Long live the king

Пальцы пророка скользящими движениями расчёсывают мокрые волосы принца. Вода бассейна сияет в лучах мягкого утреннего солнца. Голова Тэхёна лежит на его коленях. Глаза закрыты. Губы от напряжения почти дрожат. Массируя кожу у корней, Чимин отрывает взгляд от лица друга и молча оглядывает одну из королевских купален. Продлевает момент покоя прежде, чем вытянуть принца на свет божий из глубин своих мыслей. Полукруглый бассейн выложен гладким, мерцающим на солнце гранитом. По контуру его обрамляют цветущие кусты душистых азалий и кордилина с её ярко-розовыми вогнутыми листьями-клинками. За ними – разросшийся мирт, припудренный мелкими белоснежными бутонами, молоденькие вечнозелёные фикусовые деревья со свисающими гирляндами из сухих воздушных корней и ещё не успевший зацвести жасмин. А дальше высокая каменная стена, оберегающая покой и уют этого места. Чимин дотягивается рукой до ковша и, зачерпнув из деревянного бочонка горячую воду, промывает волосы принца. Тэхён морщит нос, но глаз не открывает и продолжает молчать. Ткань полупрозрачного купального халата от впитавшейся воды тяжелеет и прилипает к ногам пророка. По обнажённому влажному телу принца лениво перекатываются белые блики – отражение косых солнечных лучей, попадающих внутрь наперекор деревянной крыше. Тэхён вчера уснул в покоях пророка. Вошёл без слов и, не желая говорить, прижался к Чимину всем телом, проваливаясь в беспокойный сон. Пророк мучить его расспросами не стал. С Тэхёном время от времени такое случается. Когда мысли накатывают и в себе топят, не давая дорваться до спасительного воздуха. В такие моменты нужно просто подождать, но руку его не отпускать, дать ему время найти в хаосе своих мыслей и чувств самого себя, а потом осторожно помочь вырваться к свету. Однако в этот раз Чимину не спокойно. - Отчего мой принц так хмур и молчалив? – мягко начинает пророк, почти воркуя. – Где же это вечное веселье, без которого дворец в миг холодеет? – указательным и средним пальцами он проводит линию от лба принца, по переносице и к кончику носа. Тэхён расслабляется под прикосновениями друга, однако всё так же продолжает молчать. - Кто стёр улыбку с твоего лица? – продолжает шептать Чимин, склонившись над принцем, почти касаясь его носа своим. – Скажи мне, мой принц, и в этих стенах ты его больше никогда не увидишь… Вздрогнув всем телом, Тэхён распахивает свои огромные ореховые глаза. Чимин в них видит смятение и испуг – самые редкие гости из всех, что только навещают голову и сердце принца. - Я не отдам Чонгука, - шепчет омега с дрожью в голосе и ловит пальцами запястье Чимина, не давая себя больше касаться. Чимин так и замирает над ним. Губы распахивает, громко выдыхая, и удивленно хлопает пушистыми ресницами. - Чонгука?.. – переспрашивает пророк и чувствует себя ничего не понимающим глупцом. – Тебя Чонгук так сильно обидел? – в этом нет абсолютно никакого смысла. Чонгук скорее собственный язык сожрёт, чем посмеет необдуманным словом причинить боль их принцу. - Нет, - качает головой принц, его волосы щекочут обнажённые колени пророка. – Не обидел, - шепчет едва слышно, уводя взгляд в сторону. – Напугал… - Никакого смысла не вижу, - выдыхает Чимин и, отстраняясь, рукой зачёсывает назад успевшие завиться от влаги белокурые волосы. - Я так испугался, что потеряю его, Чимин, - принц ловит взгляд пророка своим, и Чимин замечает блестящие капельки в уголках его глаз – не вода. – Что мне придётся его отпустить. Испугался так, что сердце чуть не остановилось. - Что же случилось? – Чимин снова вплетает пальцы в волосы принца, мягко их оттягивая. – Чонгук никому не даст вас разлучить. Он клялся, - у пророка перед глазами всплывает образ чернявого мальчишки с изрезанными кровоточащими ладонями на коленях перед своим столь же юным господином. - На крови своей клялся. Прежде, чем ответить, Тэхён затягивается воздухом, прикрывая на пару мгновений глаза. Длинные, выгоревшие на солнце ресницы дрожат, и из уголков глаз срываются прозрачные капли, стекая по вискам и теряясь в волосах. У Чимина сердце болезненно сжимается. - Кихён-ним… - полушёпотом начинает принц, смотря сквозь Чимина. – Я слышал их разговор на берегу. Они меня не видели, - Тэхён отворачивается лицом к бассейну. - Наместник предложил Чонгуку брак… Чимин давится воздухом и роняет на принца растерянный взгляд. - Что?.. - Чонгук отказался ещё до того, как я успел вмешаться. Но Кихён-ним был настойчив, - Тэхёну снился этот момент снова и снова, и принц был не в силах вырваться из петли бесконечного кошмара, пока Чимин не разбудил его и не привёл сюда. – Он уехал, и я безумно рад, что они с Чонгуком будут так далеко друг от друга… Не хочу, чтобы он даже смотрел в его сторону… - Кихён-щи разбит, - Чимин стирает пальцами влагу с виска принца. – Смерть господина Квана подкосила его, и этого не утаить, как бы он ни старался. Боль от потери любимого человека скрыть почти невозможно, - пророк мягко поглаживает ладонью плечо друга. – Наверняка, пока Чонгук находился в подготовительном лагере, которым руководил покойный отец Кихёна-щи, да упокоит Луна его душу, они и познакомились, и может даже подружились. Возможно, он подумал, что так сможет притупить боль, - пальцы сами по себе рисуют на чужой коже выбитые в памяти ритуальные письмена. - Потерявшись в ком-то другом… - Чтобы это ни значило, - Тэхён, кажется, его и вовсе не слышит. – Но Кихён-ним назвал этот брак спасением, - разворачиваясь лицом к Чимину, принц заглядывает в обеспокоенные глаза друга. – Спасением для Чонгука. Но я не понимаю от чего ему нужно спасаться? – в глазах Тэхёна непонимание и собирающиеся слёзы, готовые вот-вот сорваться потоком. Чимин закрывает глаза, роняя голову. Он втягивает воздух пересохшими губами, смачивает их языком и боится озвучить