Шторм

      2185 год, Аура       Я помнил раскаленные от трения в атмосфере края корабельной обшивки, тряску и грохот напряженных переборок. Потом мы ударились хвостом о твердую поверхность и щиты «Галахада» вспыхнули и, вероятнее всего, взорвались их генераторы, не выдержав перегрузки. Вспышка успела резануть по глазам прежде, чем сработали фотоэлементы скафа, затемняя забрало шлема. Как разлетелось обзорное стекло я уже не видел, только почувствовал волну мелких осколков, окативших броню. Затем меня толкнуло в грудь чем-то тяжелым и наступил провал.       В душной темноте зажигаются сводки визора: биометрические показатели — пульс, давление, содержание кислорода в крови — в зеленой зоне. Генераторы щитов скафандра заряжены на восемьдесят процентов. Запас панацелина — сто процентов, система подачи функционирует штатно. Целостность скафандра не нарушена.       Я жив. В голове еще звенит от оглушающей тишины, навалившейся после катастрофы, но я определенно жив. Внешний аудиоканал выключился при падении так же, как визуальный, и я слышу только, как шипит в шлеме клапан подачи дыхательной смеси.       — Вывести… — говорю я привычным тоном, но во внутренней тиши скафандра собственный голос бьет по контуженному слуху. Тогда я повторяю шепотом:       — Вывести характеристики внешней среды.       Единственное, что я пока успел понять сам — это что тут определенно есть гравитация. Атмосфера — террального типа. Содержание кислорода, температура, уровень ионизирующего излучения — в зеленой зоне. Относительная влажность — семьдесят процентов. Патогенных веществ и чужеродной микрофлоры не выявлено.       Если верить цифрам, то здесь, похоже, можно гулять без шлема. Хотя мне еще не очень ясно, где — «здесь», но с учетом вылазок, в которых я бывал, подобные цифры в сводках — редкая удача. Шепард бы сказала, что мы в раю, иными словами — в идеально комфортном загробном мире.       Возможно, так и есть. Только в раю у меня бы не ломило грудную клетку, особенно в месте недавнего ранения. Хорошо, что щиты погасили часть энергии удара при посадке, а иначе спица, вживленная мне в ребро доктором Ритт, могла бы сейчас торчать наружу. А могла бы и внутрь…       Забрало шлема постепенно светлеет. Я лежу в кресле второго пилота, обсыпанный осколками стекла, распластанный не то гравитацией, не то длинным обломком приборной панели, до сих пор давящем на грудь. Под ногами — пустота. Винтовка, вроде, висит на левом боку, зацепившись фиксаторной петлей за наплечник. С того, что было потолком, свисают кишки обесточенных проводов и кабелей, и в их просветах я вижу задранный кверху нос корабля и местное небо с серыми клочьями, похожими на облака.       Я жив. Я определенно жив. Мертвым больно не бывает.       Я сталкиваю с себя обломок, отряхиваю стеклянное крошево и пытаюсь отдышаться, когда замечаю, что белый рычаг ручного управления, раньше торчавший из пола, теперь нависает прямо над моей промежностью. Пинаю его на всякий случай — хочу удостовериться, что держится он крепко. А потом — поворачиваюсь налево, туда, где до падения сидела Анайя.       В кресле первого пилота только мелкие стекла и отлетевшие куски внутренней обшивки. Следов крови не видно, ремни подрезаны. Значит, доктор выбралась наружу сама и доктор где-то нашла нож. Может, резотрон в ее омни-туле? Я тянусь к магнитному захвату скафандра и с облегчением нахожу там ее пистолет.       Электрозамок распадается на мне от простого нажатия: нет энергии, которая бы его питала. Значит, когда очнулась Анайя, остаточный заряд здесь еще был, иначе зачем ей разрезать путы? Если я пришел в себя достаточно быстро, доктор вряд ли успела далеко уйти.       За спиной, внизу, рваные края корабельного корпуса плотно засели в черный песок, на котором заметны человеческие следы. Туда я и сваливаюсь. Отряхнувшись от песка, я выползаю наружу из щели между грунтом и краем обшивки. Серое небо, черный пляж и свинцового цвета прибой. Обломки «Галахада» растянуло шагов на четыреста, будто остов зверя, выброшенного на сушу из темноты и невесомости. Я даю визору увеличение и вижу, как кипит расплавленный грунт вокруг самого дальнего обломка: там остывает ядро двигателя, по которому еще пробегают нити статических разрядов. Последние признаки жизни.       