сказка в заднем кармане брюк

Это было страшно эгоистично. Оплакивать, страдать и цепляться. В семнадцать мир кажется прилипчивее и тоньше, и Азирафаэль хотел бы не знать дату, когда Кроули сядет в тот поезд. С билетом в один конец. Тогда ещё можно было не искать возвратный билет обратно, который, конечно, будет дороже, конечно, будет кому-то за тысячи километров, оборотов колёс и переведённых минут резать до рёбер. У них не было секретов, была общая станция по пути в школу, и Кроули всё говорил, говорил, говорил о том, как сложно сказать родителям, даже если они сами всё понимают. Говорил, что продумал уже даже больше, чем нужно вариантов ответа. Говорил, что мог бы не рассказывать про дату отъезда, так мама бы точно его не остановила, но не смог. Говорил — а Азирафаэль всё никак не мог сказать, что ему тоже больно. До самой крайней отметки эгоизма, которая липнет тоньше всех плюсов и каждой секунды будущего. Это эгоизм — и Фелл не звонил ему, когда вместо кошмаров ему снился Кроули, который просто перестал набирать его номер. Просто перестал писать. Просто забыл, потому что избавился от всего в тот день на вокзале. До первого кошмара перед поступлением было ещё слишком далеко, и, набирая давно знакомый номер, Азирафаэль был почти рад, что в этот раз во сне его всего лишь не успели спасти от поезда без тормозов. Пустого и без пункта прибытия. Это эгоизм — и Фелл включал Диккенса и Скотта, чтобы уснуть без мыслей. У них были шершавые руки, проходившие сквозь одеяло и тонкий хлопок. Они бы никогда не добрались до Кроули — Азирафаэль бы не позволил. Только однажды, а сны показывали ему копии копий десятки месяцев. Как Энтони вместо слов выпускал дым, не зная, как приручить чужие мысли, отрастившие слишком длинные руки. Это эгоизм — и Фелл не смог прийти тогда на вокзал. Решил, что того обычного прощания, когда они оба ещё знали, что точно будет ещё одно, настоящее, вокзальное, хватит. Уходить нужно легко, закрывать двери, как в очередной вторник, обнимать, словно завтра ещё у них есть. Наверное, он просто трус — и совершенно не знал, что сказать тому вокзалу, тому поезду, тому билету в один конец, а время кончилось слишком быстро. Осталась их общая станция, не появилось новых секретов — даже поезда были по расписанию. А Азирафаэль, слушая Диккенса, так и не смог подготовить себя к тому, что однажды проснётся в другой жизни, где у него останутся только звонки и сообщения. Быть может, и встречи — но он не знал, как проснуться и быть готовым к тому, что их теперь будет так мало. И так будет гораздо легче однажды пропустить по-настоящему последнюю. Это эгоизм, который так и остался с ним. А утро, в котором он проснулся один во всём городе и стране, всё же однажды прижалось к нему, оставшись с ним навсегда. Так неумолимо и просто. Ведь Кроули тоже было тяжело. И, видимо, остаться было куда тяжелее, чем выбрать тот поезд и билет. Энтони не был последним, с кем ему пришлось однажды прощаться, быть может, в последний раз, и Азирафаэль слишком быстро устал от прикосновений шершавых рук. Водя по его позвонкам, они говорили, что он ведь тоже может стать тем, кто оставит кому-то после себя мысли с ладонями, проникающими сквозь хлопок. Но едва ли у Фелла когда-нибудь хватило бы на это сил, если бы не те три слова. Если бы не диагноз, не страх умирать — не Кроули. Богиня бы устало улыбнулась и вместо слов коснулась бы его плеча. Азирафаэль едва помнит, что говорит священнику на исповеди. Едва помнит, как просит Кроули дать ему время. Едва помнит, как снова приходит мисс Документация из иммиграционной службы и задаёт столько вопросов, что квартира переполняется через полчаса. Едва помнит, как Ана сама к ним заходит, сама предлагает налить ей чай, сама говорит, что и к ней