то, что, на его взгляд, очевидно для всех кроме самого принца. То, чему никогда не бывать. - От ваших чувств, Тэхён, - голос Чимина твёрдый, смягчить не получается. - Каких чувств? – вопрос искренний. Тэхён не понимает. Ничего не понимает. Самого себя не понимает. Чимин грустно улыбается, смахивая с его лица прилипшие пряди. - На этот вопрос ответь сам, - Чимин касается его лба губами, мягко целуя. - Я так испугался и разозлился, - Тэхён поднимает на пророка потерянный взгляд. – Я сказал Чонгуку, что он принадлежит мне. Что он мой раз и навсегда. Что я никогда его не отпущу, - низкий голос принца дрожит. – Я опять поступил плохо, да? – он хватается за запястье друга, его тело колотит, как в лихорадке. - Как он?.. - Послушай меня, Тэхён, - Чимин изворачивается, вынуждая принца приподняться и сесть, а затем берет его лицо в свои ладони, переплетая взгляды. – Ты не Джехван. Никогда им не был и не будешь. Он мёртв. Его руки до тебя больше не дотянутся. Никогда, - пророк говорит это с дрожью и жаром, мягко оглаживая кожу принца подушечками больших пальцев. – Юнги покончил с ним. Его душу уже давно пожрал холод безлунных земель. То, что ты испытываешь к Чонгуку, не делает тебя плохим человеком. Просто ты порой не можешь с этими опасными чувствами совладать… - Опасными чувствами?.. – мягкие искусанные губы дрожат. - Да, Тэхён-а, опасными, - Чимин хмурится, чувствуя на языке горечь. – Эта любовь вас обоих погубит. Вот… он сказал это. В тишине, разгрызающей кожу, ветер перебирает незримыми пальцами хрустящую листву и обдаёт влажным воздухом омег, потерявших счёт времени. - Я люблю Чонгука, - на одном дыхании. И весь мир замирает. Чимин не дышит, распахнув глаза и чувствуя в груди жжение. Чувствуя страх, холодящий пальцы. Кожа Тэхёна горячая. Почти как раскалённый метал. Согретая солнцем, и жаром, что бьёт наружу сквозь прутья грудной клетки. Тело Чимина так и порывается отнять от его лица руки, но он, наоборот, лишь сильнее пальцы в кожу принца вдавливает. В глазах Тэхёна буря. Самое настоящее сумасшествие. Там слёзы, смех и крик. Минутное облегчение, которому ещё только предстоит пасть под каменными копьями осознания. Осознания всей разворачивающейся на их глазах трагедии. - Нельзя, Тэхён, - Чимин не узнаёт собственный голос, когда до боли впивается пальцами в скулы и щёки принца. - Нельзя?.. – Тэхён его запястья в ответ сдавливает, пытаясь схватиться за пошатнувшуюся реальность. - Нельзя, - Чимин чувствует, как что-то обжигает кожу на щеках, и понимает, что это его собственные слёзы. Принц расправляет плечи. Руки пророка соскальзывают с его лица и беспомощно падают на колени. Запрокинув голову, Тэхён смеётся, а по щекам его текут тяжёлые слёзы. Его от этого смеха трясёт. И в какой-то переломный момент он начинает звучать как скулёж. А слёзы не останавливаются. Собственные чувства на Тэхёна обрушиваются губительной волной, утягивая на дно, где никто не услышит его крики. Принц чувствует, как начинает захлёбываться. А перед глазами возникает лицо Чонгука, которое он все эти годы, оказывается, так отчаянно любил. Он делает глубокий вдох, протягивая ему навстречу руку, пытаясь оттолкнуться от дна, вырваться из лап клубящегося мрака, которое на теле оставляет грязь. Ту не вымывающуюся грязь, которую руки собственного брата на нём оставляли. Прикосновения, которые ему всё ещё мерещатся под покровом ночи на грани реальности и сна. Шёпот на ухо. Чужие губы на коже. Оскал. Тошнота. Страх. Безумный ужас. И только рука его верного стража, сплетающая их пальцы, не даёт ему сойти с ума… и покончить со всем этим. Он любит Чонгука. Он любит его столько, сколько себя помнит. И кажется, будто он знал это всегда, но понял вот только сейчас. Наконец, произнеся вслух то, что годами на языке вертелось и ускользало. Он любит Чонгука. И это то самое настоящее, что есть в его жизни. Он любит Чонгука. И только поэтому всё ещё дышит. А Чонгук?.. Чонгук его любит? Тэхён затихает, будто по щелчку пальца, голову опускает и смотрит прямо в глаза Чимина, полные беспокойства. Одной рукой принц стирает липкие дорожки слёз с собственных щек, другой – с щеки пророка. Его движения резкие, хоть он и пытается сдерживаться, целенаправленные, и нижняя губа закушена. Чимин молчит и просто смотрит. Тэхён этой тишиной дышит. Ему она сейчас больше воздуха нужна. Пока фейерверк мыслей и чувств внутри не утихнет. Взгляд принца проясняется, когда двое слуг, беззвучно проскользнув из потайных дверей в купальню, опрокидывают в бассейн два бочонка кипячёной воды и также беззвучно исчезают. - Юнги… - Юнги – твой брат, - перебивает, не давая продолжить Чимин. – Брат искренне желает тебе счастья, и он тебя поймёт. Он примет эту любовь, - пророк рукой скользит по плечу к шее принца и начинает массировать её заднюю часть. – Но он - твой брат лишь отчасти. Юнги - король. А у короля есть обязанности и долг, - Чимину самому от этих слов больно. - Король разобьёт твоё сердце, потому что он должен так поступить. Потому что законы писаны для всех. Потому что люди ждут от него именно этого. - Но разве я сам не человек?.. – голос принца – звон разбившегося стекла. - Нет, Тэхён. Не для твоих подданных. Им это не нужно. Они этого не хотят. В хозяевах этих стен они привыкли видеть посланников Луны. Тех, кто несёт в этот поднебесный мир её волю и свет. Тех, кто наделён её мудростью. Тех, кто знает, как лучше. Тех, кто берёт на себя за все их жизни ответственность, - Чимин давит сильнее, чувствуя под кожей принца кости, пытается этими круговыми движениями успокоить их обоих. – Чонгук – всего лишь человек, - Тэхён сипло втягивает воздух губами, уводя взгляд вниз, к сжатым в кулаки ладоням. - Боги до людей не снисходят… Тэхён пальцами впивается в плечи Чимина через ткань его халата. Дышит сквозь зубы, сотрясаясь всем