Кровавое молоко

сотни лет одиночества

       — К нему нельзя! — слышно за дверью глухо, хоть голос Сынмина и громок.        — А что с ним? — никогда за Чонина не волновалось столько женщин в одном помещении.       Ян хмыкает. И в голове прикидывает — сколько именно людей в гареме могло влюбиться друг в друга? Очевидно, немало. Чонин даже бы хотел составить цепочку, что могло бы произойти при таком раскладе ситуации. Хоть и за каёмкой сознания, тихо о себе напоминают слова Сынмина об их тайном романе с Хёнджином в прошлом. А потом, воспоминание меняется — эхо шёпота Хёнджина в мраморных коридорах.        — Он простудился, а ты заразиться желаешь, а? Любопытная такая! — но переключается мысленно, и про себя хвалит Сынмина в находчивости.        — Фи! — пищит девушка за дверью. Невольно в голове всплывает лицо Лии, но Чонин закрывает глаза, надеясь забыть эту мысль.       Чонин накрывает себя одеялом, потому что это буквально единственное, что он в состоянии сделать сейчас. Поспать подольше не удастся — с закрытыми шторами уже слабо доходит понимание, который сейчас час.        — Разошлись! Кыш! Это этаж фаворитов! — услышав голос Юнхо за дверью, Чонин уже подумывает о том, чтобы встать и раскрыть шторы. В лучшем случае, сожжёт вампиров солнцем. А в худшем — прыгнет из окна, и болезненно покатится кубарем до купола. Улыбается своей мысли. Но напрягает спину, когда открывается дверь.        — Повелитель… Желает видеть Вас, — приоткрывает дверь Сонхва.       Положение дел не из лучших, и Сонхва осведомлён об этом лучше всех. Но приказ свыше — или… Головы с плеч? Какой смысл, если они всё равно бессмертны? Выгнать из дворца скитаться оставшуюся вечность до конца света? Уже ближе к правде. Чонин бы не задумался обо всех этих нюансах, если честно. Да и Чонин с самим собой честен — признаёт, что ему же всё равно. Всё равно вставать ему не хочется. Абсолютно всё равно как он выглядит сейчас жалко, когда стонет:        — А я не жела-а-аю… — Чонин знает — Сонхва обескуражен.        — Ну, хватит! — одного Чонин не знает, что рядом с Сонхва сейчас Юнхо. И Юнхо побольше боится за своё бессмертие — вдруг, отберут? А если логически подумать, то что случится за не исполнение приказа? — Тебя сам Крис вызывает, ты зачем перечишь?        — Я так к нему пойти должен? — вскакивает Чонин с кровати, повернувшись своим изуродованным анфасом к Юнхо. — А что я скажу? Упал и прокатился кубарьком по лестнице?       — И что нам приказываете сказать? — голова Юнхо в этом мундире похожа на злостно покрасневшую дыню.        — Юнхо, слышал же, что Сынмин доложил — я заболел. — шевелить челюстью тяжело, но уже не больно. Чонин приобнимает колени и закатывает глаза.        — Да как в тебе есть силы грубить?! — вот-вот, из ушей Юнхо пар пойдёт.        — Чонин прав, — Сонхва же остаётся в своей фарфоровой флегматичности, слабо хлопнув по спине Юнхо. — Таким мы его не можем привести.       Конечно, лопатки до сих пор тянутся обратно к матрасу. Юнхо понимающе вздыхает — такое зрелище далеко не назовёшь красивым. Это не как в фильмах — накрасили обычным макияжем смазливое лицо, а потом драматично подрисовали красные полосы, нет. Чонин всё ещё человек. И у него в глазах лопаются капилляры. Набухает лицо, щёки становятся синими. Ян тянет к себе колени. Чонин избегает даже краем глаза в зеркало смотреть.        — Повелитель… — слышны за дверью девичьи возгласы.        — Повелитель? — громко шепчет Юнхо с присвистом.        — О нет, — холодное выражение лица Сонхва не соответствует словам.        — О нет, — мгновенно ложится назад Чонин, закрыв себя одеялом.        — Повелитель! — Чонин представляет, как Сынмин парирует у двери перед Крисом. Ян бы улыбнулся в будущем, если бы об этом вспомнил. Но сейчас, может лишь молиться провалиться в матрас. — Он болен, к нему нельзя!        — Уж меня не заразит, — пока у Чонина есть время лечь обратно и прикрыться одеялом. А у Юнхо и Сонхва есть время уйти, толкаясь в щель двери. — О нём хорошо заботятся?        — Повелитель, он под тщательным присмотром, — отчитывается Сонхва. Удостоен кивка. — Ему ни в чём не отказывают, и он ни в чём не нуждается. Мы стараемся поскорее излечить его недуг, не хотим разнести по гарему заразу.        — Радует. Оставите меня с ним? — Чан уже в комнате, Юнхо выбегает пулей из двери.        — Но…        — Оставите меня с ним, — повторяет Крис, и ответом Сонхва лишь остаётся поклон и хлопок двери.       А ответом Чонина будут только закрытые глаза. Не дышать, притворится мёртвым. Ян слышит, как Чан старается быть тихим. Плавно переступает с порога к кровати. Всех снаружи разгоняют, наконец-таки настаёт тишина. Чонин задерживает дыхание. Крис аккуратно, будто боязно подходит ближе к кровати, задерживает ладонь над ней. И Чонин проигрывает своему самообладанию. Поворачивается со спины на бок, что аж Чан отпрянул.        — Уходи.        — Я думал, ты спишь, — Чан пропускает грубость мимо ушей. — Ян… — присаживается рядом повелитель, даже не касаясь тела человека. — Ты правда болен?       — Да… Кх-кх, да, — и для правдоподобности, у Чонина хрипит голос. Сердце бьётся прямо в согнутую руку под грудью.        — Я посылал за тобой все эти три ночи, но ты отказывался даже выйти, — не Чонин, а Сынмин всячески отгораживал спиной дверь, пока Наён корчилась над Яном. Забирала его боль, сгибалась, пыталась излечить увечья. Ноющее чувство прошло, а ссадины и синяки — нет. И мучить далее беднягу-медсестру у Чонина не хватило совести. — Неужто ты так серьёзно слёг?        — Очень. Крис, я не хочу, чтобы ты видел меня таким… — Ян пытается сдержать свои вздрагивания, когда чувствует руку Чана над собой.        — Я травмировал тебя в твой первый раз? — но рука Криса лишь поглаживает его голову над простынёй. — Дело в этом?        — Не в этом. Чан, та ночь… — Ян забывает о самом главном. Ведёт себя, как советовал Уён — переспать и не перезвонить. Даже улыбается этой мысли, но быстро вспоминает пинок в ребро. — Была важна для меня. Она была незабываемой, во всех смыслах этого слова. Но я просто шёл по коридору, и… — прикусывает Ян язык.        — И? — ладонь Чана нежно бродит от шеи до спины Чонина. Ян расслабленно мякнет под его руками.        — И я был та-ак возбуждён тобой, — и там мне навстречу шёл Феликс. — Я даже не понял ничего. — я даже не понял ничего. — А в коридоре повсюду открыты окна. — а Феликс как напал, избивать начал. — Я вернулся в гарем. — я упал на пол. — И понял, что простудился. — и он продолжил меня добивать. — Слёг, вот… — Хёнджин видел. — Поэтому, и не приходил. — поэтому, я тебе вру.        — Ох, — тянет за край одеяла к себе Чан, но Чонин сопротивляется. Крис ослабляет хватку. — И как ты сейчас?        — Живой, уже хорошо, — должен был умереть.        — Ну, дай на себя взглянуть, — сухо усмехается Чан. Чонин лишь держит прикрытой одеялом рукой за пальцы Чана. Придерживает крепко руку, даже не глядя в сторону Криса. — Ты ведь не заразишь меня, я просто хочу тебя увидеть. — и Чан даже не делает лишних движений. — Я соскучился по твоим глазам, лисёнок. Очень хочу увидеть твои губки снова, Ян.        — Крис, — у Чонина мало времени обдумать ответ, поэтому даже перебивает. — Ты доверяешь мне?        — Я? Тебе? — опешил Чан. Но молчание заставляет говорить дальше. — Доверяю.        — Закрой глаза, и не открывай их, — поворачивается, наконец, Чонин не дав простыне сползти с лица. — Пожалуйста, Крис. — Ян не знает, что Чан уже его не видит. — Я скажу, когда можно. Хорошо?        — Хорошо.        — Ты закрыл глаза? — суетится Чонин.        — Да.       Ян мешкается ещё пару мгновений. Недоверчиво выглядывает из-за одеяла так, что Чан бы и не увидел. И поражается, Крис действительно сидит с закрытыми глазами. Чонин лежит ещё немного — нет, у Чана и мысли такой нет по виду. Встаёт аккуратно, замотавшись одеялом, чтобы вдруг прикрыться если что. Чонин действует решительно — кладёт руку на переносицу Чана, закрывая вампиру глаза.        — Всё равно не подглядывай, — Ян прислоняется к губам Чонина.       Поцелуй получается нежным, терпким. Губы плавно переминают другие, как будто бы вновь познавая вампирский вкус. И Чонин пробует его каждый раз, как в первый. Крис игнорирует возникшие припухлости партнёра на губах, и Чонин почти что расслабляется грубо-израненным телом в руках Криса. Искушает своими губами — притягивая к себе за поясницу Чонина. Ломота уходит с каждым поцелуем.        — Я тоже соскучился.       Чонин ничего больше не говорит. А уж правду о своих синяках — тем более.

