Путь

      — Леди де Гиз, вы обворожительны, как никогда, — Ричард делает церемонный поклон и улыбается краешком губ, глядя прямо ей в глаза.       Эмма учтиво кивает, пряча ответную улыбку. Книксен выходит легко и изящно, даже лучше, чем на многочисленных репетициях перед зеркалом.       Тысячи огней освещают огромный зал, и от этого света, звуков оркестра, запахов свежих цветов и разнообразных блюд слегка кружится голова. Но больше — от того, что она снова здесь. Дома. Наконец-то.       Король, стоя под руку с Викторией, одетой в ослепительно-белый костюм, обменивается приветственными фразами с родителями Эммы, и это невыносимо скучно. Зато она успевает хорошо разглядеть и новую королеву и её сына, о котором так нелестно писал Адам. На вид паренек даже младше, чем она. Худой, черноволосый, с острыми скулами и цепким взглядом затаившегося зверька. Рядом с ним Ричард, выросший и возмужавший за год, что они не виделись, выглядит удивительно по-королевски. Прямой спокойный взгляд, плавные, уже почти царственные движения, идеальная осанка. Разве что в уголках глаз всё ещё проскакивают хорошо знакомые смешинки, не давая лицу превратиться в застывшую аристократическую маску, которая еще непременно прирастет к ним всем. Быть может, ко всем кроме Адама. Эмма скользит взглядом по залу, пытаясь найти Хьюза, и замечает взлохмаченную макушку у дальнего стола. Как же жаль, что она вернулась только сегодня утром и еще не успела пообщаться с ребятами в нормальной обстановке. Может, завтра?       Дежурный обмен любезностями заканчивается, появляется мальчик-паж и ведет их к столу. Закрытый благотворительный вечер для аристократии объявляют открытым.

***

      — Господи, Адам! Ты отдавил мне все ноги! — Эмма цедит это сквозь зубы, так, чтоб не услышали другие пары, кружащиеся по залу, — Ты что, прогуливал вообще все уроки сеньора Переса?       — Через один, — парень хмыкает, совершенно не смутившись, и Эмма еле успевает уклониться в изящном па от очередного посягательства на её новые туфельки. — Не ворчи, Ниндзя, — он широко улыбается и неожиданно ловко закручивает её в пируэте. Платье развевается и кружится вокруг тонкой фигурки, и неожиданно Эмма понимает: вот оно. Она доросла до балов и шикарных приемов, о которых так мечтала, будучи маленькой девочкой. Танцует наравне с этими невероятными светскими дамами, официанты предлагают ей шампанское, а трое незнакомых кавалеров десять минут назад устроили шутливую перепалку за право пригласить её на танец. И лишь появление Адама, с грацией медведя растолкавшего благородных мужей, спасло её от этой неловкости. Хотя, чего таить, неловкость была волнующе-приятной, но старому другу она сейчас была рада больше, чем всем балам и кавалерам мира.       Музыка на мгновение замирает, чтобы смениться новой мелодией, и Хьюз склоняет голову в приличествующем высшему свету жесте благодарности за танец. Не понятно как, но это удаётся ему сделать одновременно и с церемонным почтением и такой насмешкой в глазах, что действие кажется будто вырезанным из гротескной комедии. Эмма еле сдерживается, чтоб не расхохотаться и приседает в чуть небрежном реверансе.       — Через сорок минут у льва, — напоследок подмигивает Адам и растворяется в толпе, не давая ей опомниться.       — Позволите вас пригласить, миледи? — перед ней мгновенно появляется новый партнер по танцу, и Эмма машинально кивает, подавая руку, и стараясь не выдать восторженную радость.       «У льва» — это их с Адамом и Ричем кодовое место. Когда-то у скульптуры рычащего царя зверей, установленной перед незаметной служебной лестницей, начинались все их детские шалости. Мраморного зверя, покрывшегося трещинами за долгие годы службы, демонтировали задолго до её отъезда во Францию, но прижившееся условное обозначение не только места, но и действия, осталось.       Скользя в быстром танце по залу, она то и дело поглядывает на внушительные напольные часы, мерно раскачивающие позолоченный маятник. Как бы так исчезнуть, не привлекая внимание дражайших родителей…