телом. Закрывает глаза и молчит, переживая новый взрыв мыслей, пару долгих минут. - Чимин-а, - дрожащий хриплый голос принца разбивает сердце омеги. – Скажи мне, - Тэхён не замечает, как начинает делать Чимину больно, однако пророк и вида не подаёт. – Счастье… Найдёт ли оно себе место в моей жизни? – Тэхён в это не верит, каждый звук об этом кричит. Чимин замирает, распахнув губы, а потом подаётся вперёд, соприкасаясь с Тэхёном лбами. Он по щелчку пальца будущее не видит, и Тэхён это знает. Он вообще его не видит, лишь слышит отголоски того, что ещё не свершилось. Но отчаянно верит, что его следующие слова станут этими самыми отголосками. - Ты будешь счастлив, мой принц. Тэхён закрывает глаза, ослабляя хватку на плечах друга. Пальцы ноют. Он встаёт, и Чимин ему не препятствует. Босыми ногами шлёпает по гладкому дереву. Подходит к самому краю и делает ещё один шаг. Вода всё ещё холодная. Тэхён тонет. Захлёбываясь чувством, получившим, наконец, имя. Любовь…

…Чонгук

Теперь Тэхёну кажется, что два этих слова звучат почти одинаково. Принц уходит на дно с улыбкой на губах.

***

Едва касаясь, Хосок ведёт пальцами по дорогой ткани. Мягкий бархат ласкает кожу. Утренний свет, пробившись сквозь вощёную бумагу, скользит по нежно-голубому атласу, перекатываясь серебристыми бликами. - Он прекрасен, Ваше Высочество, - на выдохе едва слышно говорит омега. Тэхён не сдерживает радостный смешок, прикладывая к губам костяшки сжатой в кулак ладони. - Я так рад, что тебе нравится, - принц бросает быстрый взгляд на ханбок, разложенный на постели омеги, и переводит его на самого омегу, видит в его глазах искренний восторг, который душу греет – оказывается, так приятно дарить кому-то радость. - Разве я могу такое принять?.. – руки Хосок от ткани не отрывает, взглядом обводит каждый завиток из шёлковых нитей на тёмно-синем чопори. - Ещё как можешь, - кивает принц. - Но, Ваше Высочество… - Хосок-а, не вынуждай меня приказывать, - пожимает плечами Тэхён, взглядом окидывая покои. Серебряные звёзды приглушённо мерцают в полутьме. Навевает воспоминания. Из тени рядом с высокой ширмой выглядывает четырёхлетний принц. Он с обожанием смотрит на брата и взрослого омегу, которого, забываясь, часто называет папой. Они сидят на краю постели, увитой деревянными розами, и омега подзывает маленького принца рукой, улыбаясь так ласково и нежно, что дыхание перехватывает. Четырёхлетний Тэхён бежит, широко раскинув руки, и его звонкий детский смех не удержим. Брат улыбается так широко, что становится видно его дёсны. Маленький Тэхён счастлив. - Примите мою безграничную благодарность, Ваше Высочество, за этот дар и за Вашу заботу обо мне. Воспоминание тает, растворяясь в темноте, которую так отчаянно гонит прочь солнечный свет. А Тэхён всё ещё слышит этот счастливый детский смех и чувствует на пальцах мягкость белоснежных волос. Принц слышит свежий запах жасмина. Вздрогнув, он оборачивается. Несколько нежно-лавандовых юбок из полупрозрачного батиста, нашитых поверх плотной белой ткани, мягко разлетаются. Хосок стоит, низко склонившись и держа сплетённые ладони у живота. В своей кружевной сорочке и с распушившимися ото сна волосами омега напоминает принцу лунного вестника, который всю ночь напролёт играл на перегонки с ветром. Тэхён улыбается собственным мыслям. - Не стоит меня благодарить, - принц подходит ближе и мягко поглаживает предплечье омеги, призывая поднять на него взгляд. – Я так голоден. Ты, наверняка, тоже. Я распоряжусь, чтобы нам накрыли завтрак в саду, - Хосок сдержанно улыбается в ответ. – Надень его, - взмахом руки Тэхён указывает на прекрасное платье, лежащее на постели, перегородки которой всё также увиты деревянными розами. – Хочу увидеть тебя в нём. - Ваше Высочество, разве такой наряд не для самых особенных случаев? – Хосок, закусывает губу, переводя смущенный взгляд с принца на ханбок и обратно. - Завтрак с Его Высочеством Мной событие недостаточно важное? – буднично спрашивает венценосный омега, вздёрнув брови. Опешив, Хосок начинает лепетать извинения, однако его прерывает глубокий смех принца. - Шучу я. Хосок-а, друг мой, это далеко не лучшее из всего того, что я для тебя приготовил, - с губ Тэхёна срывается ещё один тихий смешок, смущённый Хосок - само очарование. – Лучшее оставим для глаз моего брата, - принц резко подаётся вперёд, удерживая омегу обеими руками за плечи, и шепчет на самое ухо. – Каждый день особенный, Хосок-а, - впервые Хосок замечает, что Его Высочество пахнет сладкой вишней. - Живи так, будто каждый вдох делаешь в последний раз. Шумно сглатывая, Хосок кивает, и руки принца соскальзывают с его плеч. С широкой улыбкой принц зовёт слуг, чтобы те помогли Хосоку с ханбоком, совсем не обращая внимания на несмелые возражения омеги, ведь он и сам в силах одеться. Тэхён падает на низкую постель, откидываясь на руки, а Хосок с двумя омегами из прислуги исчезает за ширмой. На ней белоснежная цапля с красным оперением у глаза раскинула свои крылья над полем золотых цветов. Слуги справляются быстро и также быстро исчезают, стоит только принцу поднять на них взгляд. Тэхён в восторге от того, что видит. Он берёт Хосока за руку и тянет к зеркалу, вставая у него за спиной. Его ладони скользят вдоль предплечий танцора, вниз по рукам, по лоснящемуся мягкому бархату и вышитым на нём цветам; подбородок ложится на плечо, Хосок чувствует дыхание принца на шее, и мурашки бегут по позвоночнику; их взгляды пересекаются в отражении, Хосок замечает довольную улыбку на губах Его Высочества. - Тебе нравится то, что ты видишь? – шепчет Тэхён, почти касаясь губами кожи. Сглатывая, Хосок кивает. Оглядывает себя всего. Глубокий синий так красиво оттеняет его песочную кожу, и глаза, кажется, темнеют на пару оттенков. Свежевыделанный атлас хрустит, когда он переступает с