Кровавое молоко

спустя двое суток

ЧОНИН

      Вы бы знали, как я ненавижу состояние жертвы. Рот откроешь, и ничего в голову не придет кроме нытья. Всё, что хочется — жаловаться, стонать, ныть от боли. И у всех свои проблемы, потому никто и не поймёт. Может, закрыть глаза и заснуть вновь — оптимальный вариант, но я и спать больше не хочу.       Пусть и дико горит губа. Облизываю верхние зубы — вкус крови, если сильнее прижаться к зубам. Трогаю вмятину под глазом, и болят мешки. И пальцы болят, когда их напрягаю. Я вытягиваюсь, когда просыпаюсь — лежать уже больше не могу. Дверь как раз открывается. Голова раскалывается. Левым глазом совершенно ничего не вижу. Прикасаюсь, глаз прикрывает бинт.        — Чонин! — это так шумно залетает Сынмин. И по спокойным шажкам слышу, как плавно заходит Наён в покои. Тётя Наён всегда еле слышно следовала за дядей. Словно тень — шла по пятам, бывало, я пугался, когда видел её. И никогда не слышал.        — Как ты, Чонин? — в ноздрях бродит запах лимона. Притрагиваюсь пальцами скул — холодно, но больно.        — Что… — а подняв шею, заболел затылок.       Трётся бинт об лоб. Когда Сынмин садится у края кровати, мне всё-таки кажется что он так близко сидит, что его здесь слишком много. Но когда тихонько присаживается Наён, я всё равно хочу провалиться в матрас и не вставать. В веках тяжело слепится, поэтому в этот раз я не вижу Наён, но слышу.        — Сильно не шуми, Сынмин. Ему пришлось пережить сотрясение головного мозга, кровоподтеки лица, ушибленная рана у носовой верхней об… — каждое её слово похоже на белый шум. Я снова будто просыпаюсь в час дня воскресенья, и снова пытаюсь уснуть, лишь бы больше ничего не делать. — Как слышишь, Чонин?        — Слышу, — шевелить губами даже больно. Та щёлкает ногтями у моего правого уха. Далеко. Слышится лучше. — Приглушённо.        — Нам снова придётся умалчивать об этом и прикрывать Хванов? — вспыхивает Сынмин. — Они опять уйдут безнаказанными, пока у него чёртово сотр…        — Сынмин, — тихо осаждает Наён. Я же гляжу вперёд. Хваны… Что опять случилось? — Чонин, что последнее ты помнишь перед своим падением?        — Ничего.       Я помню Чана. Помню, как его белоснежные волосы лежали на моей груди. И я помню, как его лицо было ближе обычного к моему. Да, кажется, у нас с ним случилась первая близость — цель каждого раба или рабыни, приз. Особенно, в первую лунную ночь. Вспоминаю, как он кусал меня за шею. Припоминаю, как тёрлись наши тела друг о друга, и это было то, о чём я и думал, когда я вышел из его покоев. Я смотрел в пол. И ни один красивый, молочный узор никогда не смог бы затмить мне то, что я видел в своей голове. Как сочно прокручивалась каждая секунда нашей ночи, как давило на уголки губ воспоминание о его клыках в каждой частичке моего тела.        — Ты точно ничего не помнишь? — прикасается ко мне Сынмин сквозь одеяло. Невербально даю понять, что мне неприятно — отодвигаю ногу. Хоть конечности не болят, на том спасибо.       А потом удар. И лицо Феликса. У меня опять болит голова. Провожу по линии на скуле — шершавая, видимо, рана покрылась коркой. Он поцарапал меня своим перстнем. А потом избивал меня до потери пульса. Слышал голос Хёнджина потом. Бить я не мог, далеко бы не убежал, потому и притворился падалью. И у меня получилось. А потом, меня действительно уклонило в сон. И мне страшно представить, сколько прошло времени на этот раз. И сколько ещё этих разов будет, и в каких вариациях?        — Нет, я ничего не помню, — Сынмин убирает руку, а я и вперёд даже смотреть не могу. Все люди похожи на блики. Как бы он мне зрение не подпортил — не хочу очки носить.        — Что ты от него хотел, Сынмин? Видишь же, в каком он состоянии, — бурчит Наён. Слышу, как Наён что-то наливает в ложку. — Открой рот. — на языке затесались барханы, когда я впускаю воздух в глотку. — Выпей.        — Что это? — хотя, под ноздрями знакомый запах.        — Рыбий жир, — кривлюсь, но зря лицо напрягаю — покалывает под бровью. Не любил болеть только потому что мне всегда его тыкали под нос. Сглатываю, но язык вытягивается, и в горле щекочется. Рвотный рефлекс приходится заткнуть. — Скоро принесут мисо-суп. Тебе нужно восстанавливаться и больше отдыхать, Чонин. Я освободила тебя от занятий, ты под моим присмотром. Сынмин, меньше напрягай его, он только пришёл в сознание. Чего ты сейчас хочешь?        — Я хочу остаться один, — совсем себя не слышу, язык будто меня не слушается. Сынмин какое-то время всё ещё сидит у кровати.        — Если что, зови, — но потом встаёт. Чувствую, всё ещё обводит взглядом, но не смотрю в него. Потому что даже не могу.       Я смотрю, как вмятина около меня опустела, и кровать выровнялась. В комнате больше нет никого, кроме меня. Голова перестала болеть, но я всё ещё чувствую слабость. Слышу звук маленьких колёсиков. В покои вбегает Черён. Она мне что-то говорит. Я киваю. Притворяюсь, что слышу, что она говорит. Соглашаюсь, что бы она там ни сказала. Тараторит. И всё ещё ничего не понимаю. Наверное, ей интересно моё здоровье. И почему-то её интересуют как мои дела, ну, главное подмечает — чтоб и её, как Сынмина, я звал, было бы нужно. Нужно не будет. Мисо-суп, тарелка варенного риса, кусочки варенной курицы, и распаренные овощи. И наконец, даже Черён меня покидает.       Я привстаю с кровати, когда шагов я уже совсем не слышу. Ковыляю слабо — аппетита совсем нет. Чувствую, поем я только к вечеру, или как снова проснусь. От запаха еды во рту сводит, может, остатки рыбьего жира дают о себе знать? Я вижу себя в зеркале. Видят ли вампиры себя в зеркале? Так и не успел задаться вопросом. Столько мыслей, а толку нет ни от одной. Все они пытаются меня спутать, водят за нос. Может, ради меня же — я себя в зеркало и не узнаю. Щека вспухла и посинела. Рана оказалась крупнее и уродливее, чем я думал. Губа рассечена вертикально. Я стягиваю с себя бинт. И не зря закрыли — уродливый синяк красуется прямо под глазом. Касаюсь фиолетовых сосудистых узоров под глазом. Прикасаюсь носа. Вспоминаю, какой бурой была кровь, стекающая прямо из меня.        — Вот слабак, даже защитить себя не смог, — я бью кулаком зеркало. — Пиздец, бля-ять… — я снова прикасаюсь к лицу, потянув себя за подбородок.       Был бы я ещё красивым, может, шрамы бы и красили меня. Но я выгляжу как избитая жалкая шавка, что только и может скулить о несправедливости жизни. И трусливо сбегать, когда возникают проблемы. Как они и добивались этого. Тяну себя за волосы. Под глазами жечь начинает — бесконтрольно, капля за каплей падают на пол. Я нагибаюсь и сажусь напротив. И опять, мне на штаны падают слёзы, сам не замечаю. Мне больно тянуть себя за волосы, но я хочу усилить эту боль.        — Чан… Прости… Я не смог себя защитить, — хныкаю, и мне с себя противно. Ударяю себя по лицу. — Как стыдно. Как стыдно! — было бы оправдано, не было бы плохо, будь я девушкой. Но я парень, и я не смог за себя постоять — как быстро меня уложили на полу, и избили. И я притворился, что ничего не смог сделать. Какой позор. — Хватит ныть! — даю себе хлёсткую пощёчину. — Хватит. Перестань. Какой толк, Чонин? Дяде бы было за тебя стыдно. — но я жертва, ебаная жертва. Бесполезный. Хлюпик. — Да блять… — не знаю, куда деться от себя. — я зарываюсь в руки лицом, прижавшись ногами к груди. — Бля-ять… Блять. — я поворачиваюсь лицом в разные стороны. Как бы он мне нос не сломал. — Ещё и лицо подпортил… Пиздец.       Я хочу, чтобы все в мире забыли о моём существовании, и никому бы и на ум моё имя не пришло. Ладно, справедливости ради, так и есть. Фыркаю со смеху ироничной мысли. Но вновь тяжело вздыхаю. Хочу, чтоб меня забыли здесь, нет. Так будет менее неудобно перед Чаном, перед Сынмином. Хочу уйти из жизней всех своих новых знакомых. Не успел показаться в новом мире - уже опозорился. И так будет со следующим. Сан должен стереть память обо мне Чану. Как дяде, как маме с папой, как Уёну. Может быть, их жизнь стала лучше, когда из их жизней ушёл один балласт? Хочу, чтобы Хёнджин не зазнавался, и кто-то кроме меня победил бы его и Феликса. Но кто же тогда их победит, если не я? Кто тогда остановит эту иерархию?       Разве зря из меня выкачивали яд магнолии? Я случайно ли выжил без еды и воды в тёмной каморке? Как уж так вышло, что я снова жив? Хоть и подпортили меня, мне могли свернуть шею, довести до кровоизлияния, добить до смерти — я мог умереть. Но я не умер, я здесь — с ненавистью гляжу на себя, и шиплю, сжав зубы. «И что же, зажали тебя в угол разок, ты там планируешь остаться до конца жизни?». Минхо. Даже Минхо, не уверовав в свои же слова, остался в этом уголке. Разве я должен уподобиться ему, испугаться, пойти под давление? Я не в рабстве. И я вошёл в доверие к Чану. Разве ли сейчас самое время покончить со всем этим? Хоть я и устал, да, я дам себе отдохнуть, да, отосплюсь, я же имею на то право и у меня есть гораздо больше возможностей, чем у каждого ниже-стоящего. Как я могу упустить из моих рук то, за что люди готовы убить?

***

УЁН

       — Привет, — присаживается Сан напротив меня. Не понимаю, он ли разбудил меня, или всего лишь это первое, что я вижу по пробуждению. — Как ты себя чувствуешь?        — Голова болит, — отвечаю в ритме заученной беспомощности, даже не поднимая головы с мягкой подушки. Одеяло уволакивает за собой, тянет своим теплом, что даже и глаз разлеплять не хочется. Хоть Сан и улыбается белоснежно-красиво.        — Держи, — заботливо протягивает Сан мне блистер. — Ты чего-то хочешь?        — Я хочу увидеть Чонина, — глотаю горькую таблетку, запивая водой.        — Ам-м… — улыбка слабеет на его лице. Я цыкаю, закатив глаза. — Ещё что-то?        — Я хочу в гарем, — это синонимично предыдущему желанию.        — Аи… Уён.        — Ну, как обычно, ничего нового, — уходят эти слова в одеяло, я отворачиваюсь. Слышу обещания ещё со своего первого пробуждения, а после седьмого и считать не стал. Я бы сказал, что это утро, не было бы здесь постоянно темно, каждый раз, как я глаза открою. Поэтому, о времени суток даже подозревать не смею.        — Уён, — вздыхает Сан, поглаживая моё предплечье. — Когда будет время…        — Когда будет время, я обязательно тебя отведу в гарем, и покажу Чонина, да-да-да, сейчас не самое лучшее время, да-да, что-то может новенькое я услышу? — фыркаю я.        — Ты не жалеешь, что ста-а-ал… Стал вампиром? — руки, у него, конечно, приятные.       С момента нашего первого и последнего спонтанного поцелуя, я всего лишь чувствовал, что он поглаживает меня во сне. Не больше. Большего он себе не позволит, даже если я попрошу. Не понимаю, чем вызван его позыв обо мне заботиться, если я хотел всего лишь с ним переспать. И тем не менее. Ничего этого не было. Даже, как будто бы, поцелуй я придумал себе сам.        — Ты — сделал что?! — сплёвывает этот вопрос незнакомый мне вампир раз за разом. Гляжу на Сана — пристыженно прячет глаза, словно отчитывают его, как щенка. Забавно наблюдать за тем, как ругают за твой проступок другого. Особенно, в гостях. Особенно, не у человека. И особенно, зная его меньше недели. — Повтори мне ещё раз, что ты сделал?!        — Без паники, ребят, — я пытаюсь приободрить обстановку, хоть и этот вампир готов взглядом меня испепелить. — Я всё равно к вам в гарем и хотел!       Я не думал, что гарем будет похож на двухкомнатную квартиру по приличной себестоимости на рынке. И как-то в мысли не приходило, что в гареме буду только я. Честно, разочарован. Я ожидал, знаете, огромных дворцов, и большой выбор из вампиров, с кем я смогу провести ночь. Теоретики в TikTok, Twitter преподносили гаремы красивее. Не упускал ни единый пост с хэштегом «#вампирскийгарем». И будто бы ожидал, кто же следующий пропадёт, и отдаст мне пищу для просмотра в жертву своей жизни. Ах, а какое активное участие я принимал в школьных уголках, где только имя Минхо звучало… И на деле что я получил? Меня всего лишь напоили чем-то, украли даже не в сексуальное рабство, заклеив окна скотчем и блэкаут-шторами? Я ещё и сплю целыми днями, видите ли! Бред какой-то, никакого экшена. Хотя бы вампиры действительно существуют, на том огромное спасибо.       Ещё и голова болит целыми днями. Даже не знал, что получил пересыпание — я никогда так много не спал. Сплю, снова просыпаюсь. До сих пор не понимаю, почему я жив, если честно. Вижу Сана, засыпаю, вновь просыпаюсь. Я не чувствую на своём теле ни единого прикосновения, либо же он достаточно приличный вампир. Не чувствую голода, хотя мне это кажется странным. Дотрагиваюсь своих рук и лодыжек — они всегда ледяные. Обхватываю запястье и мёрзну от своих же пальцев.       Ну, из плюсов — кухня гораздо больше, чем в моей тесной квартирке. Холодильник не пожелтевший-белый, а серебристый, без единой царапинки. И точно такая же серебряная вытяжка на кухне. Я так понимаю, Сан любит интерьер потемнее, иначе непонятно, почему здесь блэкаут-шторы всегда закрыты, к тому же, все как на подбор тёмно-бурого цвета. И всегда окна открыты. Раньше бы я жаловался на это — я всегда был из тех, кто в классе закрывал окна, неважно, что сказали бы остальные. Но даже сейчас, когда окно нараспашку открыто — я не чувствую холода. Я его ощущаю лишь от себя же, от кончиков пальцев руки и ноги. Честно говоря, мне казалось, будто бы я умер. От скуки спал, просыпался. И одно хорошо — мне не надо делать уроки, писать контрольные, снова проживать свою жизнь точно также, как я прожил бы её первые дни без Чонина. Одно плохо — я никак не могу найти свой телефон.       