Шторм

      2181 год, Земля       Словом «стигмата» в католицизме обозначают характерные раны, появляющиеся на теле чудесным образом и якобы соответствующие ранам Христа. И хоть принято считать их господним даром для праведников, обретших святость при жизни, изучение стигмат — отдельная дисциплина как для светской медицины, так и для уполномоченных специалистов Ватикана. Горе тому, кто обретает их, имея диагноз из ряда неврозов: святость не терпит шарлатанства, а святые — конкуренции. Так что сделать карьеру на этом поприще не всякому дано. Но если уж пришлось — все начинается с малого.       Давно доказано, что нельзя распять человека на кресте, прибив ладони к перекладине: кожа рвется под весом тела, так что забивать гвозди нужно непосредственно в запястья, где-то между лучевой и локтевой костью. Говорят, кто-то даже проводил эксперименты. Но образ Христа с кровоточащими ладонями настолько же растиражирован, как и идеи о том, что мозг якобы может все. Так что первые стигматы традиционно открываются у потенциального мученика именно на ладонях.       Затем, если вера его крепка и непоколебима, подключаются стопы, и финальным аккордом появляется рана от фантомного копья, под ребром, аккурат в проекции сердца. Говорят, пережить такую удалось далеко не всем. Впрочем, не всем везет и получить ее.       Трудно поверить, что нервная система может каким-то образом дать команду клеточным слоям разойтись, как Красное море пред ликом Спасителя, и образовать локальные незаживающие раны. Наука в современном ее понимании застала лишь одного итальянца из Пьетрельчины, не наносящего себе порезов, забившись в укромное место, и ежедневно не сдирающего с них корки. Но нашлись и те, кто объяснял чудо незаметным воздействием гидроксибензола.       В тот год лето обрушилось на берега озера Эри. После долгих и холодных дождей, смешавших в один мутный поток все времена года, пришло солнце. Распустились паруса яхт, свежие листья и яркие юбки. Липовый цвет, уличный шум и солнечный свет делали кливлендский воздух похожим на сироп, а дорога от станции метро до Центра передовых медицинских исследований Альянса Систем была самой лучшей частью моего дня.       До тех пор, пока один из объектов дознания, пошедших через мои руки, не стал хрипеть мне признания в любви и цитаты из романа Бигла: «Твое имя — золотой колокольчик, подвешенный в моем сердце. И я разорвался бы на части, чтобы хоть раз назвать тебя по имени». Вернее, он пытался сказать эту фразу. Запинался, сипел, сбивался, и начинал снова: «Твое имя… иииимя…»       — Что говорит вам Объект? — спрашивало меня начальство.       — Ничего по существу, — отвечала я. — Мы ведь уже собрали материал о действии препарата на восприятие, зачем продолжать этот фарс?       Я всего лишь царапала его кожу скарификатором — а он задыхался от ужаса, глядя на отрезанную конечность. Возможно, если бы я перестала подавать в его спинной мозг анестезию, и он смог бы пошевелиться, а иллюзия бы разбилась, или вышла бы на другой виток. Но я не переставала. Сначала того требовал эксперимент. А затем — те, кто приказал мне его проводить.       «Имя… золотой колокольчик…»       — Что это за фраза, которую он постоянно повторяет?       — Цитата из одной сказки. Или романа, я не очень в этом разбираюсь. Мне читала ее мать, когда я была маленькая. Кажется, там было что-то про единорогов и бестолкового мага.       — Как думаете, есть какой-то смысл в его бормотании? Может, это шифровка? Код?       — Если и есть, то вряд ли мы узнаем больше, чем Объект уже выдал под сывороткой правды.       Успех дознания держится на трех китах: верно поставленных вопросах, понимании контекста и допинге. Верно поставленный вопрос позволяет сфокусировать внимание и подцепить нужную информационную ниточку, потащить за ней искомое через каскады ассоциаций и воспоминаний. Понимание контекста позволяет выделить из полученного потока сознания стройный ряд фактов в их взаимосвязях. Но в самом начале именно фармакология снимает с мозга барьеры вины и страха, и делает существ вокруг стоящими доверия. Хоть я бы никогда и не стала новым Хофманом или Ральфом Хеймом, но свою лепту в исследование различных производных делизида и 2 °C-I я определенно успела внести.       — Это уже не дознание и даже не эксперимент, это бессмысленная пытка. Нужно выводить Объект из трипа.       — Нет, — цедил в ответ один из моих непосредственных начальников, Старый Полковник.       — Выжимайте из него все, что можно. Докапывайтесь до смысла его бреда, если угодно. Делайте, что хотите, но из вашей комы он не выйдет.       — Могу я узнать причину такого решения?       — Головы этих причин уже второй месяц приходят нам доставкой из Гегемонии.       Я слышала минимум о пяти разведчиках, которых вычислили из-за слитых на сторону кодов шифрования. Кодов шифрования, разработанных для Альянса бывшим инженером войск связи, а ныне — безымянным Объектом Дознания 02-41.       Если бы стигматы существовали благодаря вере человека в то, что они могут открыться сами собой, то Объект Дознания 02-41 несомненно стал бы самым научно доказанным из чудес. Мозг, получивший стартовый толчок в виде картинки врача с набором инструментов, послушно развил тему, и к концу четвертого дня эксперимента Объект был уверен, что от его тела осталось только туловище с легкими и сердцем, и голова, безучастно взирающая на стены белоснежной палаты.       На пятый день он попросил меня ослабить тягу на крюках, которыми я зацепила его нервы. Дозировка препарата нарастала, толерантность я держала на низком уровне, и нервная система Объекта искрила на энцефалограмме, как рождественский салют. Стало очевидным, что с того света, где пребывало это сознание, еще никто не возвращался.       На шестой день Объект увидел во мне Бога.       — Я требую дать ему антидот и вывести из измененного состояния сознания.       Старый Полковник тогда лишь снисходительно улыбнулся.       — Кажется, вы не в том звании, доктор Карпентер, чтобы чего-то там подобного требовать.       — Тогда я нарушу Устав и сделаю это, не дожидаясь приказа.       — Вы уверены? — спросил он.       — Да. Пусть будет трибунал, пусть его даже приговорят к смертной казни. Но я не могу больше слушать его признания в любви. Не могу, вы понимаете?       На последней фразе я выбежала из кабинета, утирая рукавом униформы выступившие слезы. Я не понимала, что заставляло меня реветь, но не могла остановиться. Я бежала по белым коридорам и попутно вспоминала, кто из сестер дежурит, кого вызвать в ассистенты. Где лежит антидот к препарату DLS-64-203. Мне было плевать на выговоры, лишения звания, возможные разбирательства из-за несанкционированных действий… Окружающие стены плыли в линзах соленых капель. Все, что я могла — зажать рот ладонью и прибавить шага.       «Я разорвался бы на части, лишь бы хоть раз назвать тебя по имени…»       Санитары выкатывали из палаты тело, накрытое голубой простыней. Дежурная сестра собирала трубки и катетеры на утилизацию, а на полу уже лежало снятое с кушетки белье. Теплый ветер нес в открытое окно аромат липового цвета и приближающегося дождя. Было очень душно. Где-то за невидимый городской горизонт садилось солнце.       Я ушла домой раньше. Монорельс, пустой вагон. Хлесткие горячие капли били в стекла, город под эстакадой обливался дождевыми потоками, дробясь в каждой капле снопами электрических огней. Ливневка захлебывалась.       Ближе к окраинам темнело, и когда я вышла на своей станции и посмотрела на корпоративный дом, где жила, свет горел едва ли в каждом десятом окне. Я постояла немного под навесом на платформе, глядя на поток воды, текущий по дороге между тротуарами, несущий мимо сорванные дождем листья и цветы. Потом сняла туфли и пошла босиком, неся их в руке. Асфальт был теплым и колючим. Ступени крыльца моего дома — холодными и гладкими.       Я переступила порог темной квартиры, привычно поставила обувь под лавку в прихожей, положила портфель на столик рядом. Не зажигая свет, я стянула с себя мокрую одежду, бросила ее в корзину с грязным бельем. Зашла на кухню и постояла немного, вслушиваясь в тишину и стук капель за окном, в стук капель, падающих на плитку пола с моих волос.       Наверное, тогда мне следовало принять успокоительное и горячую ванную, я даже взяла со стола стакан.       И швырнула в стену.       И еще два.       И еще.       Тишина звенела осколками. Звенела сотней маленьких золотых колокольчиков, в каждом из которых мне слышался цифровой код: 01-17, 01-24, 01-58, 02-41… Звон нарастал до тех пор, пока не превратился в оглушающий ультразвук, а я не отупела, не упала на колени и не сломалась пополам, задыхаясь слезами.       А потом его кто-то выключил. Я поднялась на ноги и, аккуратно обходя осколки, отправилась в ванную. Там я достала из шкафчика пинцет и антисептик, вытащила из ладоней пару стекол, очевидно попавших туда, пока я ревела. Отерев кровь и перебинтовав руки, я стояла в ярком свете ламп, боясь поднять взгляд в зеркало. А когда взглянула, там стоял Монстр, и его было не отличить от меня.