сказка в заднем кармане брюк

В этом году отопление снова включают так поздно, что Кроули без конца выбирает между свежим воздухом и не согревающимися даже во второй паре носков пальцами ног. В этом его новый дом похож на детство, которое так и осталось в той далёкой стране. Часа четыре на самолёте и не то чтобы сильно много за билет — но Кроули не приезжал на праздники, не возвращался в тот город, чтобы посмотреть на их старый дом, не выбирал даты, в которые работы не так много, чтобы можно было выпасть на пару дней. Они с мамой говорили об этом — и она всегда, смеясь, признавалась, что до жути скучает, но отпускать — ещё хуже, чем не видеться так долго. И пару раз сама вспоминала о том светленьком мальчике, который хуже всех воспринял его отъезд. Мама всегда говорила, что так бывает, что это нормально и что иногда школьная дружба ценнее, когда она остаётся только там. А Энтони так и не нашёл ни времени за их часовые звонки, ни способа, чтобы сказать хотя бы, что теперь носит на безымянном пальце кольцо. И кто носит такое же. Наверное, это будет не сильно легче, чем признание Азирафаэлю. Признаваться ещё в школьные годы было страшно и почти глупо — у Фелла, пускай и ненадолго, появилась его первая возлюбленная, а Кроули едва ли был готов променять возможность быть рядом на несколько глупых слов. Трёхсловесный культ, который каждый мечтает услышать в свой адрес, тогда был, скорее, его тайной, которая всегда таскалась с ним и не знала, что такое личное пространство. Тогда казалось, что, наверное, это тот человек, но не то время, не те обстоятельства, не то место. Энтони знал, что уедет, что Азирафаэль из вежливости вряд ли выскажет ему всё, что подумает о тех трёх словах, что, быть может, даже не поверит и не поймёт, что Кроули никогда не смел даже подумать, о том, что эти все чувства могли быть чем-то другим. Он понял, как дать им название, гораздо позже, чем впервые почувствовал, как его тайна хватает его за ладонь и сжимает — почти как первые люди, которые ещё не успели провести с Богиней достаточно времени, чтобы понять, что такое любовь. А потом он уехал — и Энтони правда пытался забыть. С первыми влюблённостями всегда так — мадам Трейси, которой он первой рассказал, что притащил за собой в другую страну свою любовь, забив ей все чемоданы, сказала, что так бывает. Это нормально — и всё ещё впереди. Кроули не уточнил тогда, что именно, но, видимо, она имела не имела в виду, что его тайна, впервые узнавшая кого-то нового, со временем станет всё легче и легче держаться за него. Он пытался — и всё равно каждый раз искал в других то, что так нравилось его тайне. Вне зависимости от пола, роста, цвета волос и голоса. Энтони всегда это удавалось, и он уходил первым, когда снова и снова оказывалось, что из чемоданов любовь не выветривается и не вымывается. А в чужих квартирах ей ужасно не нравилось, и она начинала капризничать. Она жила от звонка до звонка и переживала слишком сильно, когда Азирафаэль говорил о своих кошмарах. Теперь же она цеплялась за кольцо на безымянном пальце и каждую секунду на реверсом вспоминала их поцелуи. Останавливала каждую секунду и вглядывалась, пока не начинали болеть глаза. Его любовь была довольна — потому что ей никогда не нравилось делить жизнь Кроули с тайной. Она была готова ждать, потому что почти только это и умела, была готова найти столько слов, чтобы ей верили и не сомневались, была готова даже просто быть рядом. После стольких лет и людей, которых, если она и запоминала, то только по схожим чертам, она въедалась в каждый миг и каждое прикосновение. Почти законно — потому что Азирафаэль, даже если и не ответил, то коснулся его губ. Он ведь не стал извиняться, вежливо что-то объяснять, убирать руки как можно дальше. Ведь так? Это ведь то, о чём едва ли они с Кроули могли мечтать даже пару лет назад. Она была счастлива — и Кроули не хотел, чтобы она замечала, что всё куда сложнее и тоньше. Она