Не последняя глава

К обеду солнце уже светило вовсю. Андрей собирался пойти в город. — Тебе нельзя туда, — останавливал его Миша. — Это последний раз. Возьму воды, вещи и оставлю записку, что я к родителям поехал, чтобы искать не сразу начали. Ты говоришь, что, пока не появились жабры, нам нельзя уйти. Как мы продержимся, если захолодает или вода закончится? — Надень ещё мою футболку вниз, — смирился Мишка. — В толстовке подозрительно в такую погоду. А если они прорвутся, пока ты там ходишь, кровь впитается и не будет видна. Её мало обычно и быстро перестаёт течь. Чем дальше в город, тем слышнее становилась бодрая музыка. День города. Как он мог забыть. Дедов дом стоял открытый, но самого деда Андрей не встретил. Оно и к лучшему. Сложил вещи в рюкзак, набрал воды в припасённые раньше канистры. Постоял на прощание посреди своей комнаты, вспоминая счастливые моменты. Вот парное молоко с сушками в любимой чашке в белый горошек. Андрей сидит на высоком стуле (ноги ещё не достают до пола), а бабушка гремит ведром и кастрюлями на кухне. Непослушная корова, которую так неудобно держать в месте, где для неё почти нет пастбищ, была бабушкиной радостью и напоминанием о бесконечных полях родного края. «А река-то у нас, Андрейка, что твоё море: глянешь — того берега не видать. И ровнёхонько кругом, ни одной горочки, только трава колышется». А вот Андрей сидит у бабушки на коленях, глаза слипаются от сладкой дремоты, а бабушка поёт что-то грустное и непонятное о далёкой войне и людских несчастьях... Тёплое потекло по спине, и сразу утихла боль, преследующая с ночи; Андрей скинул рюкзак с плеча и подбежал к старому трельяжу. Снял обе футболки: восемь чёрных змеиных хвостов торчали, шевелясь, из его спины. Ну надо же, сантиметров пятнадцать. А думал, они сначала крошечные совсем. Замер у своего отражения, не в силах отвести взгляд. Дед появился внезапно, как чёрт, и Андрей запутался в футболочных слоях. — Припёрся! — пьяно зарычал дед и направил на внука дуло ружья. — Самогон мне весь... И увидел. — Вот, значит, как... — улыбнулся недобро, не отводя ружья. — И впрямь в бабку свою пошёл. Как будто оборвалось в груди; Андрей опустил руку с комком из футболок в ней и спросил, не веря тому, что услышал: — Как это... в бабку?.. Дед придержал оружие одной рукой, вытер рот второй: — Шлялась много да не по делу, под радугу и влезла. Как раз отца твово родила, тут и попёрло из спины. Андрей молчал ошарашенно, пытаясь обнаружить в памяти хоть обрывок воспоминания, который указал бы на то, что бабка носила на себе щупальца, но ничего не находил. Вспоминались только её рассказы о радуге. Страшно ей было, вот что. Страшно от самой себя и одиноко, и её щупальца так и остались «обрубками, которые можно спрятать под одеждой». — Сдать её надо было куда следует, — прервал его молчание дед, — да пожалел тварь такую. — Что ж ты просто не развёлся с ней, если она такая тварь? — зашипел Андрей, мгновенно придя в ярость от дедовых слов. — Ещё чего! Жизнь мне испортила и иди гуляй на воле? Пусть сына растит, раз уж родила! Но Андрей вдруг догадался. Понял, яркой вспышкой среди своей злости: — Ты боялся её, да? Боялся до усрачки, вот и молчал в тряпочку! Как же ты жил с ней? Как ты не убил её, с такой-то ненавистью?! Дед усмехнулся нехорошо, и Андрей догадался снова. И пришёл в ужас: — Она не сама умерла... Ты всё-таки убил её, да? — Лежала больная и всё успокоиться никак не могла, — ответил дед, и руки его, сжимающие ружьё, дрожали то ли от старости, то ли от выпитого самогона, то ли шут его знает, от чего. — Я подушечкой её и прикрыл маленько, чтоб не мучилась. Андрей отшатнулся от него и споткнулся, упал на низкую тумбочку трельяжа. — Куда?! — крикнул дед. Раздался выстрел, осколки зеркала посыпались на Андрея сверху. Дед зашарил по карманам, явно в поисках патронов. Андрей кинулся к выходу, две футболки — его и Мишкина — остались валяться на полу. Хлопнула, закрылась позади калитка. Обычно спокойная улица, где фруктовые деревья заслоняют собой старые домишки, здесь и там шумела весельем: праздничный выходной день выманил жителей городка из их домов. Андрей успел пройти лишь несколько метров, когда дед выбежал следом. — Держи гадёныша! — завыл дед, а грохот нового выстрела совсем не оставил Андрею шансов уйти, не привлекая к себе внимания. Их с Мишей тайны больше не было. Нужно бежать к воде. Андрей даже не раздумывал, он просто знал это. И опять желание отвести опасность от Мишки заставило свернуть в направлении, противоположном их