А чуть в стороне, на половине дистанции между нами, мелкая человеческая фигура бредет к одному из крупных кусков корпуса. Я узнаю серый скафандр Анайи. Она прибавляет шагу и вдруг останавливается в растерянности, а потом — падает на колени, срывает шлем с головы и лупит им песок, выкрикивая что-то.       Если раньше у меня и проскальзывали мысли вызвать доктора по каналу связи, то теперь это уже точно потеряло смысл. Остается только идти следом.       Под ботинками скрипит и шелестит песок — крупный, зернистый, с серыми разводами. В нем вязнут ноги и шагать трудно, как после наркоза. Слева, за полосой обломков, берег переходит в крутой каменистый обрыв с серыми и бурыми прожилками в срезе пород. Я запоздало радуюсь, что мы приземлились сюда, а не на скалы неподалеку: там посадка вряд ли бы вышла мягкой. В скафе становится душно. Я открываю забрало.       Шумят, набегая, темные волны. Ветер дует в лицо: сырой, соленый и опьяняюще живой. И с его порывами до меня начинают доноситься крики:       — Черт! Черт! Чеерт! — орет доктор, и песок разлетается в стороны от каждого ее удара. Присмотревшись, я замечаю, что в обломке корпуса перед ней — большой бак, расколотый и пустой. Наверное, корабельный резервуар для воды. А еще — что волосы у Анайи теперь короткие и торчат во все стороны.       Выместив злобу и отчаявшись, она падает на лопатки и закрывает лицо руками. А когда заводит ладони к затылку, то видит над собой меня и смеется:       — Вот и приземлились! А ты боялся...       Она сидит в задраенном наглухо скафандре и смотрит на волны, ковыряясь в песке обломком ферропластовой рейки. За ее спиной лежит аварийный маяк.       — Если сейчас мы его включим, то уже в ближайшие сутки сигнал должен несколько раз попасть в коридор связи с ретранслятором. Но кто его первым словит — неизвестно, — доносится голос из внешнего динамика на ее шлеме.       — Это по твоим-то расчетам? — интересуюсь я, стоя по пятки в воде и медленно утопая в песке с каждой набегающей волной. Вода холодная: чувствуется даже через ботинки.       — Я не планировала ронять нас сюда, если ты об этом, — Анайя швыряет кусок рейки за спину. — Я ошиблась в поправке высоты, мы должны были выпрыгнуть на подходе к орбите.       — А где выпрыгнули? Что это за мир?       — Аура. Свободно летающая планета в туманности Орла.       — Ого, — только и смог я ответить. — Знал, что такие есть, но никогда на них не бывал.       — Я тоже, пока не попала сюда четыре года назад. Но, представь, я оказалась тут не первой: земляне лет пятнадцать тому построили в горах неподалеку базу для геологической разведки. Сейчас она законсервирована, но там есть очищенная вода и защита от излучения. Еще что-то из еды должно было остаться, но в ее пригодности я сомневаюсь.       При слове «излучение» я вдруг обращаю внимание на цифры в углу поля зрения. Для турианца значения и правда в пределах нормы, но не для человека. И пока мы бродили среди обломков в поисках чего-то полезного, запасные энергоблоки для скафа Анайи нам не попадались. Ее щиты долго не протянут.       Мы бродили среди обломков, а ветер трепал простыни, на которых я спал последние дни, засыпал песком оторванный от перекрытия и согнутый почти пополам операционный стол. Некоторые участки переборок сохранились почти нетронутыми, вместе с помятыми шкафами и заклинившими замками: я вскрыл несколько из тех, что когда-то были лабораторными. Анайя долго перебирала осколки пробирок и какие-то мелкие запечатанные контейнеры: сказала, что проверяет, как сработала система экстренной очистки. А я ждал, сидя в том же самом кресле, где недавно читал занудную книгу про глубоководных ныряльщиков с искусственными легкими и изучал узоры в потеках цветных реагентов на песке и на кусках корпуса.       