ноги на ногу, а шёлковая вышивка на чопори переливается серебром. Хосоку нравится. Очень нравится. - Ты – мечта, о которой мой брат даже помыслить не мог. Хосоку кажется, что эти слова вышибают из него весь воздух. А принц заливисто смеётся и, хватая за руку, утягивает в сторону дверей. Омега встряхивает голову, покорно ступая за Его Высочеством. Он подумает об этом позже. Почти бегом они проносятся по широкому коридору, к которому примыкают покои, предназначенные для членов королевской семьи. И большая часть пустует. Ведь от королевской семьи почти ничего не осталось. Тэхён сбавляет шаг, когда они долетают до места, где сходится несколько коридоров. Тот, что прямо перед ними ведёт в гарем, тот, что остаётся по левую руку, – к покоям Его Величества. Они сворачивают вправо, и, когда за спиной Тэхёна раздаётся громкое «Ваше Высочество», принц резко останавливается, занеся ногу над первой ступенью широкой лестницы, ведущей вниз. Он отступает на пару шагов, не оборачиваясь. Хосок за его спиной напрягся, сразу голос узнав. Бросая взгляд через плечо, Тэхён хмурится и руку Хосока не отпускает. Он имя этого рыжеволосого омеги всё никак не запомнит. Сонок? Соён? Сону? Не то, чтобы принцу было до этого дело. Омега улыбается приторно и кланяется, даже ноги подогнув. Тэхён чувствует эту излишнюю высокомерную любезность. Как-то даже настроение чуть портится. Хватка Хосока на его ладони крепнет, и Тэхён его без слов прекрасно понимает, потому что видят они перед собой одно и то же. Растрепанного омегу. В накинутой наспех сорочке из золотого шёлка. Очевидно, только что проснувшегося. Чрезвычайно довольного собой. Покидающего покои короля. Всё предельно ясно. Совершенно случайно – Тэхён правда в этом сомневается - шёлк соскальзывает с молочного плеча, исписанного красными следами прошедшей ночи. Исписанного губами и зубами его брата. Тэхён изо всех сил старается не скривить лицо. Краем глаза замечает, что Хосок своих глаз не прячет и смотрит на высокомерного омегу с - на удивление - нечитаемым выражением. Наложник короля так и стоит, склонившись, дожидаясь ответа принца, но Тэхён отворачивается, не произнеся ни слова, и идёт прочь, утягивая за собой не сопротивляющегося Хосока. Затылком ловит прожигающий раздражённый взгляд. И уголки губ сами по себе дёргаются, приподнимаясь. Кто-то, очевидно, забыл своё место, раз посмел пискнуть в его присутствии. Тэхён идёт быстро, даже не замечая, как заканчивается лестница и несколько коридоров, и останавливается лишь тогда, когда их со всех сторон окружают зелень сада и цветочный аромат. Он слышит сбитое дыхание Хосока и тихий шелест листвы. Он видит идущего им навстречу Чонгука. И ему становится трудно дышать. Он сдавливает руку Хосока сильнее. Больно. Но танцор этого даже не замечает, думая о чём-то далёком. Тэхён его лучше всех понимает. Это прогнившее место живёт уродливыми законами. Когтями проходится по их душам. Заставляет молча подчиняться и глотать, захлёбываясь, черноту. Извращая то единственное, что и вправду священно, - любовь.

***

Тяжёлые чёрные капли срываются с кончика замершей в руке кисти и разбиваются о лист желтоватого пергамента, оставляя на нём несуразные уродливые пятна. Первая… Вторая… Третья… Через толщу гнетущих мыслей до Хосока доносится чей-то приглушённый голос. Кажется, его кто-то зовёт. А может и нет. Ему в последнее время многое кажется. Он даже во взгляде короля ухитрялся видеть то, чего нет. Четвёртая… Пятая… - Ты – мечта, о которой мой брат даже помыслить не мог. Принц тоже видит то, чего нет. Или же попросту над ним смеётся. Над неопытным наивным глупцом, которому так просто вскружить голову. Кто-то тянет его за плечо, разворачивая, и выдёргивает из его руки кисть. Хосок медленно поднимает расфокусированный взгляд. Сидящий рядом Сонун хмурится, убирая кисть Хосока обратно в чернильницу. - Пергамент портишь, - фыркает он, замечая, что взгляд омеги начинает проясняться. О том, что случилось, Сонун не спрашивает. И так всё очевидно. Соён весь сияет. Выбрал самое открытое из своих заморских кимоно, и теперь хвастает багровыми отметинами на своей коже перед всеми. Перед Хосоком. Что такое стыд, этот омега не знает. Щебечет о том, каким жадным и страстным с ним был король, вызывая у большинства завистливые вздохи. От его едкого голоса Сонуна тошнит. - Не слушай его, - светловолосый омега берет свою кисть и как можно аккуратней пытается вывести на бумаге нужный слог. – Половина его болтовни – сотрясание воздуха, - линия ложится криво. - Чтобы тебя посильнее задеть. Безмолвно кивая, Хосок снова тянется к чернильнице с кисточкой, но замирает, едва касаясь тёмного древка, ещё не успевшего забыть тепло его кожи. Сердце всё равно ноет. Неужто он вчера так оглушительно оступился? Повёл себя слишком смело и неуважительно? Оттолкнул? - А на что ты рассчитывал? Хосок с Сонуном почти одновременно вскидывают взгляды на Джио, внимательно просматривающего исписанный лист. В учебной комнате их было только трое. Остальные уже ушли, закончив работу, оставленную им сонсэннимом. - Чего ты ожидал? – Джио не отрывает глаз от пергамента, его слова звучат колко и резко. - Всепоглощающей любви с первого взгляда? Верности, о которой здесь никто никогда не слышал, к тому, кто взгляд на себе удержать ухитрился чуть дольше, чем ожидалось? Того, что король ради своего очередного интереса, в корне изменит то, как он привык жить? – Джио ловит взгляд танцора, и в черноте его глаз Хосок не видит ничего кроме холодной усмешки. – Не будь глупцом, Хосок, не придумывай того, что может разбить тебе сердце. - Ты жесток, Джио, - хмурится Сонун, в очередной раз убирая кисть и зная, что больше он к ней сегодня уже не прикоснётся. – Ещё более жесток, чем эта дрянь Соён… - Разве? – изящные чёрные брови чуть приподнимаются, но