***

      Крис больше, чем просто партнер Чонина. Бан Чан — повелитель вампирской династии, первенец, и полноправный наследник на трон. Вечно молод, весел и красив. Никогда не принуждал своих сосудов ни к чему, чего они не хотели. И никогда не оставлял никого без желаний. Знаете Им Шивана? Чан смог продвинуть Шивана до уровня известного актёра, составил ему хорошую карьеру, и помог выбраться семье Им из долгов! Даже от скандалов подчищает его репутацию и по сей день. И даже не через постель, заметьте! Чан — лёгкий на подъеме, да и отличный собеседник! Странно, это не любит его мама, но уважает в нём отец.       В одном мнении сошлись его родители, однако же. Не нравится никому в этой семье, что Чан не зовёт никого — сам приходит к одному и тому же сосуду. Крис теряет характер, как говорит мама. Все прямо сейчас кланяются перед ним, как Чан выходит из покоев Чонина. А ему наплевать. Девушки в худых одеяниях всё подсматривают, ждут своего череда. Парни готовы на колени упасть, чтобы и на них обратили внимание. Завистью объята та дверь справа, от которой всё не сходит Сынмин. А Чан всё думает о том, как это неправильно.        — Где Сан? — останавливается Крис, проходя мимо Сонхва.        — Сан… — Сонхва радуется, что способность читать мысли именно у него самого, и ни у кого больше. — Должно быть, во дворце.        — Ну, а где ему ещё быть? — Сонхва кусает себя за язык, а Чан же выпускает лёгкую усмешку. Пак держится ровно, и его страх сказать что-то лишнее становится неосязаемым. — Ты его ко мне подзови, если встретишь. Не видел его пока, нужен мне он.       — Конечно, повелитель, — Сонхва осмеливается поднять голову, и выжидающе смотрит. Неужели, он больше ничего не скажет? А Чан же похлопывает его по плечу, и снисходительно одаряет улыбкой.       Сана здесь нет, но Чан не злится. Может показаться, что Чан и вовсе не умеет злиться, но это не так. Было бы проще показать, чем всего лишь сказать, но поводов и нет. Чан бредёт мимо Хвана, и обходит Минхо. Длинный коридор кажется дотошно изученным и бесконечным. Правильно ли поступаю я? Да, может, это выгодно для Хванов — их золотая вампирская кровь должна начать течь в жилах наследника трона. И кому это вообще надо, если нас в семье трое? Нас с Феликсом свели по расчету, как чистокровных корейских вампиров — его способности выгодны для каждого. Но почему за это отвечает младший? Хан сам не знает, чего он хочет — о каких наследниках речь? Он сам пока ребёнок. У Джисона убили бессмертную семью, он только-только приютился, разве ли время ему думать о свадьбе? Почему вообще Хан? Они даже не общались! Мы не в восемнадцатом веке, черт ее подери! У Джисона не такая уж и златая способность. Впрочем, как и у меня.       Даже если прошло вскармливание, скоро нужен будет отбор на следующее продвижение в шоубиз. Компании об отборе трейни пока молчат. Новых, интересно, уже скоро приведут? Старые тоже могут запропаститься через месяц. И Сан всё больше пропадает. А Чонин? Почему я такой честный, и не посмотрел на него?! Он не заболел, и чутьё внутри меня неспокойно. Здесь что-то не так. Меня бесит, как все пытаются его от меня отобрать. Надеюсь, он не хочет того же. Я очень за него беспокоюсь. И более того. Почему я вообще не хочу никого видеть на его месте?       Чан засовывает руки в карманы. Коридоры то сужаются, то расширяются. Может, то действо безумной луны — что злость кипит сейчас на родителей. Та понемногу должна слабеть. Отсутствие строгости не равняется отсутствию характера. Раз уж он полноправный наследник на трон, с чего бы ему слушать серых кардиналов? И кому это выгодно? Хванам, потому что у них древний дворянский вампирский род, и они не додумались выйти к трону раньше, чем отец? И какая вообще разница? Вот, Сонхва — тоже чистой крови вампир, но с чином своим смирился. Кому было счастье от фиктивных браков? Неужто ли нельзя с Феликсом развестись, и его как раз Хванам и отдать? Разве ли это честно по отношению к королевству жениться на всех, кто тех же кровей? Так и до Габсбургов дойти недалеко! Походка к королевским покоям криво изворачивается и останавливается то на собственных покоях, то в личном кабинете. С этим что-то надо делать. Иначе персонаж Чана может навсегда забыть о том, что его сделали вообще-то, по сюжету, царём.       Прислуги не успевают крикнуть «дорогу!». Два дежурных сокольничьих за дверью даже не могут придти в себя, как Крис оказывается в дверях. Мешковатая кофта на Чане с такими же свободными бегги-джинсами уже столько раз становилась предъявлением, и ни разу не стало исправлением. Королевская и царская субординация напрочь отсутствует.        — Мы перенесём помолвку на несколько лет вперёд, — эту фразу Чан репетирует про себя. И произносит уже вслух, стоит только ему открыть двери. Ни приветствия, ни жеманности. — Моё окончательное решение.        — Сын! — встаёт с трона Ёндже.        — Такие решения не принимают с порога! Да и вообще — кыш! — одного царского маха достаточно, чтобы все прислуги разбежались кто куда. Джебом рыкает, королева же спешит с трона прочь, свободно по своему ходу пуская подол платья.        — Такие решения не принимают за пару дней после годов одиночества Хана, — все боязливо оббегают королевский лик, пока Чан же проходит вперед. — У него социализации нет банальной, а вы его под венец. И так ходит дрожит, а вам-то что? Вот что будет вам от его брака? — Чан кладёт руки по оба кармана, сильно сжав бока в напряжении. Улыбки на лице нет, даже лёгкого намёка — не к добру злить правителя, а уж особенно его родителям.       Чёрная фата матери, идущая от серебряной короны, не скрывает злобы в глазах Ёндже. Синие волосы выглядят темнее её алых глаз. Возникшие морщинки между бровями никогда её не состарят, и Чана не испугают. Крис должен подойти, поцеловать её руку, подол. Но он не делает этого, Джебом же выжидающе смотрит на следующие действия. Златые украшенные узором шторы возле супружеской кровати словно пустеют под грозным взглядом Криса. Цвет красы алых королевских покоев пропадает. Свеча тухнет.        — Сын… — вздыхает Ёндже, потирая серебристый перстень большим пальцем. — Мы с Хванами условились объединить наших вампиров, и очистить королевскую кровь. — та плавно плывёт по воздуху, словно привидение. — Хан Джисон — подходящая партия. Он последний, кто выжил из нашего двоюродного семейства Ханов. Вампиры могут гибнуть, и пока чистейших вампиров осталось так мало, нам нужно хотя бы оставить эту традицию. Графы Хваны, как их древний род, равны с нами. И Йеджи перестанет быть прислугой, а Хёнджин уйдёт из гарема — они будут такими же полноправными членами династии.        — Куда нам торопиться? — Чан непреклонен, и упрям. Дипломатия его сочетается с эмпатией, но никогда не с правилами. — Я не даю добро на эту свадьбу. Как правитель королевской династии. И моё последнее слово остаётся за мной. — Чан ни разу не смотрит вниз, только в материнские глаза. — Я поставлю печать.        — Ты что молчишь?! — рявкает королева на супруга. Ёндже отказывается даже думать, что человечность его не ушла вместе с её изначальной утробой. Сколько уж веков прошло, и Чан не меняется. И его хвалят за это другие страны. Это раздражает даже больше.        — Всё предрешено. Счастье Хана в ледяном озере, сквозь колючие тернии, — Джебом лишь пожимает плечами, своими алыми глазами слепо устремляясь в золотой диван у камина. — Я думаю, милая, сын прав — мы не отменяем, а лишь переносим свадьбу.        — Ты туда же?! — свирепо шипит на него королева, и её алые глаза мечут огненными копьями. — Джебом, что мы Хванам скажем? — кровать с алым балдахином поддаётся злому ветру от королевских рьяных взмахов. — Мы же уже пообещали, и отправили их служащих на поиски самого знатного платья! Приготовления уже начались! — отчаянно взывает к сыну вампирша. — Как ты объяснишь отмену королевского слова? Что о нас подумают люди и вампиры?        — Справедливости ради, — продолжает встревать в разговор Джебом, параллельно идя к письменному столу в противоположный угол комнаты. — Королевское слово имеет силу лишь на бумаге. Милая, не твой ли это закон? — нижнее левое веко госпожи дёргается. — Помнишь, брачный договор о свадьбе мы не подписывали, лишь вели переговоры с Хванами. — острые тонкие ключицы девушки очерчиваются чётче во тьме. Напряженно, в осознании собственного проигрыша.        — Ой, — отмахивается Чан. — Мам, расслабься, вампиров-то у нас во всём мире — полтора калеки. — королева в ужасе присаживается на своё одеяние. — А люди посплетничают и забудут, Сан о последнем позаботится. А я же позабочусь о своём брате больше, чем о традициях и о мнении Хванов. — Чан игнорирует истеричные вскрики матери, и лишь твёрдо стоит на своём, заведя руку за волосы. — Им иногда полезно отказывать. — и за делом Криса остаётся только подойти к отцу, к письменному столу. — Мне бы к следующему вскармливанию сосудов поискать, и помониторить ещё прибавку к гарему. У подростков в моде к психологу ходить — хорошо для них, голодно для нас.       — Тюремные учреждения предложил бы, но… — отец лишь заинтересованно смотрит, как сын выдвигает полку из-под стола. Тянется руками за сургучом. — Но тут у нас все друг друга раньше полнолуния поубивают.        — Знаешь, неблагополучные семьи будут всегда, пока будет капитализм, — задвигает стул Чан, и присаживается. — Поэтому, нам на руку прогуливаться в бедных районах, и в детских домах. — копошится в бумагах, и достаёт чистый пергамент. Иначе же это не вампиры, нужно же прибавить загадочности, и писать ещё и чернилами в двадцать первом веке при свечах. Старомодно, пока в комнате Чана ноутбук. Но тут матушка наотрез отказывается даже от печатных машин. Как никак, четыреста лет вампирше… — Сейчас так легко вычислить по социальным сетям, это же теперь модно выставлять семейные проблемы напоказ. Да-а… — Крис достаёт чернильную ручку из ящичка. — Я даже им завидую. Такие открытые. Хоть и жестоки истории, но то было всегда. Просто об этом говорят громче, чем веками раньше. Я… Восхищён этим поколением. — и Чан достаёт чернильницу, положив её возле свечи.