Посреди обломков камбуза нашлись скудные запасы пайков, большая аптечка — в развороченном посадочном модуле. В ней, помимо прочего, оказалась пачка стандартных фильтр-пакетов, способных выделить питьевую воду даже из грязи. Теоретически, это повышало наши шансы на дальнейшее выживание.       Я смотрю на облака, низко нависающие над нами. Или мне показалось, или начало темнеть.       — И больше здесь никого?       — Насколько я знаю. Проект давно свернули, персонал вывели.       — Только с базы?       — С целой планеты.       Я вдруг подумал, что черный песок на пляже похож на пепел.       — А если мы не включим маяк?       Анайя вздыхает.       — Останемся здесь навсегда. Я — максимум на неделю, а ты — может быть, на месяц, и то при условии, что станешь падальщиком.       Пока отбежала волна, я вытаскиваю стопу из чавкающего песка и разворачиваюсь к доктору.       — Но можно попробовать перешить его и связаться с Новерией. И надеяться, что сообщение поймают в нужном месте и прилетят за нами в нужное время. Раньше, чем меня убьет лучевая болезнь, а тебя — голод.       Она ложится на песок и наверное смотрит в небо. За забралом мне не разглядеть.       — Можно рискнуть и добраться до базы, — продолжает она. — Дня четыре хода по глобальному времени, с поправкой на отдых. Придется ползти в предгорья, вон туда, — она указывает рукой на левую оконечность видимой суши, теряющуюся в сумерках и густом тумане. — На орбите еще остались старые навигационные спутники, по ним пробросим координаты. Траектории им никто не правит, так что они иногда падают. Два года назад оставалось одиннадцать, но даже с учетом погрешности — лучше так, чем идти вслепую.       — То есть, ты точно не знаешь?       — А ты — знаешь? — спрашивает она, задрав на меня голову. — Давай, спасай положение. Я как-то не догадалась перед вылетом сожрать пачку SH-протекторов, даже если б они у меня были. А каждый час сидения на месте в перспективе только прибавляет мне зиверт.       Я усаживаюсь рядом с доктором и погружаю пальцы в песок. В прорехах облаков виднеются разводы голубого и красного, зеленого и синего, и мелкие яркие точки, похожие на звезды.       Мне совсем не хочется вставать с места и куда-то карабкаться: сидел бы так и дышал живой атмосферой, пока не наскучит. Привыкнув за несколько циклов к фильтрованному воздуху кораблей и станций, я успел забыть, как это на самом деле приятно.       Отпускает адреналин и приходит усталость.       Я мало знаю о Новерии. Знаю, что в лабораториях там творится такое, за что в остальной галактике лишают лицензии на деятельность. А местный интриган, Лорик Киин, стал Администратором, когда Шепард вручила ему добытый на Анолеиса компромат вместо того, чтобы отдать сведения Джанне Празини и заставить его давать свидетельские показания в суде.       О «Цербере» я знал еще меньше, и в основном со слов Джил: она называла их «конченые расисты». Команду она в детали не посвящала, но рейды по наводкам адмирала Кахоку запомнились мне растерзанными во время запрещенных экспериментов телами и аварийными маяками, подброшенными в гнезда молотильщиков. И базой на Луне с вышедшим из строя ИИ, перебившим весь живой персонал. Если доктор действительно нужна своре гарантированно мертвой, они доберутся и сюда. Рано или поздно отследят сигнатуру корабля по ретранслятору и явятся.       В итоге, выбор дальнейших действий сводится к простой альтернативе: вытащат ли меня новерийцы с базы, о которой говорит Анайя, или церберовцы прямо отсюда. Так имеет ли смысл обеспечивать себе лояльность последних?       Пистолет и сложенная винтовка привычно оттягивают захваты на скафе.       — Уже темнеет, — говорю я. — Выходить в ночь — не лучшая идея.       — На Ауре нет ни дня, ни ночи: мы всего лишь поворачиваемся к менее горячему участку туманности.       Анайя наверняка смотрит в небо.       — На Земле говорят, что днем со дна колодца звезды видны… Можешь считать, что в каком-то смысле мы теперь — на дне.       «На дне хорошо»,  — думаю я, и ложусь на песок с ней рядом. На дне всегда есть время поразмыслить.