в голосе Джио нет ни обиды, ни возмущения. – Не я жесток, правда жестока, - Сонун поджимает губы. – И правда в том, что дело не в Соён. На его месте мог быть, кто угодно. Тот же Ён, у которого вот-вот течка наступит. Тот же ты. Тот же я, - усмешка Джио режет глаза. - Правда в том, что на короля ни у кого из нас нет никаких прав. Мы – минутное удовольствие, вспышка мимолётной страсти, проходящая радость. Никаких притязаний, никаких прав, никаких собственнических наваждений. Средство для получения удовольствия – вот кто мы, не более, поэтому не стоит приплетать сюда чувства. Они здесь ни к чему. Мудрее будет научиться и самим вытягивать из этого каждую крупицу удовольствия, - Хосок чувствует, как с каждым словом сердце в груди болезненно сжимается. – И благодарить судьбу за то, что в объятьях Его Величества ты можешь почувствовать себя хозяином мира, а не портовой шлюхой, чья участь ожидала бы большинство из нас, не будь Луна так благосклонна. Разве ты не выучил свой урок, Сонун-а? Белокурый омега побито опускает взгляд, перебирая пальцами края манжет. Хосок смотрит вопрошающе сначала на одного наложника, потом на другого. А Джио тихо невесело смеётся, качая головой. - До того, как Соён появился здесь, - спустя пару натянутых мгновений начинает черноволосый. – Звание фаворита носил Сонун, - Хосок удивлённо распахивает глаза, а упомянутый омега весь сжимается. – И он совершил ту же ошибку, что и многие до него, - Джио смотрит Хосоку прямо в глаза. – Ту же ошибку, которую делаешь ты сейчас. Ввязался в чувства, - Сонун запрокидывает голову, сомкнув веки, и продолжает молчать. – И эти чувства разлетелись вдребезги, стоило только одному рыжеволосому лису махнуть хвостом. Хосок замечает, как Сонун сжимает ладони в кулаки, не открывая глаз, как плотно сдавливает губы и едва заметно порывается качнуть головой. - Разбитый, разрушенный, раздавленный правдой, - продолжает Джио почти нараспев. - Хватит… - шёпотом просит за Сонуна Хосок, опуская взгляд на собственные колени, обтянутые голубым атласом. - Рыдавший ночами напролёт, пока Соён вместо него ублажал короля, - Джио неумолим. - Хватит… - Растоптанный ногами того, кого так сильно любил… - Хватит! – от того, как громко он это выкрикнул, Хосок и сам вздрагивает, испуганно оглядываясь. Взгляды обоих наложников сходятся на нём, и омега облизывает пересохшие губы, стойко выдерживая цепкий взгляд черноволосого, в глубине которого, на самом дне, успевает заметить что-то странное, но что именно понять не может. Что-то тёмное. И горькое. - Хватит, - повторяет Хосок на выдохе. – Ты своими словами причиняешь Сонуну боль, - Джио передёргивает плечами и отворачивается. - Я понимаю, что ты говоришь это не со зла. Скорее наоборот… - Хосок замечает, как Джио напрягается. – Но я не нуждаюсь в этих поучениях, - омега надеется, что его голос достаточно твёрд и решителен. – Потому что не пытаюсь вплести в наши и без того спонтанно возникшие отношения с Его Величеством чувства. Мне многое надо понять и переосмыслить, я не могу всё это усугублять ещё и обречённой на боль любовью. Джио откидывается на одну руку, а за второй прячет лицо, и по тому, как начинают дрожать его плечи, Хосок понимает, что омега едва слышно смеётся. - Повторяй это себе из раза в раз, - переведя дыхание и убрав ладонь с лица, с издёвкой в голосе говорит черноволосый. – Из раза в раз, - Джио поворачивается лицом к Хосоку и подаётся вперёд, упираясь руками в пол, от резкости его движений дыхание Хосока сбивается. – И может тогда это станет правдой, - выдыхает прямо в лицо. - Я много думал об этом, - заговаривает притихший до этого Сонун, Джио резко поворачивает голову в его сторону, и Хосок выдыхает с облегчением, больше не чувствуя на своём лице этого вспарывающего кожу взгляда. – И понял, что не Его Величество причинил мне столько боли, а моё завышенное до самых небес самомнение, - пожимает плечами омега, не поднимая глаз и сцепив на коленях пальцы в замок. – Рядом с королём я всегда чувствовал себя неотразимым, желанным, прекрасным. Я считал, что мне не было равных. Особенно среди омег гарема. Я давился своим тщеславием и был счастлив. А потом тут появился он, - вертящееся на языке имя жжётся, и белокурый омега жмурится, сдавливая пальцы сильнее. – И всё закончилось. Реальность оказалась слишком оглушительной. Он был ярче. Он был громче. Он был красивее, хитрее и изворотливей. И я едва ли мог это выдержать, - Сонун медленно поднимает взгляд, встречаясь с чистыми сочувствующими ему глазами Хосока. – Это не была любовь. Я никогда не любил короля. Чтобы там Соён ни кричал, надрывая глотку, он его тоже не любит. Он любит себя рядом с ним. Как я когда-то. И ни один омега здесь не любит его по-настоящему, потому что даже будучи с ним в одной постели, деля на двоих дыхание и сливаясь в одно целое, он всё равно слишком далёк. Его Величество Король… - Сонун запинается, подбирая верные слова. – Совершенно одинокий в этом мире человек, и оттого… мне его искренне всем сердцем жаль. Там, совсем одному, на самой вершине, должно быть холодно… Тяжесть этих слов пришибает к земле, будто упавшая комета, и Хосок молчит, глупо уставившись на белокурого омегу. Сказанное не укладывается в голове. Словно кто-то сдёрнул с его глаз повязку, и теперь он видит полную картину. Король и сам жертва своего титула. Законы и традиции, которыми живёт это сжирающее душу место, для него тоже клетка. - Не бойся меня… Пожалуйста. Хотя бы не ты. Хосок задыхается от воспоминаний о том, каким голосом его просил король. Молил. …совершенно одинокий в этом мире человек… Да будет благословлён Луной тот слуга, что распахнул двери, спасая Хосока от ответа, который всё никак в голове не складывался, и, опустив взгляд, промолвил: - Хосок-щи, Вас хочет видеть Его Святейшество Дворцовый Пророк.