***

soap&skin — me and the devil

      — Это просто немыслимо! Отвратительно! Ужасно! Невыносимо! — такое чувство, что Феликс начитался пьес, где персонажи никак иначе эмоции не выражают. Кроме того, как восклицают, да ходят взад-вперёд под луной.       Феликс, по сути своей, остался безнаказанным. И всё ещё, идут дни. Странно, порой, вспоминать, что происходит здесь всё не так динамично, в секунду, как того бы хотелось. Вам это здесь не покажут, потому что Чонин сам уже хочет поскорее перейти к серьёзным событиям. Сам, получается, руками своими закрыл глаза Чана на раны — в прямом ли смысле, хочется уточнить. Лежание в кровати, уж извольте, не «Обломов» — сам уже сочувствовать себе не хочет. Было бы скучно и банально описывать то, как здесь всем плохо, а всем здесь действительно плохо. Но, переходя к сути, Йеджи сейчас нет около Феликса. Прислугам же обязательно нужно быть и психологами для своих вампиров, а Феликс всё меньше справляется в одиночку. У Йеджи другие дела — она подбирает себе свадебное платье с портными, пока королева улыбается новому палантину. Рюшечки, блестящий сатин, что льётся по подолу как шампанское по белой платине. Взятки гладки, господа, злодеи победили.       Только вот, что считать победой?        — Почему?! — Феликс напряжённо ходит по комнате взад-вперёд. Клыком сгрызает кутикулу у ногтя, прокалывает тонкую кожу на фаланге. Громко, Феликс. Удача твоя, что Чан сейчас выясняет отношения с госпожой.        — Прекратишь топать? — останавливается лишь от голоса Хёнджина с тёмной стороны покоев.        — Х… — подпрыгивает на месте Феликс, быстро остановившись. — Хванни! — Феликс останавливается лицом к лицу с Хёнджином.        — Я же пообещал тебе — всё будет хорошо, — Хёнджин восседает на ложе Феликса, словно на троне, кинув одну ногу на другую. — Ты мне разве не веришь?        — В-Верю, — склоняет голову Феликс, остановившись. Хёнджин подходит, и воздух из комнаты уходит. Хван приближается, воля удаляется. Алый цвет близится — агония движется. — Но я…        — Вот именно, — Хёнджину достаточно встать рядом, и всё королевство преклонит перед ним свои головы. Не по своей воле — это знает только Минхо. — Ты же не хочешь навлечь беду?        — Не хочу, — Феликс теперь обездвижен.       В руках Хёнджина он никуда не уйдёт — голову поднимет не его шея, а длинные чужие пальцы приподнимут подбородок. Глаза поднимутся не своевольно — эти импульсы даёт Хёнджин. Здесь свет не от паникадило, а от алых глаз и платиновой рубашки Хвана. Дыхание Феликса усмиряется, потому что Хёнджина раздражают его вздохи.        — Тогда… — Хёнджин знает, что они одни в комнате Ли.       Им никто не помешает. Феликса никто не услышит. И погаснет свет. Но Ли должен думать обратное. Поверить, что у Хёнджина есть причина снизить голос в полутон. А Феликс, будто бы, делает выбор сам остатьсяя здесь. Хван мягко проводит большим пальцем по ракушке уха Феликса. Горячим шёпотом обжигает холодный слух Феликса. Заставляет задрожать, покрыться мурашками, и схватиться за запястье Хёнджина. Словно упал бы без него.       — Наслаждайся моментом, пока мы одни.        У Феликса нет причин делать шаг назад. Хёнджин накрывает своею ладонью схватившую руку Феликса. Теперь, Хёнджин наклоняется над блондином, и большим пальцем проводит по нижней губе Феликса. Ли видит, что света больше нет. Кроме как, над ним. Нет, дело не в восковых свечах сверху. Свет в себя забрал Хёнджин, и всё без него будет тьмой. Феликс остался один. Хёнджин рядом. Губы Хёнджина — воздух. Лицо Хвана — это жажда получить всё и сразу.        — Я же говорил — я защищу тебя, — Хёнджин тянет к себе выше лицо Феликса. — А он… Сдохнет. Лишь дай всему своё время. В нашем распоряжении — вечность… — каждое слово Хёнджин растягивал так, что под животом выбивались мурашки наружу под кожу. — А в его — нет.        Выдыхает последнее слово Хёнджин уже Феликсу в губы. И Ли хватается за этот шанс. Иного не будет, иного нельзя. Хван даже голодать по себе позволяет, это требует разрешения вот так с ним целоваться. И в это сбивчивое дыхание льётся всё. Ярость — как Крис мог променять меня?! Страх — что, если кто-то увидит нас? Вожделение — клыки бьются друг об друга, но Хваны всегда кусают первыми. Жажда — Хёнджин облизывает губы Феликса, отрывается. Даже не пытается обнять. Отстраняется, когда Феликс тянется вперёд.        — Ты слышал это? — вытирает рот Хёнджин. Феликс немеет. Ноги дрожат. Непозволительно даже мнение выразить, или что-то сказать.        — Слышал что? — как будто бы, ничего и не было только что. Феликс в недоумении. Хёнджин смотрит мимо, в окно. Феликс поворачивается — оглушающая тишина. Хёнджина здесь нет. — Эй… Хванни?        Тишина. Хвана здесь нет, и будто бы и не было совсем. Смотрит по всем сторонам — его нигде нет. Ли испуганно начинает дышать. Приходить в себя. Руки Хёнджина доказывают, что он здесь. Приползают вниз по коже, сжимают пальцами бока. Тычется острыми пальцами под рубашкой между рёбер, что хочется согнуться, сбросить с себя чужие руки. И в то же время, прибиться к ним ближе.        — Слышал крик летучей мышки? — Феликс застывает, когда Хёнджин шепчет ему прямо в шею.        — Нет… — мурашки Ли подбивают прямо вокруг сосков.        