навстречу Сириусу, намереваясь помочь ему с пакетом:       – Я уже подумал, что ты ушел.       Уголки губ Сириуса не дрогнули в насмешливой улыбке, и сам он остался совершенно серьезным, произнеся лишь:       – А ты хотел бы этого?       Такая перемена в друге заставила Римуса остановиться. Он не знал, что ответить на этот вопрос, до того он был глупым, но Сириус, хмыкнув, воспринял молчание по-своему и молча проследовал в сторону кухни. Римус, все еще дезориентированный, быстро нагнал его.       – Почему я должен хотеть этого?       – Брось, – с каким-то остервенением Сириус разбирал продукты, старательно не смотря в глаза Римусу, – ты вчера кристально дал понять, что мне лучше не быть здесь.       – Да о чем ты, черт возьми, говоришь? – не выдержав, Римус почти закричал, почти подбегая к Сириусу и вырывая у него из рук банку с фасолью, наконец, заставляя посмотреть на себя.       От боли во взгляде Сириуса захотелось отшатнуться.       – Я сделал ошибку, Рем. Когда сказал, что хочу, чтобы ты остался. Я понимал, что когда-нибудь испорчу все своими чувствами, но надеялся, что ты… Что мы… Прости, – Сириус нервным движением поправил волосы, – в этом нет твоей вины, я сам…       – Стоп, – Римус поднял вверх руку, прерывая его, – о каких чувствах ты говоришь?       Сириус внимательно посмотрел на него, будто проверяя, не смеется ли над ним Римус, и вдруг, что-то решив для себя, уверенно тряхнул головой, впервые за этот вечер улыбаясь, но улыбаясь неправильно: сломано, разбито.       – Да ладно тебе, Муни. Это же очевидно, что я влюблен в тебя едва ли не с первой нашей встречи, – Римус неосознанно сделал шаг назад, упираясь коленями в стул и с грохотом садясь на него. Не обращая внимания на его действия, Сириус продолжил: – Я влюбился в тебя еще мальчишкой, тогда, когда еще и не задумывался над тем, что можно любить девочек, а можно мальчиков. Осознал позже, но я, – Сириус усмехнулся, но в его глазах блестели слезы, – просто не смог изменить это, понимаешь? Я пытался, но… это всегда был ты. Как бы я ни старался убедить себя, что влюбляться в лучшего друга – худший из всех возможных вариантов.              Он замолчал. В тишине раздавался лишь стук настенных часов.              Римус не мог поверить в происходящее. Он столько раз думал о том, что его чувства могут оказаться взаимными, столько мечтал об этом, что теперь, когда Сириус, его Сириус, самый лучший друг, неугомонный мальчишка, в которого он влюбился еще в десять лет, стоял перед ним и говорил о своих чувствах, не знал, что делать. Он видел, как Сириус неуютно ежится под его взглядом, понимал, как больно ему сейчас из-за молчания, отсутствия реакции, – любой! – но не мог заставить себя сделать хоть что-то.       В конце концов, Сириус не выдержал и выбежал из кухни, и лишь тогда Римус смог вновь взять власть над собственным телом; он тут же вскочил и нагнал друга уже в комнате, почти не глядя бросаясь вперед и обнимая его со спины, стараясь удержать на месте и успокоить. Римус чувствовал его дрожь, или дрожал сам, он не знал и не считал важным разбираться, – не сейчас, не тогда, когда он в шаге от того, чтобы потерять, возможно, свой единственный шанс быть счастливым.       Сириус попытался высвободиться, но вскоре оставил попытки.       – Прости меня, – прошептал Римус, боясь разжать руки, боясь испортить все, что еще не успел самостоятельно разрушить. – Прости, я… ты так дорог мне, ты – самое важное существо для меня во всей Вселенной, я не представляю свою жизнь без тебя, – Сириус молчал, давая ему возможность собраться с мыслями, и Римус как никогда был благодарен за это. Он вздохнул. – Мне тяжело понимать даже собственные чувства, и тяжело испытывать то, что я испытываю, и не быть в состоянии просто выразить это словами, и я… Я пытаюсь, но я…       – Чш, – мягко вырвавшись из ослабевших рук Римуса, Сириус повернулся к нему лицом, заключая в крепкие объятья. Римус до треска сжал ткань его толстовки, ненавидя себя за то, что просто не мог признаться в чувствах из-за собственных барьеров, возведенных еще в детстве, когда он… Когда вся его семья погибла, и…. – Чш, – вновь прошептал Сириус, и его голос действовал успокаивающе, – тебе не нужно, говорить это, Муни. Я понимаю. И теперь я знаю, что ты чувствуешь. Мне хватит и этого.       Он мягко приподнял лицо Римуса от своей груди, и никогда прежде в глазах Сириуса не было столько эмоций – казалось, что все, что он испытывает, плескалось в его взгляде, и эта уязвимость делала Римуса слабым. Никогда прежде Римус не любил его так сильно, как в этот момент.       Улыбнувшись, Сириус, наконец, соединил их губы, целуя так, словно это был их последний поцелуй, но Римус знал, что теперь не позволит себе все разрушить. Он так боялся собственных чувств и самого себя, что забыл о том, каково было Сириусу.              Ведь Джеймс был прав: Сириус заслуживает кого-то, кто будет бороться за него, кто будет не бояться любить его.              И теперь Римус не боится. Больше нет.