***

В шёпоте ветра Тэхёну мерещится сухой голос собственного кошмара. Запястье жжёт. - Тэхён-и, - грубые пальцы перекидывают длинные чёрные волосы принца через плечо, и чужое дыхание обжигает щёку и ухо. От одного дерева к другому, отталкиваясь от шершавых стволов руками, принц бредёт по дворцовому саду будто в полудрёме. - Пришло время подарков, - его рука скользит по спине, останавливаясь у талии, ложится на её изгиб, по-хозяйски сжимая. Семилетний принц уже знает, что так неправильно. Но ведь старший брат зла ему желать не станет? Тэхён сипло вздыхает, ловя себя на мысли о том, что кожу хочется содрать в тех местах, где эти руки его касались. Он чувствует тошноту, подбирающуюся к горлу. - Я приготовил для тебя довольно занимательную зверушку, - его смех похож на скрежет, и Тэхён изо всех сил пытается не скривить лицо в отвращении. У принца перехватывает дыхание, когда он вспоминает те самые глаза, обведённые синяками. В них Тэхён видит страх и боль. Зверёк оказывается ребёнком, на год принца младше, и зовут его Чонгук. У него кожа расписана следами кнута и кровоподтёками. Но он не плачет, лишь смотрит внимательно, запуганно, а вот Тэхён готов разрыдаться. Омега хватается за дерево в попытке устоять на ногах. Собирающиеся в краешках глаз слёзы мешают. Он почти задыхается. - Делай с ним всё, что пожелаешь. Он весь твой, - шепчет брат на самое ухо и скользит дыханием вдоль скулы, почти касаясь губами кожи. Тэхён подрывается отойти. Лишь бы тот его не касался. Даже не смотрел в его сторону. Воспоминания настолько живыми кажутся, что Тэхён желчь на корне языка ощущает. Хочется сжаться, обнять себя, закрыть глаза и звать на помощь. Принц идёт дальше. К своему подарку Тэхён подходит медленно и аккуратно. Почти на цыпочках. Будто этот избитый судьбой мальчишка – самый настоящий зверёк, который от любого резкого движения может ощетиниться и укусить. Тэхён помнит, как испугался, когда увидел на его груди, на почерневшей от грязи ткани, сухие бардовые пятна. Кровь. Не свежая, но и не так уж давно пролитая. Тэхён тянет свои маленькие тонкие пальчики к вороту его драной рубахи. Чонгук смотрит, но даже не пытается возразить или отпрянуть. Принц оттягивает ткань, и видит на его груди клеймо, вырезанное кривым лезвием. Воспалившаяся, приносящая острую боль метка. Кричащая на всех существующих языках «Раб». Тэхёна тошнит. Принц падает на колени, прижимаясь лбом к холодной земле. Сжимает руки в кулаки и почти кричит. Раб. Тогда это было очевидно. Но теперь… Кто из них действительно раб?

***

Дворец не устаёт Хосока поражать. Он оглядывается по сторонам, медленно ступая внутрь огромного зала. Его округлившиеся глаза полны невысказанного восторга. Слуга, что привёл его, в какой-то момент безмолвно исчез. Хосок этого, по правде сказать, даже не заметил. Зал библиотеки поистине громаден. Круглое помещение, уходящее своими стенами высоко вверх, туда, где своды крыши сходятся у круглого окна в самом центре крыши. Оно не затянуто бумагой, видно голубое небо, и солнечный свет свободно льётся внутрь. По резким белым бликам Хосок понимает, что это скорее всего стекло – огромная редкость в их королевстве, роскошь. Здесь несколько столов из красного дерева, разбросаны то тут, то там, и низкие табуреты, обитые тёмно-зелёным бархатом, чтобы можно было часами сидеть, изучая древние фолианты. Круглый зал кольцом обхватывает резная деревянная ширма. Она занимает собой всё пространство от пола до потолка, укрывая за собой стеллажи с книгами. Деревянный узор на ней – плеск волн и танец листьев. Хосок представить не может, кто мог такую красоту создать. Ни одного шва не видно, будто единый пласт дерева согнули вокруг залы и превратили в кружево. За этой ширмой угадываются очертания полок, ломящихся от книг и свитков, ажурных лестниц, соединяющих между собой ярусы стеллажей, тёмных коридоров, уходящих лучами от центра куда-то глубоко в темноту. Мудрость, что копилась веками, живёт здесь. Вместе с тайнами кружит в воздухе, потяжелевшем от запаха пергамента и бумаги. Вдохни поглубже, и, Хосок уверен, услышишь сотни голосов, шепчущих истины, пронесённые сквозь время. - Хосок-а, ты уже здесь, - раздаётся за спиной. Чуть не вскрикнув от неожиданности, омега вздрагивает и быстро оборачивается. Миниатюрная фигурка тенью проносится за ширмой, мелькая в её прорезях, и Дворцовый Пророк появляется перед ним, пройдя сквозь одну из арок, высеченных в этом своеобразном простенке. Омега, как всегда, по меркам дворца одет довольно экстравагантно, в простые бежевые паджи и свободную тунику из полупрозрачной блестящей ткани, сквозь которую угадываются линии его стройного тела. В руках он несёт стопку обветшалых книг. - Ваше Превосходительство, - Хосок низко кланяется, приседая. - Ты выглядишь великолепно, - Чимин тепло улыбается, кивая ему, и подходит к одному из столов, на котором свалена груда книг и несколько пожелтевших от времени свитков, раскрывает одну из тех, что принёс, и быстро пролистывает, останавливаясь где-то на середине. - Благодарю Вас, - Хосок чувствует, как его щёки краснеют. – Это всё Его Высочество Принц… - запнувшись, продолжает омега. – Его подарок. Чимин отрывает взгляд от раскрытой книги и окидывает им омегу. Так внимательно, что Хосок