И вот, сегодня я проснулся не потому что мне стало лениво даже спать. Лишь потому что я услышал что-то новенькое за дверью. А именно, как кричит кто-то новый на Сана. Мол, что же ты натворил, почему сейчас, когда идёт подготовка к свадьбе. Вот и решил я, соответственно, выйти дальше кровати и туалета. Интересно же, кто за кого замуж выходит, и позовут ли меня на свадебку отплясать. На кухню пришёл, присоединился к разговору, где я заведомо лишний. Захотелось и мне поговорить, заодно и впервые за долгое время оценить обстановку.       Как раз, присаживаюсь крайним за стол, стоящий вплотную к стенке. Сан прямо напротив меня, сидит, облокотившись об холодильник. А наш гость сидит свободно на стуле, ближе к плите, в любой момент может уйти, хоть к двери ближе и я. Никаких, конечно, приветствий. И открытых окон — только включённый свет.        — Ну и откуда ты его вообще подобрал?! — как меня бесит, когда на меня лишь смотрят, а дальнейшие слова игнорируют. И так активно жестикулируют, будто бы случилось что-то страшное. Ну, да, всем, скорее всего, стёрли обо мне память, а я лишился человеческой плоти. Ладно, с кем не бывает. — Ты понимаешь, Черён не сможет меня заменять постоянно. Следить за твоими проступками, и я не смогу каждый раз срываться с места и отчитывать тебя за твои косяки!        — Да что тут криминального, я был согласен добровольно! — и я решаю повысить голос.        — Сонхва, успокойся, — рассматриваю этого самого Сонхва, пока Сан что-то неловко мямлит. Ну, по нему сразу понятно — он не человек. Такими бледными бывают только альбиносы, а таких в Корее я ни разу не видел. Да и волосы у него слишком чёрные, прям аж прилизанные блестят — подкрашивал не раз, видно. Интересно, у них одна парикмахерская на всех? — Я случайно обратил его в вампира, когда выпил его кровь, по его же просьбе. Этого даже не было в планах, Сонхва. Я пытался стереть ему память, но каждый раз у меня это не выходило. Сонхва, я пытался сделать это после его превращения, но ни разу у меня не выходило. Он будто понимал, что я пытаюсь сделать, и выталкивал меня. — они продолжают делать вид, что меня здесь нет. Может, я стал невидимым? Или им просто не до меня? Первый вариант звучит драматичнее. Ну, как жаль, теория невидимки разрушилась — Сан окинул меня стальным взглядом.        — Конечно, — но всё же фыркаю я. — Я теперь один из вас!       Я подумал, мне приснилось, что Сан так мне и сказал. И пусть потом у меня всё встало на свои места — неспроста я не голоден, и даже не подмерзаю, хотя я обычно очень чувствителен к холоду. И пусть я должен жалеть об этом, переосмыслять это для красивого словца вновь и вновь… Я не чувствую удивления. Да и какой-то радости, если честно, тоже. И ничего я от этого не потерял. Меня даже пугает собственная апатия. Я должен, наверное, хоть что-то да испытать — сожалеть, скакать от радости, познавать нового себя. Да и мелочь, что волнует меня — я уже вряд ли смогу загорать на пляже, никогда не поеду на море. Ну, и хотя, странно, что это произошло так быстро. Пусть и ощущение, что так должно было быть всегда. Сонхва протяженно вздыхает, тянет себя за нижние веки.        — Сколько прошло дней?        — Уён лежал так в отключке двадцать девять дней, — случайно падаю со стула, испугавшись собственного грохота.        — Сколько?! — ладно, про апатию я заговорил раньше времени. Всё таки, Сонхва и Сан оба осуждающе на меня смотрят. Но мне наплевать — я дрожащими руками поднимаю стул под собой. — Я месяц в коме пролежал?!        — Ламинат не царапай, — процеживает Сан.        — И за это время тебе не пришла идея похоронить его? — Сонхва напрягает кулаки у скул.        — Эй! — задвигаю я стул с намеренным скрежетом ближе к столу. — И как ты себе это представляешь, а?! Я лежу в гробу, и почему-то совершенно не могу задохнуться на протяжение суток, двух, трёх, да-а, конечно, это же так непонятно — я же сто процентов не додумаюсь, как выбраться из-за гроба. И куда бы я потом пошёл? Сгорел бы под солнцем, вот и всё, нет тела — нет дела! Обойдётесь! — чем больше я говорю, тем больше во мне пробуждаются эмоции. Бью ладонью об край стола — отзывается болью, но не буду портить картину — всего лишь шиплю от боли. Сонхва снова отмалчивается, когда отвечает мне взглядом. Я смотрю на пустой взгляд Сана, сквозящий через меня. Его лицо выглядит усталым — я слишком редко его вижу так чётко, не закрывая глаза вновь. — И раз уж я равен вам, позволь и со мной разговаривать на равных, ясно? Я уж не знаю что произошло и какого чёрта, но я ни разу не жаловался на это!        — Хорошо. Уён, ошибся, — как намеренно Сонхва процеживает моё имя, с такой, знаете, показательной неприязнью. И опять поворачивается к Чхве. — Сан, ты же понимаешь, что случайно обратить нельзя? — я закатываю глаза, подняв голову вверх. Сонхва же потирает всеми левыми пальцами правую согнутую ладонь в кулак, ограждая руками губы. — Сан, я не верю, что ты — тот, кому нужно это объяснять, как это работает. От одной слюны не будет эффекта. — пауза. — И не нужно спрашивать. — с каждым словом, у Сонхва тон всё строже. — Если бы так и было — у нас бы вампиров было бы больше, чем людей. Да, на ранку плюнул — уже вампир, это же так просто! И вообще, зачем ты пил его кровь? Неужели, ты… — Сан мотает головой. Я начинаю откровенно пыхтеть, приукрашивая это рыками. Чонин часто говорил мне, что моё лицо похоже на субтитры, и я никогда не умел скрывать эмоции. — Ну, хорошо.        — Что хорошо?! — топаю я ногой под столом, и случайно ударяюсь коленом. Сощурив глаза, тот смотрит на меня. — Погодите… — напрягаю я тело, уложив локти на столешницу, почти смахнув локтем чай. И погодите, тут всё это время был чай? Мне интересно, вампиры его пьют из приличия или действительно любят?        — Вампиры действительно любят чай, по-крайней мере, я, — Сонхва перебивает мой мыслительный процесс, и я вздрагиваю. — Да-да, я читаю твои мысли. Мне самому это не нравится, потому что вы оба жужжите, как улей на пасеке с обеих сторон.        — Блин, — откидываюсь я назад. Даже захотелось намеренно нести всякий бред мысленно. По типу… Из смешного могу вспомнить, как одним летним днём мы с Чонином шли и говорили на выдуманном языке, притворяясь, что мы иностранцы, и пранковали окружающих. Я начинаю улыбаться, глядя на озадаченного Сонхва.        — Сан, ты что… — Сонхва резко отворачивается, и это поднимает мне настроение.        — Что бы он там ни подумал, это не правда! — смущенно хватается руками за стол Сан. Я начинаю смеяться, откинувшись назад снова. Почти падаю, но торможу ногой. — Как он уже меня достал. — хотя, не совсем понимаю его реакцию.        — Он подумал о Чонине, Сан, — Сан открывает рот, и тут же щурится в мою сторону. Как будто, только когда я и вспомнил о чае, Сонхва отпивает. За улицей слышен порывистый ветер — сложно разобрать, шумная ли это дорога или ливень. — То есть, ты знаешь Чонина?        — То есть, его знаете и вы, — откидываю я руку на стул. Сонхва аж онемел, и нерешительно опустил взгляд к чашке. — Вообще-то, Чонин, в отличие от меня, не сильно горел желанием попадать в гарем, поэтому, ваша распределительная хрень сотворила ошибку. Это я хочу туда, я! И знаете, это будет оправдано лишь тем, что-о… — я отвожу взгляд, думая, что же я хотел сказать. — Его условия жизни улучшились. Но если вы держите его в рабстве, или вы убили его, клянусь, я убью вас. — Сонхва смеётся, поставив чашечку на тарелку. — А, да, вы ж бессмертные, не прокатило… — сгибаюсь я, неловко заведя руку в волосы.       И странно ощущать их такими чистыми и гладкими. Я же только и делал что спал, они уже должны были засалиться! Провожу по коже — я лишился даже шрамиков от пост-акне. Чистая, гладкая кожа без бугров и выпуклостей, которые можно выдавить. Нестрашно трогать лицо — оно точно уже не загрязнится. Сталкиваюсь взглядом с Саном, и решаю продлить это переглядывание.       Чувствую на себе тяжёлый взгляд Сонхва. Кажется, они молча переговариваются о чём-то. Ну, как — Сонхва говорит, Сан кивает, мотает головой, или отвечает выражениями лиц. А меня можно в вашу переговорную мысленную? Пак убирает руки с лица, и складывает их около фруктовой тарелки. Глаза Сонхва становятся шире, когда радужка глаза переходят в красный цвет. Я наклоняю голову, и приподнимаю одну бровь. Ого… А могу ли я на себя взглянуть? У меня тоже глаза красные? Или они такие же, как и обычно. Да и вообще, я же так и ни разу не видел, как теперь я выгляжу.        — Смотри на меня, — иногда я задумываюсь, и теряю фокус взгляда. Но смотрю на Сонхва. Тот твёрдо, не моргая, смотрит сквозь меня. Кажется, он похож на военного, а возможно, охраняющего. — Расскажи, что ты помнишь о… — он говорит, но его слова будто бы беззвучны. Слух режет резкий белый шум.        — Ой… Помню что? — Сонхва хмурит брови, но повторяет. Я ничего не слышу, и киваю. — Знаешь… — прикладываю руку к уху. — Ой… Взамен расскажи первым. — пытаюсь перекричать луч головной боли. — Раз я не должен был стать вампиром, то что-о-о… Сделало? Да и, в целом, где гарем? Если гарема нет, то где Чонин? И у кого свадьба, кстати, у Чонина? Это я тут должен задавать вопросы.        — Как… — Сонхва ошарашен. Отодвигается от меня, и в духе его вампирской сущности — элегантно даже отпадает назад.        — Как я угадал? Да я не знаю… — что-то внутри подскакивает. Но это не сердце. — Стоп, серьёзно, у него?! — вздрагиваю, на секунду представив эту сцену. Чонин выходит замуж за горячую сисястую вампиршу, и переворачивает всю корейскую империю. А я буду говорить всем, что я его друг, и я тоже вампир. — Я точно должен приех…        — Лучше бы ты спал, — бурчит Сан, скрестив руки на груди.       Сонхва хорошо дружит с самообладанием, и по нему это видно. Обошлось без драматичного шокового разбития кружки в руках. Мне до сих пор непонятна ни одна их эмоция, и сильно раздражает, как они их выражают, ничего мне не объясняя. У всех есть секрет, о котором мне все, сговариваясь, не хотят сообщать. Но немой ужас ударился об руку Пака на его губах. Он опасливо переводит взгляд на меня. И опять заболела голова.        — Ну… Ты тоже это чувствуешь, Сонхва? — не сводя с меня взгляда, Сан обращается к вампиру. — Я бы не вызвал тебя просто так, ты это знаешь. Ты видишь это?        — Этого быть не может. Он не поддаётся мне, — боль усиляется. Вот это неприятная участь — почему вампиры вообще чувствуют боль? Я хватаюсь за кожу на лбу. — Я пытаюсь прочитать его воспоминания, и… Читаю свои. Я могу прочитать его мысли, не углубляясь в него, как фоновый шум, как со всеми в гареме. Но что-то конкретное… Он не даётся. — мотает головой Сонхва. Я выдыхаю шумно воздух из лёгких, и дыхание не до конца доходит до горла. — Попробуй ты.        — И нехрен мне в голову лезть. Это из-за тебя так башка болит что-ли? — постукиваю я по черепу. Сонхва открывает рот прямо до гортани. Его глаза снова чёрные, как две точки. — Сан, таблетка для головы есть?        — Сонхва, я пробовал стирать ему память каждый чёртов раз. Он не отдался мне в человеческом обличии, а в вампирском обличии…        — Ну, вообще-то отдался, — подмигиваю ему я, и Сан злостно закатывает глаза. Какой смущённый. По лицу Сонхва опять всё понятно — что-то мысленно ему наплетает. Так-то, на самом деле, крутая фишка — можно друг другу что-то на контрольных подсказывать. Стоп. Если Сонхва читает мысли, Сан стирает память, то… — Я для вас, блять, шутка?! — меня начинает это бесить. Сан вздыхает, делает паузу. Переводит взгляд на меня. — Даже, блять, не думай. Нихрена у тебя не выйдет. — его глаза приобретают алый оттенок, я скрещиваю руки, и отворачиваюсь.        — Забудь об этом разговоре. Забудь всё, что мы только сейчас говорили. — его голос переходит из барритона в глубокий бас.       Подкрадывающийся со спины, залезающий длинными руками, острыми ногтями прямо в черепную коробку моего сознания. Я чувствовал эти руки, закрывающие области моего сознания, ещё во сне. Но каждый раз забывал эти сны. Я помню о Чонине. О том, как он любит курочку карри, рамён. Его дядя Джинён живёт в деревушке, и Сан уже стёр ему память. Помню последнее сообщение Чонина — «я уже так заебался». И помнить буду вечно. Как бы не давила вся голова на мозжечок, не сжималась изнутри, не прокручивалась мясорубкой до желе, я не забуду о Сонхва. И не забуду о том, кем ты меня сделал.        — Нет, — не отвожу я взгляда. Глаза начинают чесаться. У Сонхва грудная клетка так и застывает.       В голову возвращаются те же ощущения. Опять эта головная боль, похожая на мигрень. Шатаюсь прямо на стуле, жажда просыхает язык. Я смотрю на Сана, и мне хочется отвести взгляд. Но я вспоминаю каждое слово. От начала, и до конца. И меня не покидает вопрос, кто всё-таки женится и на ком. Как действительно обращаются в вампиров?        — Баста! — хлопает в ладони Сонхва. Головная боль ударяет выстрелом, и я всё-таки роняю голову в руки. — Сан… — легонько Сонхва подбивает в предплечье Сана. — Как ты? — встряхивает, застывшего Сана, который так и не откликается. — Сан! — даже мне интересно, поднимаю лицо, выглядывая из-за локтя.        — Ой… — поворачивает голову Чхве. — А ты тут давно? Сонхва. — тут же он обращает внимание на меня, и подпрыгивает на стуле. — Уён! Чёрт… Почему ты не спишь?        — Сан? — выпрямляюсь я. — Ты чего? — его обычно уверенный орлинный взгляд теряется, мутится.        — Сонхва, я понимаю, ты будешь ругаться, но это очень серьёзно. Не говори об этом, — ну, конечно, разговор он забыл, а игнорировать меня — нет! Так тяжело ещё придыхает, отводит глаза, как провинившийся.        — Сан… — и вот, наконец-то за целый час разговора и издевательств надо мной, мы с Сонхва находим точку соприкосновения в понимающих переглядываниях. Отпиваю уже остывший чай, лишь бы поумерить импульсы головной боли. Я увидел гамму эмоций на лице вампира. Тот моргает так неподдельно, будто делает это впервые. Уверен, могли бы вампиры потеть, вся его шея была бы мокрой от волнения. Ещё одно преимущество перед людьми. — Ты правда ничего не помнишь?        — Нет, — непонимающе мотает головой Чхве. И после ответа, рта у вампира за рукой не видно. Поэтому, Сан понимает по взгляду всё. — Чёрт… Ты уже знаешь?        — Ага, — сказать это мне удалось с трудом, будто что-то под дых подбивало. И наконец, Сан смотрит на меня дольше, чем за всё застолье. Оглядываюсь на Сонхва — теперь, всё внимание на мне. Наконец-то, я могу говорить, потому что Сонхва будто язык проглотил и застыл в статуе ужаса. — Я прервал ваш разговор с Сонхва, видимо, обо мне. Ты пытался стереть мне память об этом разговоре. Но ты забыл его сам. И у меня опять, блять, голова болит.        — Его зрачки покраснели, когда ты… Когда… — дополняет Сонхва. И его чёткая, чистая речь опорочилась заиканиями. Билось бы сердце — уверен, не слышал бы ничего, кроме него.        — Серьёзно?! — до меня только сейчас дошёл смысл слов. — У меня глаза красные?! А я могу на себя в зеркале посмотреть? Я вообще отражаюсь? - тени сомнения крадутся ко мне, действительно, я же того не знаю. - Очень хочу это увидеть! — от громкого возгласа, снова в голове отдаётся ударом. — Сан… Дай мне, пожалуйста, что-то для головы. — не заметил, как дно чашки превратилось в коричневый пустой круг.       Сан, не медля, встаёт к раковине, и под звуки воды, наполняет новую кружку. Тут же и ставит передо мной почти опустевший блистер с белыми таблетками обезболивающего — руки у него нескрываемо дрожат. Я даже не помню, что весь этот блистер всё это время уходил в меня. Но понимаю это, когда на язык попадает знакомый горький вкус. Сонхва успокаивается. И снова, как ни в чём не бывало — его фарфоровое лицо становится безэмоциональным, как у куклы. В глазах не выдаёт ни единого удивления, лишь говорит, наконец, позволяя услышать свой голос без речи в руку:        — Его способность — отзеркаливать любую сверхспособность. Буквально, щит, зеркало. Я увидел его алые глаза, Сан. Ты пытался стереть ему память, в итоге, ты стёр память самому себе. Я пытался прочитать его мысли, но концентрируясь на Уёне, я слышу лишь тебя и себя. И это точно не непрогляд. Ты обратил его в вампира, хотя ты ничего для этого не сделал. Сначала это разозлило меня, ведь такого быть не может. — Сонхва обращается ко мне. — Уён, чтобы стать вампиром, недостаточно всего лишь укусить тело, а потом облизать рану. Этот процесс гораздо более долгий, и он длится не один день. В целях безопасности, я не буду описывать реальный процесс становления человека вампиром, поскольку это главный запрет вампира королевской династии. Я проверил Сана, он не делал этого с тобой, он всего лишь укусил тебя по твоей просьбе. А ты стал вампиром в течение следующих двух дней, что уже исключает даже возможность этого процесса. Да, ты спал почти неделю, но это лишь потому что твой организм принимал нововведения, всё-таки, это инородные тела. Организм пытался умереть, но мозг не давал — в таком ты и остался состоянии. Твоя кожа теперь бледная, тебе чужд голод, холод, естественное людям желание сна, тепла. У тебя постоянно болит голова лишь потому что твой организм привыкает к новой способности. Мы питаемся кровью людей каждое полнолуние именно таким способом, как делает Сан — прокусываем сонную артерию. Однако, люди должны умирать после этого от малокровия, но они никогда не превращаются в вампира. Конечно, легко облизать шею, даже невозможно, чтобы слюна не попала в кровь — так бы вампиры плодились почкованием. Но нас не так много, Уён, нас очень мало в Корее. Ты прав, у нас есть гарем, где вампиры питаются людьми. — я киваю каждому слову. — Таких, как ты, называют кровавым молоком. — встаёт Сонхва из-за стола. — Обращённые, рождённые людьми вампиры. Называли бы, прошёл бы ты весь этот процесс дольше. И поэтому, ты не можешь попасть в гарем первое время. По-крайней мере, пока не будешь перевоплощаться. — мне ударяют под нос эти слова, и я выпрямляюсь.        — Перевоплощаться? — Сонхва без каких-то эмоций глядит на меня. — В кого? И сколько длится это первое время?        — Уён… Иди, отдохни, лучше, — вздыхает Сан. Я мотаю головой. Он же с оспаривающим выражением лица кивает. — Твоё человеческое тело ещё слишком юно для принятия таких изменений.        — Я слишком много отдыхал, хватит уже! Мне нужно в гарем! — теперь, я отчетливо слышу дождь, тарабанящий по окну.        — Ради тебя же, Уён… — обычно так люди смотрят, когда упрашивать их бесполезно. Сонхва твёрдо указывает головой на дверь. И я приспускаю ресницы. — Мы не знаем, как работает твой организм, да и быть тут нам нельзя. Благо, у Сана есть эта съёмная квартира, чтобы он мог сбегать сюда, но у него долго не получится тебя скрывать. Пока всё спокойно, ты должен быть тут. Изредка я буду навещать тебя, следить за тобой. Если ты появишься в гареме в такой период, к тебе возникнут вопросы. И поверь мне, ответами ты их не удовлетворишь.        — Блять, я вам что, подопытный кролик? — глаза начинают болеть и чесаться. — Я хочу наружу! Хочу увидеться с Чонином!        — С Чонином всё хорошо, он живой и здоровый, с ним обходятся лучше, чем с остальными рабами, — в полуобороте отвечает он мне. — А теперь, будь добр, лучше иди к себе, ничего нового ты сейчас не узнаешь. Правда. — я презрительно озираюсь на него. Но отлегает за Чонина. Что если, это было сказано, чтобы я отстал? — Нет, Уён, Чонин в полной безопасности. Я верю, ты сможешь попасть в гарем. Но не сейчас. Точно не сейчас. — Хоть я и не верю ему до конца. — Пожалуйста, иди.       Кидаю на Сана грозный взгляд. Вспышка боли, и я захлопываю дверь за собой. И с чего они взяли, что я не буду их подслушивать? Ладно-ладно, отойду подальше в этот узкий коридор между стенкой и туалетом с ванной. Прислоняюсь к двери — в коридоре еще темнее, и за дверью с мутными стёклами их слышно хуже. И всё же:        — Сан, я не хочу драматизировать, но всё сводится к тому, что Уён никогда и не был обычным человеком. И знаешь, Сан, его способность, прямо как у…        — Нет.        — Что «нет»? Ты можешь лгать себе сколько хочешь, но это факт. У неё была та же способность. Люди с обычными душами не становятся вампирами так быстро. Всё сходится. — душами? То есть, у меня необычная душа? Если верить слухам про меня, у меня самая грязная и грешная душа — да такая, что даже дьявол не возьмёт. Здорово об этом думать, гордо распрямляю спину. Хотя, глаза до сих щекочутся изнутри. — И почему именно сейчас?! Когда Хан женится на Йеджи, а королева приказывает готовить весь гарем к женитьбе. — так вот, кто свадьбу играет. — Сан, как твоё отсутствие до сих пор осталось незамеченным?        — Сонхва, я не знаю. Я — правая рука повелителя, я так или иначе, должен буду исчезнуть отсюда, — так он ещё и с такими привилегиями? — А я вот так отвратительно подвожу его. И с Уёном я тысячу раз пожалел, что сделал это. — так почему меня не могут запереть где-то в гареме?! Я притворюсь обыкновенным человеком! Ну, да, всего лишь могу отражать любую атаку на меня — так же и веселее! Пускай все будут думать через десять лет, почему я выгляжу всё также.        — Так не работает, Уён, и хватит подслушивать, — я закатываю глаза, когда Сонхва повышает голос.       Закатываю глаза. Он вообще мыслей моих слышать не должен, это нарушение моих личных границ! Скрестив руки, я открываю дверь позади себя. Туалет, ошибся. Прохожу в дверь правее. Стиральная машина, ванна, зеркало прямо на шкафчике над раковиной. Не чувствую нужды включать свет по началу. Выхожу к зеркалу. Я вижу себя в отражении. Поднимаю брови. Всё таки, дергаю за лампочку у зеркала. Я так давно не видел самого себя.       И я шарахаюсь. Это даже ненормально, что я такой бледный. Учителя называли меня загорелым мальчиком, да и одноклассники иногда подтрунивали. Это была моя фишка! Тру глаза — нет, это всё ещё я. Губы синие, глаза впалые. Пытаюсь разглядеть в глазах хотя бы намёк на красный пигмент. Я не вижу. Нет ни мешков, ни покраснений. Можно сказать, что я подхожу под идеал корейской красоты. Дотрагиваюсь до волос — они тысячу раз должны были засалиться. Но чёлка лишь выросла, и волосы стали более гладкими. Замечаю, что я всё это время не в своей одежде. Таких домашних штанов у меня нет, а чёрную атласную рубаху я как раз хотел прикупить. Щёк не чувствую — кожа будто стала тоньше, и вся вода ушла.       Я — вампир. Мне теперь нельзя будет увидеть ни одну из своих сестрёнок. Там, где должно биться сердце, начинает болеть. Я не увижу, как Сурён взрослеет, как девушка, и начинает влюбляться в мальчиков старше себя. И не увижу, как Соён только мечтает о том, как пойти из средней в старшую школу и стать взрослой. Жаль, но Марин тоже сделает первые шаги без меня.       Ручка двери щёлкает. Выглядываю из ванной. И не вижу Сонхва, лишь Сан загораживает собой кухню. Я перехожу через порог, и Сан молчаливо обводит меня взглядом, согнув палец под нижней губой. Не слышу ни дождя, ни присутствие Сонхва.        — Ты стёр всем память обо мне? — это всё, что волнует меня сейчас.        — Да.       Обо мне больше никто не вспомнит и не заговорит. Это единственный минус моего пропадения — земля продолжит вращаться. Может, и к лучшему. У мамы исчезнет один голодный рот, и у неё будут только три умницы, и ни одного сына-раздолбая, который ещё и дома не ночует. Всё будет идеально — три дочери, и нет одного темного пятна под названием «старший сын». Сурён быстро повзрослеет, став одной старшей дочерью. Соён так и не узнает, как круто, когда старший брат может заступиться за неё и подраться с каждым. А Марин по всем канонам проживёт всю свою осознанную жизнь без меня. Мечта отца о сыне так и останется неисполненной. А с комнатой моей, интересно, что сделают? У них же возникнут вопросы к моим вещам. Интересно, у всей страны после визита Сана эффект Манделы от внезапно появившейся жилой комнаты в квартире с чужими вещами?        — Благими намерениями, Уён, — Сан словно читает мои мысли. — Я даже не понимаю, что ты чувствуешь сейчас. И я постараюсь сделать всё возможное, чтобы тебе было лучше. Я что-то могу сейчас для тебя сделать?       Моему пропаду не отдадут ни единого голоса, и никто даже не позаботится вспомнить обо мне. Жаль, но не будет драмы — никто не прибежит к моему дому, не будет делать грустные слайдшоу обо мне с неудачными фотографиями, и школа не устроит сегодня, или когда я там пропал, траурный день. Все не начнут ценить свою жизнь и своих близких в траурную неделю, и не начнут жить обычной жизнью, когда моё фото с чёрной лентой и в рамке с цветами снимут со сцены школы. Они не пожалеют о своих словах и слухах про меня. Даже когда Минхо пропал, хоть какие-то разговоры были слышны. И даже по моим незнакомым пропавшим ровесникам снимали конспирологические видео.       Стоп.        — Тогда, почему есть люди, которых всё равно ищут? — Сан открывает рот, чтобы ответить, но я по своей глупости его перебиваю. — Почему ты о Минхо никому память не стёр? — Сан изумлённо опирается спиной о стену. Так и читается — «и его ты знаешь?». Судя по вздоху, он даже спрашивать вслух не будет.        — Потому что он пропал до того, как попал в гарем. И его туда притащил не я.

ХАН

       — Матушка, — высокие потолки, округляющиеся в купола сужаются до размера давящего на меня тюрбана. — Но-о… — шипящее пламя свечи отражается в передних клыках и в лёгкой улыбке. — Я не могу.        — Как это так не можешь, Хан? — я знал, что она не примет мой ответ. Ищу в глазах Феликса лишь намёк на поддержку, но здесь слишком темно. — Ты можешь всё, Джисон. Хан Джисон — член королевской династии вампиров. Ты слишком юн, и жизнь твоя равна человеческим годам. Хоть у нас и не равно человеческое совершеннолетие абсолютно ничему, и их юность не совершенна относительно нас. — я смотрю на то, где знал бы точно о чувствах ко мне — в ледяные глаза Ёндже. Та напрягает шею так, что линия её голосовых связок становится острее вместе с кадыком. — Но тебе пора принимать выбор о долговечности своего возраста. Каким ты хочешь застыть в веках? Быть вовеки золотого образа юнцом или стать мудрецом, что принял в начале своей жизни верное решение? А пока ты всего лишь… Дитё. — я не могу ни слова сказать, ни встать, могу всего лишь предстать перед ней на коленях, опустив глаза. — Чистокровное дитя, рождённое любовью тех же двух, упокой их душу, урождённых вампиров. Твоя задача — продолжить наш род, и увековечить имена своих родителей в своих потомках. — это давит на меня. Пытаюсь глядеть во все углы, где только глаз моих не было. И нигде нет Чеён — она стоит за дверью. — Хваны — знатный, золотой род вампиров. — и судя по полушёпоту, вряд ли Чеён слышит, как меня опять пытаются задавить снизу-вверх. — Неспроста ли Йеджи на услужении у Феликса, члена нашей семьи. И так это важно, как равен нам Хёнджин, и их семейная постоянная инвестиция в поддержку вампиров, и нашего гарема. — но меня интересует тот, кто на службе у Хёнджина.        — Тё… — было бы грубо посреди разговора назвать её тётушкой. — Матушка, ну, почему же я? Ваше решение… — нельзя замолкать, иначе проиграю. Можно сделать паузу, короткую, но только не сейчас, иначе мне задушат горло не моей правдой. — Едва ли, кажется мне поспешным. Я всего лишь недавно приехал к вам, так или иначе. — госпожа мудро склоняет голову, выслушивая меня. — Хоть и не могу я вам перечить, но мой возраст и юность не позволяют мне вступать в брак. Я не чувствую, что я готов к этому сейчас. Разве ли Ханна не могла бы удовлетворить Вашу просьбу?        — Просьбу? — изумрудные серьги с мочек её ушей вскакивают, как она дёргает головой. Я кусаю губы, пальцы дёргаются к ладони. — Хан, это не моя прихоть — это важнейшая традиция в королевстве вампиров. Наш род должен отныне быть чист, и увековечен лишь среди вампиров. Твои родители — мудрейшие существа, и покуда есть угроза для нас в виде… — начинает болеть спина, и стреляет в уши. — Того-Кого-Нельзя-Называть… Мы должны думать лишь о том, кто может продолжить существовать на нашей планете вопреки людским страхам. — я никогда не уходил из этих покоев со своей правотой. И никогда не возвращался к себе признанным и выслушанным. — Пусть будут рождаться вампиры от вампиров, покуда Йеджи может оплодотворить следующего наследника на трон. — я смущённо опускаю нос. Мне не получится это сделать, и я это знаю. И если меня склоняют к тому, что я не могу сделать, значит, я ошибка рода.        — Но… Р-разве ли я дозрел, госпожа? Я-Я еле-еле с путей сошёл во дворец, к чему такая спешка? — пытаюсь унять дрожь в руках, поглаживая свои же пальцы.        — Я не тороплю тебя с решением, — кажется, что-то отлегает в горле. Но глядя снова на её синие длинные волосы в лунном свете, я знаю, что она так не заговорит. — Подумай об этом, сынок. Мама бы гордилась тобой. — подрагивают мои локти. — Не забывай, что ты не один в этом дворце. Хваны — вампиры не золотого рода, так платяного. И за тёплый кров такова твоя благодарность.       Тишина. Прекращают гореть даже свечи. Не зря мне снились кошмары во дворце. Я не чувствовал себя защищённым, и ждал подвоха отовсюду. Во время вскармливания меня не покидало чувство, что где-то бродит недосказанность, беззащитность. Во тьме передо мной только тётя Ёндже и Феликс, что распластался у ног госпожи. Пол постепенно уходит из-под моих ног. Неужели, Феликс промолчит? Ёндже сидит, раскинув раки на троне. Синие волосы собраны в пучок, закрытый огромной короной. Королева не сводит с меня взгляда. Приподнимаю голову:        — Имеет ли моё решение значение, госпожа? — я намеренно выгонял Йеджи, чтобы побыть с Минхо. О том, что Йеджи встречала меня танцем, я узнал лишь тогда, когда выбрал Минхо, и она ушла. И даже когда мы были с Минхо, она намеренно вызвала меня к госпоже без особой надобности. — Я-Я благодарен вам за дворец… Но… — смотри ей твёрдо в глаза!       Мои глаза непослушно бегают, руки тянутся к затылку, к пальцам, к ушам. Набираю побольше воздуха в лёгкие. Я не верю, что они пытаются сделать это со мной. Сейчас, я обязан предстать во тьме перед королевой, оспорить решение, сейчас…        — Но это лучшее решение, что ты сможешь принять во имя нашей династии, — четко проговаривает она, схватившись за рукояти трона. Не сводит с меня взгляда, держится уверенно.       Королева ниже меня, а на каблуках — со мной ростом. Но сейчас она кажется просто огромным препятствием, раздавливающим меня своим крупным синим бархатным пышным платьем с крупной узорчатой вышивкой. Сухость стекает вниз по языку. Мало света. Одна единственная свеча потухла совсем недавно. И я остался заперт во тьме — я не знаю, что в тёмном углу позади Ёндже, но тени сгущаются. Жидкой тьмой ползут вверх. И разлетаются, как летучие мыши. Чёрт. Жмурюсь. Слух прорезает белый шум. Я ничего не вижу — боюсь оборачиваться, опасаюсь приглядываться в эту темноту. Точно. Чан! Знает ли он об этом?        — Нам стоит дождаться р-решения повелителя, — верхние веки госпожи чуть приподнялись. Мой воротник начинает щекотать меня, а ком в горле перекрывает воздух. Только и получается сказать. — С вашего позволения, госпожа. — сделать реверанс, шаг назад.        — Хорошенько подумай, Джисон, — и удалиться из покоев, снова не оставив за собой последнее слово.

МИНХО

      Даже не выходя из покоев, я бы сказал, что сейчас все в гареме активно шуршат и обсуждают. Но Хёнджин любит зрелище. Любит убивать котят и хомячков на глазах у их хозяев. Хёнджин любит стоять на этом чёртовом балконе, и смотреть на всех свысока. И почему-то Хёнджин совсем не думает, чего хочу я. Вместо того, чтобы думать о себе, большую часть мыслей забирает себе он. И он своего добивается. Я стыдливо поглядываю на дверь Чонина.        — Не думал, что слухи распространятся та-ак быстро, — гарем жужжит. И все почему-то смотрят и на меня. Теперь понимаю Чонина — центр внимания не моё место.        — Слухи об избиении Чонина? — слетает с моего языка прежде, чем я успеваю это осознать. Я никогда не говорил бы те слова, за которые бы не ответил. Прижимаюсь всем корпусом к балкончику.        — О женитьбе Хана и Йеджи, — но козырями Хёнджин всегда бьёт больнее. Я всё равно даже думать не буду о своих чувствах.       Рабыни и рабы стоя кучкуются около Сынмина, будто бы возле какой-то известной личности. И иногда — Сынмин твёрдо поднимает голову, и смотрит на меня так, что я просто мечтаю исчезнуть с этого места. Не сомневаюсь, что они говорят обо всём сразу. Краем глаза замечаю, как и красная голова Хёнджина повёрнута на меня. Хоть в гареме и всегда ночью горит свет, а днями шторы плотно закрыты, сейчас я чувствую, как сгущается тьма со всех углов. Как с женской стороны гарема улыбок становится всё меньше, а под нами, от парней, уже давно не слышно смеха. Умершие товарищи со свечением луны напоминают каждому из них, что они следующие.        — И что ты скажешь насчёт женитьбы моей сестры? — под настойчивым взглядом Хёнджина, я чувствую, как деревяная балюстрада впивается мне в руку до покраснений.        — Мои поздравления? — я никогда не улыбаюсь, когда я счастлив. Только от нервов, и только защищаясь. И Хёнджин даже это знает. — А что ты скажешь насчёт Чонина?        — Так ему и надо, — натыкаюсь взглядом на Сонхва в дверях — иногда кажется, что он смотрит исключительно на меня и в осуждающем оттенке. И так кажется каждому. — Возомнил себя жертвой, одна выходка дешевле другой! Ха! — фыркает так неправдоподобно. — Упал, разбил личико, ой-ой-ой. — кружится на месте Хёнджин, меняя тональность в голосе в каждом слове. Насмешливо отбрыкивается от темы, махнув рукой. — Дракула, с ним не соскучишься.       Я уже просто сдаюсь. Какой толк, если мы оба знаем, что это ложь? Уже подмышки упираются в балюстраду. Фыркаю, отведя взгляд к балконам напротив. Всегда пусты для девушек, и лишь изредка в них и появлялась дама. И ненадолго — вновь исчезала, пополняла коллекцию черепов Йеджи. Скрепляю руки в замок — теперь, Йеджи и меня будет видеть, как соперника, того мне совсем не хватало. Я поднимаю голову к люстре. Неужели, так пройдёт и завтрашний день? Я опять буду по правой руке от Хёнджина стоять целыми днями, претерпевать его хвастовство, носить ему завтрак, обед и ужин, одежду, и водить в хамам. И пусть раньше мне и не было смысла жаловаться, сейчас я понимаю — я застрял в своём теле. Не мне принадлежит моя жизнь — она принадлежала матери и её переменам настроения. Она принадлежала наркобаронам, что пытались выжать из меня максимум денег и труда. Моя жизнь стоила кофейный стаканчик, и чужие монетки по сто сорок семь вон в день. Да даже сейчас — я стою не сам по себе, я стою возле Хёнджина, и от его настроения зависит мой день. Стоит ли мне выпрашивать милости? Мне надо себя вести хорошо, даже если моя же кровь мне после смерти тоже принадлежать не будет?       