***

      — Ну вы и копуши! — Адам сидит на ступенях лестницы, но при приближении Ричарда с Эммой быстро поднимается и внимательно сканирует взглядом коридор за их спинами.       — Сам бы попробовал удрать с приема, на котором с тобой хочет пообщаться каждый чертов гость, — огрызается Рич. Эмма подходит последней, почти подбегает. Тонкие каблучки слишком громко выстукивали по переходам дворца, поэтому она сняла туфли и несет их в руке. Шершавый прохладный пол приятно касается ступней, и так она чувствует себя даже увереннее, устойчивее. Лишь бы об этом не узнала мать.       — Ладно, идём. — Адам машет рукой и первым поднимается по ступеням, Ричард пропускает Эмму вперёд и, оглянувшись, замыкает шествие.       Узкая темная лестница упирается в массивную железную дверь. Перед ней нет никакой площадки, поэтому все трое стоят друг за другом на ступенях в пыльной тесноте.       — Ну что? — нетерпеливо шепчет принц прямо над ухом Эммы и от этого по её спине и шее почему-то бегут мурашки. Она чувствует лопатками его тело за собой и это неожиданно неловко. Наверное, она просто успела отвыкнуть от мальчишек за год в пансионе. Как же всё-таки хорошо, что туда не придется возвращаться…       — Они опять сменили замки! — Хьюз чертыхается и выуживает из кармана пиджака длинный кривой гвоздь. Эмма замечает слабый металлический блеск, и Адам наклоняется к самой замочной скважине.       Сзади слышится смешок Ричарда:       — Засекать?       — Отстань, — Адам продолжает что-то ковырять в замке, без видимого успеха.       — О чём вы? — Эмма оборачивается к принцу и почти утыкается носом в его подбородок. С ума сойти, как он, оказывается, вырос! А ведь стоит на ступеньку ниже неё.       — У нашего варвара новое хобби, — шепот Рича становится насмешливо-заговорщицким, — Он, видишь ли, вскрывает замки на скорость.       — Вместо уроков танцев, я полагаю? — фыркает Эмма, и как раз в этот момент в замке что-то оглушительно щелкает.       — Прошу, — Адам самодовольно улыбается, распахивая дверь, первым выходит на крышу, — А вообще, — оборачивается к друзьям, — Даже дураку понятно, что уметь открывать любые двери — полезнее, чем танцевать.       Эмма хочет поспорить, но вместе с потоком свежего воздуха, на нее обрушивается огромное ночное небо и слова застревают в горле. Тысячи звёзд в чернильной синеве перемигиваются далеким холодным светом, очерчивая силуэты башенок дворца и долговязые фигуры Рича с Адамом.       — Пойдем, — принц касается её локтя и увлекает в сторону, — Здесь нас могут заметить снизу. Забыла уже?       — Нет, конечно, — она торопливо идет за парнями, ругая себя за то, что действительно ведь забыла.       Посреди широкой плоской крыши возвышается башня, острым шпилем уходящая ввысь. Она составляет часть вычурной архитектурной композиции — по углам здания расположены четыре башенки поменьше, смотрящие ровно по сторонам света. У каждой из них есть своё название, но центральную принято звать просто «Башня».       Они сворачивают за её угол и, оказавшись с подветренной стороны, останавливаются.       — Ну, всё. Теперь нас не найдут. — Адам победно стаскивает ненавистный пиджак и возится с ним, пытаясь что-то вытащить из внутреннего кармана.       — Знать бы еще, хорошо это или плохо… — Ричард задумчиво проводит рукой по растрепавшимся волосам и вдруг оборачивается к притихшей Эмме, неожиданно почувствовавшей себя неловко и скованно рядом с друзьями. Кажется, будто что-то между ними неуловимо изменилось за время её отсутствия. Но вот что?       — Смотри, вроде, год назад его еще не было, — принц делает пару шагов в сторону, и она только сейчас замечает какой-то бесформенный вертикальный предмет накрытый мешковиной. Рич стаскивает ткань и под ней оказывается блестящий черный телескоп, довольно внушительных размеров.       — Ух ты! Подготовился к звездопаду?       О том, что через пару дней начнется метеоритный дождь и его будет отлично видно из Хезура, сегодня писали все газеты.       — Девчонок клеить он подготовился, — ухмыляется у нее из-за спины Адам, и подходит к ним ближе, всё еще возясь с пиджаком.       Ричард морщится и качает головой:       — Делать мне больше нечего.       — Ну, скажи это Бетти.       — Кто это? — Эмма спрашивает, не задумываясь, ничего особо не имея в виду, но ей тут же кажется, что этот вопрос можно расценить как проявление ревности, и она прикусывает язык. Хотя, конечно, черт возьми, это оно и есть. Стоит на год покинуть родные пенаты, как у них тут какая-то Бетти завелась. Может, её и сюда позвали?       — Да никто, — Рич пожимает плечами, — Дочь одного неинтересного графа. Прицепилась как банный лист.       — Ну-ну, — Адам хитро щурится, но сам же переводит тему, справившись, наконец с карманом, — Урвал из погреба, — в руках парня появляется жестяная фляга, а на лице — довольная улыбка, — Думаю, мы имеем право на свой маленький праздник.       — По какому поводу, интересно? — Эмма копирует интонацию их первой учительницы и все трое синхронно смеются.       — По поводу твоего возвращения, Ниндзя. — Адам откручивает крышку, и из емкости вырывается шипящий хлопок.       — Только не говори, что ты налил сюда игристое, — Рич возводит очи горе и забирает сосуд у друга, придирчиво принюхиваясь.       — Ну, праздник же. А Эмма — леди…       — Просекко из фляги! Хьюз, это самое варварское варварство из всех твоих варварских варварств! — Ричард укоризненно качает головой и вдруг серьезнеет, переводя взгляд на подругу:       — Так, а тебе уже можно?       — Еще как! — возмущенно фыркает Эмма, — Мне, если забыл, семнадцать.       — Я не забыл, что семнадцать тебе только через месяц…       — Королевской заднице лишь бы испортить момент, — доверительно сообщает Адам, пихая ее плечом.       — Ладно, детишки. — Рич притворно тяжело вздыхает и делает пробный глоток, — Как единственный совершеннолетний здесь, беру ответственность на себя. Если захмелеете — с крыши, чур, не прыгать.       — Совершеннолетний, ха, — в устах Адама любое самое невинное слово почему-то запросто получается оскорблением, и Эмма улыбается, принимая прохладную металлическую флягу из рук принца. Делает уверенный глоток, и колючие пузырьки щекотно ударяют в нос. Она чувствует, как расслабляются плечи, волосы мягко развеваются по открытым плечам, а тепло от разогретого за день камня проникает через босые ступни прямо под кожу.       — Как же я рада, что вернулась! — она произносит это вслух и, наконец, спадают последние оковы, будто удерживавшие её от подлинного возвращения домой.       — И мы рады, Эм. Без тебя — не то. — Рич улыбается тепло и открыто, и она чувствует себя самой счастливой и нужной. И наконец-то на своём месте.       Потом они втроём долго сидят на крыше, глядя на огни звёзд и, вторящую им иллюминацию города. Эмма рассказывает про свой ненавистный пансион, всех этих чопорных девиц и злющих преподавательниц. Рич и Адам наперебой пересказывают новости дворца. Описывают недавнюю женитьбу Генри, новые порядки, которые пытается вводить Виктория, Лео, сующего повсюду свой остренький тринадцатилетний нос.       Когда разговор ненадолго иссякает, а "Просекко" кончается вовсе, Ричард, сидящий по правую руку от Эммы, прислоняется затылком к теплому кирпичу Башни, и произносит неожиданно грустно:       — Интересно, сколько раз мы еще сможем вот так просто посидеть на крыше? Один? Пять?       — Да о чем ты? — Адам, никогда не настроенный на лирические размышления, кривится и, отодвинувшись от стены, вытягивается в полный рост на теплом камне крыши.       — Он о том, что еще немного и незаметно сбегать с приемов не выйдет, — Эмма подтягивает к себе колени, и обхватив их руками, уютнее кутается в хьюзовский пиджак, — Мы сами будем в центре этих приемов. Но знаете, это, думаю, всё равно лучше, чем сейчас.       — Что ты имеешь в виду? — Ричард поворачивает к ней голову и снова оказывается как-то слишком близко. На расстоянии мурашек, бегущих по рукам.       — Свобода. — Эмма улыбается коротко, немного смущенно, — Как же я жду, когда заживу, наконец, своей жизнью, а не идеями и планами родителей. Чтобы никаких пансионов, никаких разговоров о выгодных браках, только я и моя собственная жизнь. Очень жду.       — А у меня вот, похоже, всё будет наоборот. — хмыкает Рич, но уже не так грустно,— Наследник престола, передача дел, бла-бла-бла.       — Какие же вы нудные меланхолики, — беззлобно отозывается Адам, разглядывая звездное небо. — Мне и сейчас вот нормально. А лет через пять, наверняка, еще лучше будет. Ха. Куплю мотоцикл…       Ричард неодобрительно морщится, но решает благоразумно промолчать.       Эмма же думает о том, что, наверное, именно сейчас, в этот самый момент кончается детство.       И что это чертовски здорово.       Она не знает и не может знать, что вот так втроем на крыше они не соберутся больше никогда.       Что коронация преемника Генри произойдет ровно через десять лет, в такой же августовский день.       А ровно через десять минут их застукает Леонард и сдаст Виктории.       Между этими событиями произойдёт многое такое, что шестнадцатилетняя Эмма даже не может вообразить. Что-то она будет стараться забыть как страшный сон, что-то — бережно охранять как самое лучшее воспоминание. Будет много боли, радости, отчаяния, страха и счастья.       Но сейчас, в этот самый момент, когда она сидит на крыше замка между двумя своими самыми близкими друзьями, это не важно. Ничего еще не случилось, а Лео только бредет в сторону лестницы.       Лунный свет мягко освещает Хезур, огни города мерцают вдали, а её плечо касается плеча Ричарда, и от этого как-то непривычно, но по-особенному тепло.