А потом, Феликс слышит. Удар в окно. Хлопают птичьи крылья прямо в окно, снова бьются. Нет, вовсе крылья не птичьи. Как существо на улице бьётся туловищем и крыльями прямо в стёкла. И слава Дракуле — окна зашторены! Ли мгновенно отпрыгивает от Хёнджина, пытаясь унять настигшую дрожь. Раскрывает шторы, впускает неяркий свет убывающей луны. Приподнимает защёлку, открывает слегка нижнюю форточку. Летучая мышь начинает кружиться над Феликсом. Феликс пытается присмотреться к лицу Хёнджина — оно не отражает ни эмоции. А затем, Хван закрывает глаза. И Феликсу приходится сделать то же самое. На мгновение.       — Мой уютный, родной дом! Первая корейская резиденция вампиров, ах! — препарирует Чанбин, ходя вокруг да около. — Сколько лун, сколько жертв… — на лице Чанбина отражается ностальгическая улыбка, что вовсе и не скажешь.       Не скажешь, что Чанбин убил королевскую семью своими руками. Слишком смешной и заводной, даже на чьего-то родного дядю чем-то смахивает.        — Радуйся тише, — сухо осаждает Хенджин, запрятав руки за пояс. — Чанбин, тебя не учили стучаться?!        Феликс не видел Чанбина уже довольно давно. И почему именно сейчас ему взбрело в голову прилететь? У Ли дрожат ноги, и тот сгибаясь, опирается к стенке. Видел ли Чанбин всё? Да и увидев, какая ему выгода? Хёнджин же мечет алыми глазами от Феликса к летучей мыши. Клыки издают глухой скрежет. Чанбин поворачивается довольно, словно выиграв чужое внимание. Разводит руками в сторону, как будто завершив реверанс. Хёнджин, по мнению Феликса, докладывает абсолютно всё, что в его планах. Как странно поставлен вопрос — Хёнджин мог и забыть известить об этом Феликса! Да, конечно, сейчас Феликса введут в курс дела. А Хёнджин впервые и вовсе понятия не имеет, зачем здесь убийца вампиров. О связи голубых кровей с Летучей Мышью известно лишь одной Черен. Но, погодите же — Черён всего прислуга! Она здесь сейчас? Нет, в комнате три вампира, и открытая форточка. Чанбин вообще за собой не закрывает! Так вот, Черён сейчас занята, а чем-чем — это уж неинтересно, прислуга на то и прислуга!        — Не хотите спросить как у меня дела? — с последней их встречи у Чанбина сейчас отличия только в том, что у него руки не в крови.       Даже одет прилично — в темном обтягивающем свитере, с такими же темными блестящими брюками в облипку. Чанбин не любитель выделяться, да и положение не позволит. Ну, может, портупею серебряную наденет, чтоб уж не сливаться. Со Чанбин и особо волосы не красит — какими были русыми, так и остались. Зато, уши проколоты! Хотя, похоже на обманку — во время убийств под луной это лучше скрыть.        — Знаешь, мы вспоминали о тебе, но… — Хёнджину не нужно медленно по злодейски ходить, чтобы угрожающе приблизиться к врагу. Секунда — и он уже вжимает Чанбина к стеклу. — Но визита в гости мы не ждали.        — А я и не по приглашению, — Со и не боится, лишь ехидно улыбается. — Хёнджин-Хёнджин, учись субординации! — лишь добротно начинает ходить вокруг него Чанбин, как будто намеренно широким шагом. — Я что, не могу просто так прилететь в корейскую резиденцию вампиров?        — Просто так — нет, — Феликсу нравится, что Хёнджин держится также подозрительно, и говорит именно Хван. Тот щурит глаза, пристально смотря на неуместную расслабленность Чанбина. — Каждый раз ты прилетаешь только чтобы убить кого-то.        — А Вы сами не справляетесь? — взгляд Хвана мгновенно становится суровым от подкола Чанбина. — Ладно-ладно, не шипи, змеёныш.       И только Чанбин имеет право говорить на равных, выставляя руки перед собой. Только у Со Чанбина есть право перед Хёнджином выдерживать монотонную паузу. Отвернувшись, говорить грубо и громко. Хёнджина злит собственная скованность. Он бессилен перед Чанбином, а Со и не стремится этим пользоваться. Власть в его мышцах гуще вампирской крови, и козырь в рукаве Чанбина побьёт любую волю Хванов. Феликс вкрадчиво поглядывает на дверь, тяжело шагая назад. Тот застывает, словно его ноги слепли со смолой к полу. Луна уже уходит. Свечи не горят. Хёнджин прикрывает спиной Феликса, и игнорирует ледяной ветер, что бьёт форточку о стёкла всё громче и громче. Вампирам не свойственно чувство холода и страха. Хёнджин хочет разъярённо кричать, но не может. Искажённое лицо Хёнджина, или уже не Хёнджина отражает страх и играющую злобу. Сущность Хёнджина выше, чем у Летучей Мыши. Но не его тело.        — То, что умерло на моих глазах — воскресло в Кровавую Луну семнадцать лет назад, — с полнейшей серьезностью в голосе, громко и чётко начинает Чанбин, отвернувшись. И даже в зеркале никто не видит его лица — лишь затылок. Летучая Мышь ещё с восемнадцатого века лица не показывает. В капюшоне, или отворачивается, пока говорит — решил сегодня сделать скидку старым друзьям. — Следующая Кровавая Луна близко. Она хочет мести. Почему твой Дьявол меня боится? — поворачивается Чанбин, широко и громко растопырив шторы. — Не меня тебе бояться, а Её. Ты рядом с Дьяволом, Феликс. Не думай, что ты принуждаешь людей, потому что этого хочешь ты. — Феликс выходит из-за плеча Хёнджина, и прикладывает палец прямо под свои губы. — Здесь играет Он. — пусть и повёрнутый против света Чанбин, закрывает тенями глазницы — Феликс точно знает, что глаза у Летучей Мыши красные. — Она хочет Его смерти.        — Она это не получит! — зловеще, с нечеловеческим, несвойственным даже вампирам рёву кричит Хёнджин, словно вытягивая из своего голоса максимальную змеиную рычащую агрессию. Феликс даже вздрагивает от крика Хвана. У Ли дрожат ноги, и тут же он подпирает собой стену. Ли не рискует посмотреть в глаза Хёнджина — это точно будет лишним, и убьёт Феликса. Он никогда не узнает то, что закрывает игра света в чёрных тенях на лице Хёнджина. И никогад не посмотрит куда-то дальше затылка Хвана, пока Хёнджин не разрешит.        — И кстати, Вы уже начали меня удивлять — государственная измена это уже интересно, — всё-таки, Чанбин всё видел. Отрицать Феликс не успевает — Чанбин никогда не даёт лишнего слова сказать, вечно тараторит и перебивает. — Да и ты, Феликс, хорошо отделал сосуд! Я уж расстроился, что свадьбы в этом году не будет, — поворачивается теперь же с шутливой улыбкой Чанбин, лишь усмехнувшись к своему гласному вдоху. Скользит глазами по искажённому лицу Хёнджина. Не удивляется, но и не снимает с лица улыбку. И Феликс лишь застывает. Иное слово против, и с Феликсом станется то, что сталось с сестрой Госпожи. — Но вы не бойтесь, это наш секрет! — тот прикладывает указательный палец к губам, широко показав клыки, и Чанбин длинным языком проходится прямо до ногтя. — Ладно, светает скоро, мне спать пора. — Чанбин уже с полной готовностью смотрит в растопыренное окно.        — П-Подожди! Как… С-Свадьбы не будет? — осмеливается выйти вперёд Феликс. Кадык продолжает подрагивать под подбородком.        — А вот так, завтра ночью узнаете! — Чанбин прощально кланяется, выставив одну ногу вперёд, и согнув локоть под грудью. — Так, всё, Черён передавайте большущий привет, я её потом навещу! Вместе все и встретимся в Кровавую Луну! — делает реверанс.       Выпытывать что-то ещё уже бессмысленно. Принужденная мера закрыть глаза и отвернуться уже действует, как выученный рефлекс Павлова. Летучая Мышь улетает также быстро, как прилетела. Не даст с собой познакомиться, поквитаться, чай запить за злободневные темы, да и знакомство с ней никогда недолгое. Всегда заканчивается или кровью, или мышиным криком. Единственное, что интересует Чанбина это долететь домой до рассвета. Никто никогда не знает, где он живёт и как он появляется в нужный момент. Кажется, что он большую часть жизни проводит в воздухе, будучи хищником. И спускается на землю, когда становится скучно. Улетает снова на годы, когда пятиминутного общения достаточно, чтобы вспомнить, почему Чанбин — отшельник.       Хёнджин громко, будто бы нарочно хлопает форточкой. У Феликса мерзко и тяжело липнет ком к горлу. И слова выдать не может. Хёнджин гневно дышит, скрипнув клыками. Всё перемешалось. Избиение Чонина, измена Чану с Хёнджином, изменение условий свадьбы… Почему всё начинается на «из»? И какой вопрос нужно задать первым? Феликс мечтает спрятаться в этих шоколадных шторах над кроватью, и более не вставать с утра. Исчезнуть, запропаститься в покоях, и не пускать свиту. Войти в платяной шкаф с зеркалом, и больше не выходить, не отражаться. Феликс смотрит на свои пальцы. В засохшей человеческой крови, вбитой уже коричневой паутинкой прямо в сухожилия.        — Хванни… Что… — всё же, Феликс делает попытку спросить.        — С сегодняшней ночи ты принадлежишь мне.        — Что…? — не этого ответа ждал Феликс, что даже икры сотрясаются. Хёнджин присаживается напротив Феликса, вновь намертво задёрнув занавески. Вовлекает вампиров в кромешную тьму без единого блика.        — Всё, что произошло сегодня ночью — останется навсегда между нами. Я, — уверенно говорит Хёнджин, крепко сжимая колени Феликса, даже до боли. — Положись на меня. Только я. Никто не будет знать, не переживай. — одной рукой Хёнджин крепко жмёт колено Феликса, другая же рука впечатывает ладонь Ли к полу. Сжимает запястье до следов и до бледноты. — Ты веришь мне?       Воспоминания о Чане стираются в одно мгновение. Привязанность туманно отступает от чувств Феликса. И тот лишь уступчиво поддаётся крепкой хватке Хёнджина. Феликс испуганно дышит, словно забитый змеёй кролик. Впрочем, без метафор — это почти так и есть. Феликс даже не осмеливается возражать. Поднимает глаза, смотрит снизу-вверх, бьётся от испуга спиной в стенку. Здесь нельзя возражать. Теперь, возражать Хёнджину больше никогда нельзя. Или Феликс с ним, или Феликс мёртв. Но разве ли, это жертва? Это ли не добровольно Феликс сейчас тянется к губам Хёнджина? Хван же ухмыляется. Разве это похоже на загнанную жертву, которую хочется пожалеть и отвести подальше от злобных хищных лап?        — Чан забыл о тебе. И ты забудь о Чане, — лишь в подтверждение своих слов, Хёнджин шепчет Феликсу это в губы. — Но не обо мне. Ты теперь со мной. = хочет укусить губы Феликса, прокусить клыками. Ситуация отвратительна. И у них больше ничего нет. Они тащат друг друга в самой уязвимой позиции. Обида за этот чёртов сосуд обращается местью. Феликс тоже может уйти к другому. И тоже может вот так близко, губа к губе, клык к клыку. — Ты теперь за мной. — Хёнджин тянет Феликса за затылок прямо к своему лицу, прерывисто дышит прямо в нос Феликса.       И исчезает.       Ёсану опять не повезло с бессонницей. И не повезло видеть то, что знать необязательно.       