чувствует табун мурашек, которые его позвоночник скручивают. На мгновение ему кажется, что в глазах пророка он видит отблески лунного света. - Платье красиво, тут не поспоришь, - добродушно хмыкает белокурый омега, возвращаясь к книге. – У Его Высочества отменный вкус, - короткие пальцы бегают по блёклым строчкам. – Но хоть в ханбок прислуги тебя одень, ничего не изменится. Твоя красота изнутри идёт. Хосок молчит, опуская взгляд на переплетенные перед собой пальцы. Он об этом никогда не думал. Не думал о том, насколько привлекателен он может быть в глазах других людей. Наверно, не имея большинства черт, присущих омегам, он заведомо крест на себе поставил. Но когда ему это говорил король, Хосок верил, даже не отдавая себе в этом отчёта. От воспоминания сердце сдавливает… Соён, наверняка, каждый день от Его Величества такие слова слышит. - Вы хотели меня видеть? – голос Хосока почти не дрожит. - Ммм… - тянет пророк, дочитывая страницу, и возвращает взгляд к омеге. – Да, я… - Чимин встряхивает голову и улыбается, чуть криво. – Мне наскучило общество одних лишь только книг, - пожимает он плечами, мягко поглаживая одну из обложек. – Его Высочество в собственной трагедии варится. Ему не до моей скуки сейчас, - его голос, кажется, теряет несколько оттенков, но он тут же губы ещё шире растягивает. – А твоё имя первое в голову пришло. Хосок немного растерян, но вместо ответа лишь слабо кивает. - Не пойми меня неправильно, - поправляет себя Чимин, звучно захлопывая книгу. – Мне нет дела до омег Его Величества. Гарем живёт своей жизнью, я живу своей, - пророк поворачивается к столу спиной и упирается в дерево руками, откидываясь на них всем телом, до ушей Хосока доносится хруст ткани. – Но в тебе что-то есть… Что-то, что Тэхён первым уловил. Что-то, что и от глаз Его Величества не скрылось. И мне интересно что. - Боюсь, вы меня переоцениваете… - срывается с губ омеги необдуманно, и он тут же опускает взгляд, давя руки. Чимин прячет в ладони смешок. - Такая наивность тоже по-своему мила, - он скрещивает руки на груди. – Скорее это ты себя недооцениваешь. В твоих глазах… В них есть что-то такое… к чему хочется тянуться, - Чимин склоняет голову к плечу и, на короткое мгновение задумавшись, закусывает пухлую губу. – Даже я это вижу, хоть и не понимаю, что именно, - не давая Хосоку опомниться, он вытягивает руку, указывая на стол рядом с омегой. – Можешь подать мне те книги? Немного растерявшись от такой резкой перемены в их разговоре, Хосок нервно кивает и разворачивается, чуть не запутавшись ногами в собственном ханбоке, и тут же понимает, что не имел никакого права к Дворцовому Пророку спиной поворачиваться. Луна, помилуй! Хосок поджимает губы и в несколько быстрых шагов оказывается рядом со столом. Слегка подрагивающими руками он складывает одну книгу на другую. За спиной шуршат страницы. И омеге отчего-то становится легче. Он поднимает стопку обеими руками и, аккуратно развернувшись, идёт к столу, за которым работает пророк. Оторвавшись от чтения, Чимин вскользь бросает взгляд на омегу и снова улыбается, протягивая навстречу руки и помогая опустить книги на стол. - Благодарю за помощь, - пророк слегка похлопывает Хосока по плечу. – Ты волен спрашивать меня всё, что пожелаешь, - омега опускается на табурет и скрещивает под собой ноги. – Я знаю, ты хочешь, - Чимин смотрит на него снизу вверх, и из глаз его так и брызжут озорные искры. Пророк кивком головы приглашает омегу сесть, и Хосок, сглотнув вязкий ком в горле и подобрав юбки, опускается на табурет прямо напротив своего собеседника. Он опускает голову, заламывает пальцы, молчит. Чимин ждёт, не торопит, даёт ему перевести дыхание, сам страницу за страницей перелистывает, выискивая что-то новое, скрытое, то, что каждый раз упускает. Ничего. Глубоко вздохнув, он захлопывает книгу и отбрасывает её в сторону. Бесполезно. На мгновение закрыв глаза, Чимин пальцами сдавливает переносицу. Вслушивается в тишину книжных полок и улавливает дыхание Хосока. Это почему-то не даёт выйти из себя, не даёт разодрать все эти книги в клочья и завыть от отчаяния, которое не даёт по ночам спать, набухая прямо под сердцем. Вдох. Выдох. Он открывает глаза, убирая от лица руку, и встречается взглядом с Хосоком. - Спроси меня о чём-нибудь, Хосок, - просит пророк, складывая ладони под подбородком. – Помоги мне отвлечься, - от бури, что клокочет внутри и раздирает меня на части день за днём, день за днём. – О чём угодно. Хосок взглядом бегает по лицу пророка. Замечает в этой мольбе тень глубокого отчаяния. Хочет спросить так много, но мысли растекаются, как вода сквозь треснувший кувшин. Что-то на языке так и кружит, но дыхание от каждой неосторожной мысли сбивается и хочется закашляться. - Каким… - язык подводит, и Хосок морщится, сглатывая. – Каким был Его Величество до того… до того, как стал королём? Чимин замирает. В глазах мелькает удивление. Но на губах сама собой расцветает полуулыбка. - Каким был принц Юнги? – уточняет он, светлые брови чуть приподнимаются. Имя, произнесённое губами пророка, вроде бы знакомое и вместе с тем такое чужое, волной жара перекатывается по телу Хосока. Порой омега и вовсе забывает, что у короля есть имя, забывает, что он тоже всего лишь человек. Юнги. Имя