укромному месту, несмотря на то, что в голове вертелось: вдруг это конец, а Миша будет ждать и подумает, что Андрей снова бросил его? Только бы проскочить мимо толпы. Все увлечены праздником, может, не заметят? Они заметили. Крики и ругательства перекрыли в его ушах отвратительную громкую музыку. Люди бежали за ним, к нему или от него, матери закрывали собой детей, и ненависть, ужас и ненависть читал Андрей на лицах. Почувствовал, как закровило опять и концы щупалец замаячили над плечами. Растут?! Реагируют на сильные эмоции, Миха говорил же. Тяжёлое пролетело у виска, чудом не задев. Закидают камнями добрые люди — какая, сука, нелепая и жуткая смерть. Андрей уже хотел поворачивать к старому причалу, когда услышал: — Перекрывайте дорогу, он к морю бежит! — и толпа бросилась преграждать ему путь. Голос Андрей узнал: Зяма, блядская ты сволочь. Увернулся от чьих-то рук, попытавшихся схватить, и понял, что остался последний шанс выбраться из этого кошмара. Утёс. Грёбаная одинокая скала с жёнами рыбаков, распевавшими на ней свои заунывные песни. Хлипкое ограждение днём никогда не заперто, а старик сторож не большое препятствие. Главное — не дать толпе себя поймать, а прорваться за ограду, чтобы прыгнуть с утёса, не составит труда. А дальше... Что будет дальше, после прыжка, Андрей не знал, но страшился этого гораздо меньше того, что может случиться на суше. Он почти добрался. Ограда уже маячила перед ним, когда повалили на землю, вцепились десятком рук, и не вырваться уже и не спастись... Ограждение взлетело, словно подброшенное взрывом. Люди в панике рассыпались, как тараканы, забыв про Андрея. И Мишка, злой и прекрасный Мишка стоял теперь на узком каменном перешейке, а огромные чёрные щупальца поднимались над ним. Он что, забрался вверх по скале?! Мишка протянул к Андрею щупальца и дёрнул, потащил к себе. Выглядело и ощущалось невероятно, Андрей оценил, даже в таком состоянии. — Живой? Бежим, давай, — выдохнул Мишка и зарычал на собравшихся поодаль: — Всех передушу! Съебитесь нахуй! — Ты откуда тут? — на бегу спросил Андрей. — Меня нашли, — коротко ответил Миха и добавил: — И я боялся за тебя. Сторож, о котором никто и не думал, встал перед ними, прицелился из ружья. Блядь, ещё ружьё. Сколько их тут у вас? Мишка ударил щупальцем, выбил оружие из рук сторожа, и в этот момент грохнул выстрел. Миша вздохнул, неправильно и нелепо, и упал на собственные щупальца. Андрей смотрел на Мишу и совершенно ничего не понимал. Рухнул на колени: — Мишка, Миша, открой глаза, пожалуйста, открой! — просил, заглядывая в Мишино лицо. Этого не может быть, в Мишку никак не могло попасть! Андрей взглянул на толпу и тогда увидел. Его дед стоял там, а возле него стоял Зяма и держал дедово ружьё. Люди сдвинулись с места и подступили ближе, почуяв скорую победу; в небе тарахтело (вертолёт?); заорали, приближаясь, сирены полицейских машин. Зяма вскинул ружьё. Мишка лежал не шевелясь и может быть (нет нет нет) был уже мёртв. И кроме отчаяния и ярости у Андрея ничего не осталось. Тело разорвало болью и чёрное взметнулось из-за спины, развернуло крупные — крупнее даже, чем Мишкины, — кольца. Замятин не успел выстрелить. Андрей вспомнил почему-то уроки анатомии, когда отбросил щупальцем окровавленное нечто: трахея. Зяма валялся на земле, рядом со сломанной двустволкой, больше похожий на кусок сырого мяса. Дед потянулся за ружьём сторожа, которое Мишка отбросил своим ударом — и свалился безжизненным мешком с неестественно повёрнутой головой. Андрей ощущал кожей кровь, льющуюся из разорванной спины, и от потери крови кружилась голова и звенело в ушах. Рёв полицейской машины, что разогнала своим появлением оцепеневших от страха людей, слышен был как сквозь вату. Андрей не думал и не приказывал, но одним движением его щупальца перевернули подъехавший слишком близко автомобиль, а потом обняли и подхватили Мишку с примятой травы утёса. До обрыва Андрей добрёл спотыкаясь и почти теряя сознание. Прижал Мишку к себе покрепче и прыгнул вниз. Море вокруг них окрасилось алым. Щупальца не давали утонуть, вот только кислород заканчивался, всплыть и обнаружить себя Андрей не мог, да и не хватило бы сил, а значит скоро он должен был вдохнуть. Вдохнуть и захлебнуться солёной водой с растворённой в ней своей и чужой кровью. И тогда Мишка очнулся. И закрыл его рот своим, вдувая в лёгкие воздух. Скоро Андрей почувствовал, как впервые открывающиеся жабры проре́зали шею. А в голове зашумели, зазвучали тысячи голосов на незнакомом, но таком понятном языке.