грелась по его карманам, игнорируя, что температура падает — а Кроули видел, что анализы улучшаются, пускай медленно, пускай с учётом того, что предстоит ещё не один курс терапии, но ни таблетки, ни особая диета, ни график сна не справлялись с тем, как Азирафаэль каждый день смотрел на него. Липковато, тяжело, по-чужому, как будто не было и не будет больше ничего, как будто он забыл, выронил, оставил и спрятал так, чтобы не было шанса вернуть, не искалечив, что-то о себе. О них — как будто Азирафаэль даже не вспомнит, если его спросить, как Кроули читал ему, как всегда отвечал на ночные звонки, как впервые сказал о переезде, как всегда называл ангелом и как впервые по секрету признался, что ему тоже бывает больно. Его любовь не видела, как Энтони закрывал дверь, чтобы Фелл не слышал его, пока он звонит Трейси и позволяет себе всхлипывать, не выключая динамик. И Кроули не хотел, чтобы она видела, потому что она обязательно спросит, почему он не знает, как помочь, раз так любит. Если смог, когда только узнал про рак, когда Азирафаэль сомневался, не предаст ли фальшивым браком Богиню, когда просыпался с криком от кошмаров, когда боялся операции и когда после пришлось искать силы на терапию. Энтони едва сможет ответить — даже парой слов. А его любовь напомнит ему, что у них осталось не так уж и много времени. В его случае, лет десять — это максимум, а, скорее всего, лет пять. А Кроули и века не хватит, чтобы перестать чувствовать, что каждый вдох без чужих губ зазря. Чтобы отвыкнуть жить без него и больше никогда о нём не волноваться. Его любовь выбрала его так давно, что Кроули ни за что не вспомнит, каково это было. Жить без. Не задумываться. Не представлять. Не пытаться помочь всегда и во всём. Не ставить на первое место. Когда ему впервые приходит в голову эта идея, Кроули почти хочется смеяться. Потому что это глупо, это выглядит, как перекладывание ответственности, он сам в это не верит, и, если ошибётся, его любовь будет смотреть на него с презрением и кривить губы. Но для Азирафаэля это всегда было так важно — и когда-то, ещё будучи слишком молодым для долгосрочных убеждений, Кроули и сам пытался понять, чтобы быть ещё ближе, ещё важнее, ещё лучше и правильнее. Из этого ничего не вышло — но едва ли сейчас это имеет значение. Не сейчас, когда им предстоит зима, а у Азирафаэля голос такой тихий, ломкий, ознобный. Это всё ещё глупо — но Кроули не знает других способов помочь. Это всё ещё почти перекладывание ответственности — но Кроули говорит Азирафаэлю, что хочет ему кое-что показать и помогает собраться. Он всё ещё в это не верит — но Кроули открывает перед Феллом дверь Бентли и почти не разгоняется, чтобы Азирафаэль не волновался и у него не кружилась голова. Это всё ещё ужасно не нравится его любви, потому что он, он, он должен помочь — но Кроули останавливается и, выдохнув, смотрит, как небо, выцветшее, переполненное последним дождём или молитвами, обнимает церковные шпили. — Дорогой, я никогда не думал, что тебе интересны службы. Неужто всё-таки стареешь? Азирафаэль коротко, едва дёрнув губами, улыбается, и Кроули чувствует, что сердце, разгоняясь, разбивается так сильно о его зачем-то такие здоровые лёгкие. Если бы он тоже верил, он бы смог найти способ выпросить у Богини забрать всё у Фелла. От первого кашля до шрамов на сгибе локтя. — И скоро буду седину закрашивать. У меня тут рядом дела, ангел, и я подумал, что тебе стоит ненадолго выйти из дома. Но не сидеть же тебе рядом со мной, пока я документы туда-сюда перекладываю? А тут, вот, как раз. Ты, кажется, ещё здесь ни разу не был. Он прекрасно знает, что там сейчас служба, что священник проводит исповеди, что там едва ли будет много людей — Кроули долго читал, выбирал, сравнивал, листал эти бесконечные бежеватые церковные сайты, пытаясь между молитв и цитат из Писания найти хотя бы расписание проповедей. Если Рай всё-таки существует, он точно им всем это припомнит, хотя