недавно заглядывали. В его мире, на каждый грамм состоящего из эгоизма, это едва ли имеет значение. Он устало разрешает себе не думать об этом — как после похорон отца. Как после отъезда Кроули. Азирафаэль чувствует, как мир оказывается слишком громоздким и терпким, и позволяет себе прятаться между рук Энтони. Позволяет себе оставаться в его постели, когда сил на то, чтобы открыть глаза и встать, больше нет. Кроули всегда утыкается в его макушку, едва весомо оставаясь на коже губами, и позволяет ему это. Всё и всегда позволял, подыгрывая его эгоизму. Им просто однажды не повезло. Они родились не там и не вовремя. Их тела и души ошиблись, а времени, чтобы это исправить, осталось так мало, что у них уже не было сил сопротивляться. И Азирафаэль уже почти готов позволить себе раствориться в своём новом мире. На них рушится зима, и Кроули улыбается, когда зовёт его на свидание. А если Фелл не согласится — то просто на прогулку по ярмарке. У мира вокруг него всегда были свои планы, и Азирафаэль сжимает руку Энтони не только, чтобы согреться. Кроули ведь всё равно, если пальцы слишком замёрзнут, возьмёт его ладони и будет греть дыханием. Целовать и прятать в своём кармане. Брюк или куртки. В его семнадцать мир был другим, и едва ли Азирафаэль сейчас готов рассказать себе из прошлого о новом. В семнадцать он бы многому не поверил, и это, наверное, к лучшему. В семнадцать он запомнил бы только болезнь и стал бы отсчитывать дни до неё. Знал бы заранее, на что готов Кроули ради него — и не позволил бы ему помочь. Фелл не знает, всегда ли Богиня дарует им один и тот же план на жизнь, но он не готов рисковать. Кроули ещё семнадцатилетнему ему сказал, что однажды просто перестал чувствовать место, где вырос, домом. И поэтому ему было проще решиться уехать. Азирафаэлю нужно было оставить куда больше, но сейчас, касаясь губами щеки своего, даже если мужа, но всегда его Кроули, он наконец понимает. Всё, к чему он был так привязан, было его домом, но не таким, о котором он мог бы мечтать. Это было привычкой, которой не нужен отдельный билет, но однажды она вместе с пятнами на простынях отстирается, а Азирафаэль не будет скучать. На ярмарке Кроули вкладывает в ладонь Фелла небольшой кулон. Кусающий кожу от первых некрепких морозов, и Азирафаэль смотрит на узко-тонкие клыки серебряной змеи. — Даже если меня не будет рядом, она всегда будет тебя защищать. Мы с ней уже обо всём договорились. Им ещё около четырёх месяцев до срока, который будет достаточным доказательством устойчивости их брака для получения гражданства. Неделя до нового курса терапии. И столько, сколько хватит времени, для того чтобы ужиться в новом мире и доме. А Кроули ни разу не говорил ему о том, сколько волос остаётся на появившейся второй подушке в его спальне. Он только иногда ловит зубами тонковатое тело змеи, прежде чем целовать, целовать, целовать над воротом рубашки. Забирать всю боль и новые приступы кашля. Когда ему снова ставят катетер, увеличивая шрам на сгибе локтя, Азирафаэль водит пальцами по серебру, находя едва ощутимые отметки зубов. Он не знает, сколько ему осталось — ни Кроули, ни Рафаэль ничего не говорят об этом, только показывая ему анализы. Но он знает, что однажды его тело устанет слишком сильно — и в этот раз он хотел бы знать дату. Не чтобы готовиться к ней, а чтобы жить ради неё. Успеть всё, и Кроули иногда тайком, но с разрешения Рафаэля, обнимает его всю ночь. А Азирафаэль больше не думает, что однажды они простятся навсегда. Двери же всё равно останутся хлопать, а поезда — бесцельно скучать по вокзалам. Когда ему снова звонит мама, кричит в трубку, что в квартире, где он жил столько лет, другие люди, требует объяснений, Азирафаэль впервые со времён раннего девства, когда он ещё