***

daughter — shallows

      — Вампирская любовь — истинна. Она бывает всего лишь раз, — Хан сидит в турецкой позе на толстом слою льда озера. Прозрачное, глубокое и голубое — при желании, можно представить и увидеть рыбок, может, даже дельфинов. Здесь можно всё, что попросит Минхо. — Мне мама рассказывала в каждой сказке про вампиров, что это бывает всего лишь раз на всю вечность. Вампиры никогда не изменяют, как люди. А гаремы им нужны лишь для кормёжки. Люди — расходный материал для них. То же самое, что для тебя вчера рамён под фильм, сегодня кимбап под сериал. К ним нет привязанности, к ним нет эмпатии — это просто пища и разбавление скуки.       Во снах никогда не бывает холодно. Особенно вампирам. И особенно, когда на его коленях лежит Минхо. Как само собой разумеющееся. У этого момента нет начала, нет предпосылок — Минхо не приходил сюда, как будто бы он всегда лежал здесь. Смотрел на то, как Джисон глядит вперед себя. И проходится пальцами по сиреневым прядям. Им не нужно сговариваться, чтобы встретиться — они просто здесь, и оба всего лишь сейчас.       — Хваны не умеют любить, — с печалью Минхо смотрит вдаль. Размытый горизонт заснеженных гор в тумане вдали. И вглядываться бессмысленно, это всего лишь фон, без деталей. Захочет приглянуться — обязательно что-то придумает. Нелогичное, например, ёлка прямо на горе, или сом прямо на ветках пихты.        — В этом их особенность, — бесстрастно дополняет Джисон, нежно приглаживая макушку, с щекоткой доходя до кожи. — Ты можешь… Ты… Ты не говори о них, если не хочешь. Я здесь, ладно? — мешкается Джисон, неуверенно сглотнув. — А ты… Ты хочешь здесь быть? — Минхо приподнимается со льда, и Джисон всё больше нервничает.        — Я тоже здесь, Ханни, — Ли берёт его за руки. — И я хочу быть там, где ты.        — Тут красиво, — расслабляется Джисон, но крепче сжимает пальцы Минхо. — Видишь? — вертит головой Джисон.        — Вижу, — не сводит взгляда Минхо с Джисона.        — Ты спрашивал, что в гареме ещё много людей, а у нас была всего ночь, а ты у меня действительно первый… — Минхо тянет руки Джисона, а потом и всё его тело к себе. — Просто… — бормочет Джисон в шею Минхо. — Не чувствовал это ещё ни к кому. И… Не уверен, что хочу чувствовать это ещё к кому-то. — несмело поднимает Джисон глаза.        — Ханни…        — И меня раздражает, что все хотят меня в этом переубедить. Вампиры испытывают влечение к сосудам, и мы испытываем голод, но… — Джисон крепче сжимает предплечья Минхо, боясь, что вот-вот эти чувства ускользнут. Не так много времени даже не быть вместе рядом. Ещё немного, и кто-то их обязательно разбудит. Дни коротки. Хан от нервов кусает язык больше, но старается держать себя в руках, лишь бы не испортить ничего сплошной тьмой. — Но я хочу оставить то, что чувствую к тебе. И не хочу внушать себе, что это плохо. Ты… Что думаешь?        — Я… — у Минхо дрожат губы. Но он улыбается. — Мне никто такого… Не говорил. И я никогда не думал, что скажут.        — Ты — самый красивый парень в гареме, тебе должны были пачками признаваться в любви! — Минхо смеётся с восклицания Хана, что не отпускает его предплечья. — Эй! Я вообще бы… Никогда бы к тебе не подошёл, если бы не мой статус.        — Почему… Ты такой стеснительный? — гладит шею Джисона Минхо, переходя к углам скул. — У тебя есть всё! Тебя уважают, у тебя есть вечная молодость, бесконечная жизнь, все богатства мира, ты никогда ни в чём не нуждался… — Джисон мотает головой, схватившись за запястье Минхо.        — Любовь богатствами не купишь. Мама меня любила, пока не… — Ли глухо шепчет «оу», и обнимает Джисона. — Здесь же, никто никого не любит. — пытается своей грудной клеткой забрать всю боль из рёбер Джисона. — Может быть, Чан меня любит. Но… Ты и сам видишь. — пальцами защекотать шею, чтоб Хан улыбался во сне и наяву. — Все хотят друг с друга что-то да взять. С людей — крови, а с вышестоящих чинов — статуса. Но с меня — то, чего я не хочу. И с тобой я чувствую себя так… — рука Минхо зависает в воздухе. — Не знаю, правда не знаю, как объяснить.       Может, хоть сегодня Хан проснётся в спокойствии. Луна будет без облаков, убывает злоба и голод. Минхо, возможно, выспится, хоть и мозг напряжён яркими снами об озере. Да, об одном чудном озере, где хоть на мгновение у Хана и Минхо всё хорошо — к ним не лезут с ненужными советами, и чужая зависть не крадётся тихой гадюкой где-то неподалёку. Здесь нет ни идей, ни чужих принципов, ни стереотипов, ни наставлений. Они заслужили спокойствие, заслуженное, бесстрастное, сонливое, ленивое. Так ли нужно им высыпаться? Или они по-настоящему живут, как все нормальные люди только днём?        — С тобой я чувствую себя так, что мне необязательно что-то делать, чтоб меня полюбили.