едва ли захочет провести оставшуюся вечность с Ней, раз даже земную жизнь всё отрекался. Он так и скажет — это не ради Тебя, а ради него. И Ты должна это понять, раз позволила ему так страдать. А потом Азирафаэль касается его ладони — коротко, но тепло от его пальцев тут же врастает в кожу. Как в первый раз — и Кроули кивает ему. Почти снова говорит всё, что сказал тем вечером, и что ему хочется повторять каждую секунду, гонять языком эти звуки и чувствовать, как они сушат кожу и что его наконец слышат. Что его любовь перестала делить его жизнь с тайной. Отпуская Азирафаэля, Кроули вдруг думает, что всегда, представляя, как говорит самые важные три слова, не слишком осознанно готовился к тому, что Азирафаэль не примет, не поймёт, не ответит. Что начнёт отдаляться, прятаться, скажет что-то ужасно правильное — а Кроули придётся с этим жить дальше. Просыпаться, греть воду, успокаивать нервы, искать пакеты размером под мусорное ведро, растворять удобрения для цветов, развешивать простыни на кресла и постоянно поднимать, когда они будут падать и ужасно мяться. Так, как будто всё в порядке. Как будто его сердце всё ещё хочет, не останавливаясь, гнаться вперёд и о чём-то мечтать в те доли секунды, когда замирает. Это почти привычка, а Энтони с таким не умеет спорить. Кроули не знает, станет ли Фелл говорить со священником о том вечере с трёхсловесным культом. Станет ли считать это грехом. Станет ли просить у него совет — и прислушается ли, если получит. Не знает, что будет, если после исповеди ему будет легче решиться на ответ. Энтони почти привычно верит всё в тот же. Как и всегда. Он едва ли готов жить с этим дальше, и с каждым годом всё сложнее притворяться, что он знает как, но он ведь сам решился на это. И Богиня должна помнить, ради чего всё это. Азирафаэль кажется до озноба маленьким, когда толкает низковатую дверь в церковь, и Энтони выдыхает, думая о том, что в снегопад и шторм у Создательницы всегда есть алиби, почему Она не услышала столько молитв. Он глушит мотор и остаётся один на один с этим замёрзшим небом. Кроули не станет спрашивать, о чём Фелл будет говорить в той исповедальне. Ему хочется курить, но он всё-таки решил бросать, раз уж и правда скоро начнёт отчаянно стареть. Энтони кутается плотнее под небом, которое скоро должно обрушиться на них первым снегом, и всё смотрит на низковатую дверь. Кроули не станет спрашивать, стало ли Феллу легче. Он ещё не настолько стар, чтобы верить в заинтересованность Матери в их судьбах, но он знает, что среди тех, кто выбрал этот путь, есть те, которые знают, как слушать и что вовремя сказать. Конечно, Энтони хочется, чтобы, как и всегда в их жизнях, ему самому удалось это сделать — и кольцо на безымянном пальце делает это не только желанием, но и обязательством. Но Кроули, перебирая пальцами тонкую подкладку в карманах, готов уступить, если его Азирафаэлю станет лучше. Даже если в этот раз не совсем его стараниями. Кроули не станет спрашивать, что Фелл решил для себя после этого разговора. Да, конечно, он готов биться до последнего, быть рядом столько, сколько Азирафаэлю будет нужно, поддерживать и помогать, пока его супруг всё ещё готов это принимать. Так было всегда — только теперь они стали старше. Вымотаннее и с чуть большим количеством бумаг, за которыми приходится следить. Если Азирафаэль решит, что их пути должны разойтись — Энтони сделает всё, чтобы в этот раз их расставание было как можно светлее. Пообещает себе не выяснять причину — чтобы не оставлять себе путей назад. Мама сказала бы, что эта жертвенность по-детски глупа, но Кроули ведь известно куда больше, чем ей, о том светленьком мальчике, который хуже всех воспринял его отъезд. Ему просто придётся учиться жить дальше — он уже однажды пытался, только каждый раз, снова и снова, отказывался от любого метода и малейшего успеха. В этот раз всё будет по-другому — и Кроули даже попытается, чтобы и для него это было