не заметил её привычку использовать искренность против него, говорит ей обо всём честно. О раке, о новом доме, о Кроули. Не успевает только сказать, чьё кольцо теперь носит на безымянном — мама догадывается сама. Плюёт ему, что он сам во всём виноват, что виновен перед Ней уже слишком много лет и всё продолжает грешить. Что всегда знала, что от Кроули ничего хорошего ждать не нужно. И Азирафаэль, прежде чем положить трубку, впервые кому-то, кроме Энтони, говорит, что тоже любит. Через тысячи километров и билетов в один конец это не режет рёбра. Восстанавливает. Отпускает. Это никогда не была его вина — да и виной никогда не было. Просто теперь вместо общей остановки у них с Кроули общий дом. Она не стала бы с ним спорить. Любовь всё же нравится небесам. Для этого они и придумали столько сказок с хорошим концом. Когда Азирафаэль на очередном приёме показывает новый паспорт, Рафаэль улыбается, а Фелл не поправляет его, когда тот называет его мистером Кроули. Под рёбрами от этого слишком мягко, даже если всё равно от чего-то больно. Да и Азирафаэль уже привыкает жить культом совершенно других трёх слов. Про любовь — и священник соглашается с тем, что ради неё и Она готова прощать. Только однажды слово остаётся только одно, и пальцы вжимаются сильнее в отметки на тонковатом серебре. Слово никогда не было Ею, а Рафаэль говорит ему о метастазах, что такое бывает даже после удаления опухоли и ремиссии, что это неизлечимо, но можно бороться как с хроническим заболеванием. И устало улыбаясь, Азирафаэль уже знает, что времени не осталось. Ему не нужно ни знать даты, ни готовиться. Ему нужно — всего лишь жить. — Как ты справлялся с одиночеством? Азирафаэль просит Рафаэля дать ему возможность сказать Кроули самому — он уже знает, что станет очередной точкой в статистическом анализе, безымянным номером в статье, пунктом в плакате здравоохранения. Богиня станет спрашивать его не об этом, и Кроули в первые минуты переплетает их пыльцы на выбеленно-больничной простыне. — У меня всегда была водка, ангел. — А надежда? Они не виделись несколько дней — обычный насморк, но с которым бы в отделение не пустили, и Азирафаэль был рад, что Кроули начал тщательнее заботиться о себе. Даже если в итоге и ради него. Хорошо, если это станет привычкой, когда Фелла уже рядом не будет. — Я бы сказал тебе, что только с ней и жил, но ты и сам знаешь, что она выматывает. Как дорога от дома до больницы. Как бесконечные капельницы и смотрящие сквозь него аппараты. Как строки анализов и слова, слова, слова. Всё это тратит время, пока в нём растут новые капиллярные сети, пока новые опухоли разгуливают аппетит и врастают в него. Его тело устало сражаться — и в это нет их вины. Наверное, новым очагам нравится его страх, потому что Фелл больше не боится, что скоро ему перестанут помогать анальгетики и новая терапия. Ему страшно за Кроули. Энтони ведь не удастся смалодушничать, как это сделал он в семнадцать, иметь возможность притвориться, что обычное прощание заменит последнее, потому что ещё есть шанс на всё, знать, что ещё можно просто позвонить, просто написать, просто взять билет. Просто позволить надежде, которая заставляла его срывать голос, остаться. Жить в другой комнате и не пересекаться взглядами. Они оба знают, какая она живучая, и Азирафаэль не тратит время на поиск слов. Когда Фелла отпускают на неделю домой перед новой операцией, курсом новой терапии и нескольких честных слов Рафаэля про даты и время, он в первый же вечер, слушая слишком долго, как Кроули всё говорит, говорит, говорит, развлекая надежду, ставит на стол бутылку водки. Надежде будет чуть легче оставлять эту квартиру, пока она будет мучаться от похмелья, а у Энтони больше не остаётся слов. — Кроули, давай съездим домой.