Оглянувшись на дверь Чонина, мне хочется верить, что хоть он вернёт себе свою жизнь.        — Ладно, — Хёнджин уже понимает, что из меня большего не выпытает. — Сходи на кухню, поесть принеси из того, что накроют — хочу поесть пораньше, чем сосуды. А потом я хочу отправиться в баню. — след от его клыков жгучим холодом отзывается в шее.        — Ага, — прикрываю глаза, закатив их.       Я спешу покинуть не только этаж, но и гарем, потому что летящие в спину «Хан же Минхо выбрал… А что теперь с ним будет?» слышать просто утомляет. Вечное жужжание, что я даже вообразить не могу себе, как же Сонхва это переживает постоянно. Я прохожу в нескольких метрах от парней, но чувствую, как все они меня разом решили удушить. Минув дверь, я вздыхаю с облегчением. Свечи в канделябрах потрескивают в тишине, пока за окном и деревца во тьме не видно. Приятный ветерок от высоких потолков и широких потолков обнял меня после оранжевой духоты гарема. Даже в своих покоях мне не поймать ту тишину, как здесь.       Резко поворачиваю корпус вправо. Чан спешит, почти бежит в гарем, широко разваливая ноги. Голову опускаю быстрее, чем разглядываю стражу возле него — застываю у дверей на месте. Судя по спешному топоту, чем-то он явно недоволен.        — Повелитель, — делаю поклон. Остаюсь проигнорирован. Ветром, через меня, он стремится со стражниками и с Чхве Саном.        — Дорогу-у-у! — громко объявляет один из стражников, явно перекрикнув меня. — Повелитель Бан Чан!       Выжидает паузу, а затем, открывается дверь. Они минуют мимо меня. И только тогда я улыбаюсь. Хотя, в грудной клетке начинает колотиться. Цель его прихода однозначна, не требует пояснений. Но как это повлияет на Хёнджина? Справедливо — мысли не контролируются, лишь проплывают, и уплывают. Кроме слова «справедливо» — оно крутится в моей голове весь путь до кухни. Поворачиваю за угол. Слышу за собой цоканье знакомых каблучков.       Чувствую у себя на рту руку. Острые ногти случайно царапают мне кожу над губой. Сердце подскакивает. Меня затаскивают прямо в кладовку, не доходя до кухни. Я чувствую знакомый запах ежевики. Заталкивают в тёмное помещение так быстро, толкают моим телом шкаф со склянками. Я еле успеваю среагировать. Банки начинают шататься, звенеть, надеюсь, не разобьётся ничего. Отбегаю уже внутри, ближе к корзинам, в угол от двери. Тут всегда темно, поэтому глаза быстро привыкают к тьме.       «Чтобы продолжить быть с тобой, мне нужно связать с тобой всю свою жизнь. Готов ли я? Нет, Минхо» — громко, словно нарочито официальным басом, зачитывал мне Хёнджин, тут же глядя на мою реакцию.        — Чеён, ты совсем с ума сошла? — слышу голос Хана, тут же выпрямляюсь и кланяюсь. До сих пор больно в сердце. — Привести его не означает красть посреди пути! — смотрю в ноги.        — А как ещё приводить на тайные встречи? — шипит она полушёпотом. Я поглядываю в левую сторону. Хотел бы расслабиться, прилечь к стене, но не понимаю совсем ничего. — Ладно, я на шухере! — выходит Чеён из кладовки.        — Прости, если напугал, я… — приближается ко мне Джисон. Закрываю глаза, и совсем ничего не понимаю — пытаюсь отвлечься в запахе сырой картошки, и куче прочих овощей. Мне уже нечего терять. — Всё так странно. — вижу у себя под носом плечо Хана, но выше голову не подниму. — В общем… Я не хочу разговаривать с тобой в присутствии Хёнджина, потому что очевидно он не даёт тебе свободы. Я хочу знать то, что ты хочешь сказать, а не то, что он хочет услышать. — внутри тревога ложится на самое дно от его слов. — Во-первых… Это он с тобой сделал? — я вздрагиваю от прикосновения к моей шее, даже охаю. Чёрт. Кусаю щёки изнутри. — Прости. Но это правда важно. — его пальцы переползают к моему подбородку, и поднимают его к своему лицу. — Только ответь мне в глаза.        — Я в порядке, — глядя в его глаза, весь дар речи теряется. Он не отпускает моё лицо, и сердце громыхает изнутри. В темноте ничего не вижу, а его вижу. Но мне нельзя себя обманывать. — Я всего лишь поранился, это не…        — Клыками об твою шею? — мягко поглаживает Джисон мою шею с противоположной стороны от укуса. Он звучит гораздо решительнее, чем обычно. Прикусываю язык. И будет ли дальше толк, если я прикрываю насильника? — И зачем ты мне врёшь, если я хочу тебя спасти?        — Господин, но… — Хан мотает головой, и расстояние между нашими лицами вот-вот приравняется к нулю. — Но-Но это Ваша воля. — и с каждым его дыханием, я хочу верить, что это была ложь. Джисон замирает. — Вы самолично от меня отказались, господин. Что уж я могу сказать? Я полностью принимаю и уважаю Вашу волю. Моя обязанность делать Вас счастливым. И если Вас осчастливит мой уход, стало быть, я уйду.        — Нет! — почти кричит, но громким шёпотом восклицает Хан. Мы слышим топот за стеной. Хёнджин будет искать меня, но я нагибаюсь к груди Хана всем корпусом, будто бы случайно. — И во-вторых… Я бы отказался от того, что меня вынуждают делать. — он продолжает шептать мне прямо в лицо. — Но я не откажусь от тебя, ни за что. — тепло его шёпота греет мне лицо.        — Почему я? В Ваш… В твоём распоряжении весь гарем, у нас была всего одна ночь, и ты можешь перепробовать со всеми. Скоро ты поженишься, — он агрессивно мотает головой. И вздохнув, он обволакивает руками мои плечи. Я растерянно обмякаю у стены. — Есть варианты попроще.        — Я не откажусь от тебя, — повторяет он шёпотом мне в шею. — И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы отказаться от этой помолвки. — я бы хотел прижаться к нему со всей силы, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Потому что я тоже от него не откажусь.        — Нам нельзя… Видеться, — шепчу я над его макушкой, и он поднимает голову.        — Мы и не будем, — поглаживает он моё лицо. — Для них. — прижимается к моей груди, потянувшись к моим губам. — Мы что-нибудь придумаем, Минхо.       Я гляжу прямо в его большие глаза, что так наивно пытаются найти выход. И я тоже хочу наивно верить. Пусть хоть не мне жизнь будет принадлежать — пусть хотя бы теперь ею будет распоряжаться он. Внутри будто тепло течёт мёд, я словно греюсь изнутри. Я закрываю глаза, и притягиваюсь к нему снова.        — Шухер! — шипит Чеён, не дав нашим губам соприкоснуться. В костях грудной клетки щекочется, но реальность не даёт о себе забыть. Джисон же не спешит меня отпускать. Её макушка выглядывает из-за дверей, сразу указывая мне на выход. — Минхо, иди куда шёл, мы выйдем после тебя.