чуть светлее, чем может быть. Люди ведь так хорошо умеют привыкать — живут без почки, лёгкого, мочевого пузыря. Всего лишь становятся чуть аккуратнее и пьют таблетки по часам. Тогда почему же он не сможет жить без своего сердца, если оно откажется оставаться в его груди? Кроули не станет — и он не спрашивает ни тем же вечером, когда Азирафаэль снова засыпает у него на плече, ни через неделю, когда Фелл негромко спрашивает, есть ли у Энтони снова дела рядом с церковью, ни через полмесяца, когда Рафаэль снова вызывает Азирафаэля на терапию и разрешает в этот раз не ложиться в отделение, но Энтони всё равно позволяет себе прижимать Фелла к себе у стойки регистрации слишком долго. Позволяет себе поцеловать его в лоб и, кажется, почти не услышать, что в этом слишком знакомом голосе всё ещё столько озноба. Даже если это всё не из-за него. Даже если Азирафаэль так ни разу и не сказал ничего про те три слова и тот вечер. Больше не просил поцеловать и просто позволял Кроули всё касаться, касаться, касаться. Очередная глупая намеренная случайность, с которой Энтони не может справиться. Как будто едва что-то меняется — только становится холоднее, а Кроули старается не убеждать себя в том, чего нет. Чего ему так хочется и о чём он мечтал, несмотря на привычки. Ему снова хочется начать читать ту сказку, которая, кажется, помогала раньше, но сейчас, кажется, слишком не о том, учитывая, что наконец сказал Кроули — а потом происходит это. Это происходит, когда Феллу уже дважды меняют место введения катетера, а Кроули трижды делает вид, что у него в районе рядом с церковью дела, поэтому и оставляет Азирафаэля в церкви каждый раз. Это происходит, когда Кроули целует его в лоб уже больше десятка раз и встаёт чуть раньше, чтобы убрать все волосы из слива и никогда об этом не упоминать. Это происходит, когда Азирафаэль садится с ним рядом и тепло от его руки снова врастает в его кожу, как в первый раз. — Наверное, я всё-таки люблю тебя. И Кроули чувствует, как тепло под его кожей становится жаром, лихорадкой, взрывом — и вся комната в обломках, время сыплется ему на колени, тлеет, сгорает, и он снова оказывается тем мальчиком, который каждую секунду искал возможность коснуться, ещё не зная, откуда у него это желание, но уже не помня, как он жил без него. Ему опять едва тринадцать, и он даже не задумывается, прежде чем назвать своего друга ангелом. Снова семнадцать, и Кроули впервые пробует забыть, кому всегда, в любую погоду и даже по почте был готов оставить своё сердце, зная, уже почти зная, что у него никогда ничего не выйдет. А Азирафаэль всё говорит, говорит, говорит, о том, что ему нужно время, что он знает, что его не так много, что ему страшно, что ничего не выйдет, если он согласится, но он не найдёт в себе сил уйти, даже если будет несчастлив, потому что будет чувствовать вину, говорит про родителей и их никогда не работавший брак, который не удалось спасти сыном, про то, как боится повторить их судьбу и сделать Кроули больно — а Кроули едва слышит. Он помнит только, как эти губы, которые он теперь знает своими, но так недостаточно, всегда так невовремя и не из-за того, чего всегда так хотелось, оставили ему те три слова. Ради которых он согласен на всё, готов ко всему — и Кроули даже мог бы и в Неё поверить, если именно Она устами священника или во время молитвы их подсказала. Он согласен снять кольца, начать всё заново, ни за что не торопиться, сделать вид, что не знает о нём больше, чем о себе, и пробовать, пробовать, пробовать. Кроули ведь никогда не умел отказывать ему — даже во вред сердцу, даже если нужно притвориться, что ему никогда не бывает больно, даже если однажды от него не останется ничего, кроме памяти об этом тепле. И тех трёх слов. Это уже будет не так важно, это будет потом и не о нём, он ведь всё равно не умеет по-другому — и Кроули, не задерживая дыхания, позволяет себе впечататься в новый день, в котором он готов на всё.