альфы в голове разносится эхом. Чёрные глаза, что он так старательно гнал прочь с того самого момента, как увидел Соён, покидающего королевские покои, смотрят на него с нескрываемым вожделением. Сиплый вздох. Хосок слегка кивает, закрыв глаза. Пророк отвечает не сразу. Опускает лицо, удерживая подбородок на сложенных друг на друга ладонях, - светлые локоны спадают на глаза, пряча затуманенный взгляд, устремленный в никуда, - и нараспашку открывает дверь в прошлое, позволяя себе в воспоминаниях погрязнуть с головой. Здесь всё: согревающий смех и боль, обёрнутая в крик, мимолётная радость и непроходящий страх, слёзы и кровь. Море слёз и целый океан крови. Удивительно, как это место ими ещё не захлебнулось. Даже спустя годы Чимин всё ещё чувствует, как их запах кружит в воздухе. - Тогда он ещё был просто человеком, а не королём, - в конце концов, отвечает пророк. – В какой-то мере свободным от всего и вся, беззаботным настолько, насколько ему позволял титул принца, которому трон, к моей бывалой радости, унаследовать было не суждено, до определённого момента он был даже счастливым, - улыбка – след драгоценных воспоминаний – держится на губах всего мгновение и гаснет, когда во взгляде пророка Хосок замечает боль, которая из самых глубин памяти поднимается на поверхность, притупившаяся, но всё ещё живая. - А потом всё рухнуло… По щелчку пальца. В один миг, - Чимин расправляет плечи и запрокидывает голову, слепя глаза солнечным светом, отражающимся от оконного стекла. Слёзы наворачиваются. Толи от яркого света, толи от страшных картин, мельтешащих перед глазами. – Пролилась первая кровь. Первая значимая для Юнги кровь. Он потерял папу. Его просто у него забрали. У нас всех забрали… Хосок дёргает головой в сторону, желая отвернуться, но сдерживается и сдавливает ткань ханбока на коленях до выступающих на руках вен. - После этого кровь было уже не остановить. И чем крепче безумие впивалось в старого короля, тем неукротимей становился этот поток, - с тихим горьким смешком продолжает пророк, опуская взгляд на побледневшего омегу. – Началась война, и как во всём этом водовороте бесконечного кошмара Его Величество не потерял головы, я всё ещё не понимаю. Он всегда был в самом пекле. Отец его не щадил. Наверно, надеялся, что на одном из полей сражений он свою душу в руки Луны и отдаст. То, с какой обыденностью Чимин говорит о таких необычайно страшных вещах, Хосока поражает. Он чувствует, как пальцам мало становится мягкой ткани и они в кожу впиваются до боли. Перед глазами профиль короля. Холодный и отрешённый. В вечной задумчивости. С непроходящей тяжестью на плечах. Хосок, кажется, начинает понимать. - А этот тугодум и сам был не прочь лезть туда, куда соваться и вовсе не стоило. Не ему. Не принцу. Нашёлся бы и кто-нибудь другой. Кто-то менее ценный. Но ему была жизнь каждого своего солдата дороже собственной, - Чимин пытается голос довести до ехидства, но и сам чувствует, как за ним пробивается теплота. – Неопытный глупец… - Ваше Превосходительство, разве можно… - Хосок таких колких фраз в сторону короля выдержать молча не может. - Можно, - кивает Чимин, ни капли не смутившись и не сбавив тона. – Я ему это в лицо не раз говорил, и, если понадобится, скажу снова, - их взгляды вновь пересекаются, и Чимин подаётся вперёд, упираясь ладонями в столешницу. - На место одного убитого воина придёт другой. Они достойны того, чтобы их оплакивало целое королевство и их имена проносили сквозь эпохи, но никто не достоин того, чтобы наш принц отдал за него свою жизнь. Потому что человеку, способному сплотить вокруг себя целую нацию, замены нет, - Чимин говорит это с таким жаром, что Хосок непроизвольно кивает. - Нет замены тому, в кого люди верят также сильно, как верят в саму Луноликую. За кого они готовы биться насмерть. Пророк замолкает, успокаивается, переводит дыхание, возвращается на прежнее место в прежнюю позу и продолжает ровным бесцветным голосом: - Потом был плен. Несколько месяцев неизвестности. Принца многие уже похоронить успели. Хосок ладонь прижимает к шее, растирая кожу, помогая себе дышать. Почему-то мысль о том, что судьба могла по-другому распорядиться и развести их с королём пути, взять и попросту оборвать его жизнь, лишая их возможности оставить свой след друг на друге, раскалённым кнутом проходится по груди. Да воссияет Луна, что была так благосклонна к ним. Зелёные глаза Соён смотрят с прищуром. Хосок трясёт головой, гоня их прочь. - Но потом он появился будто бы из ниоткуда. Кто-то из солдат, патрулировавших берег, нашёл его валявшимся без сознания в песке и водорослях. Со свежим шрамом на лице. Спустя столько лет он так и не поведал мне, что с ним там произошло, - глаза пророка застилает пелена, он смотрит на собственные руки, а видит лишь горящие корабли, уходившие на дно, в пучине глаз будущего короля. – Принца мы так и не нашли. Наверно, он там и остался. В песке и водорослях. Убиенный тем, кто занял его место. Тем, кто сам свою судьбу вершить решил и выжег на себе титул короля, к которому никогда до тех пор не стремился, - Чимин ловит взгляд повлажневших глаз Хосока и продолжает шёпотом, который звоном разносится в тишине библиотеки. - Его Высочество Принц Юнги ушёл, уступив место седьмому королю эпохи Новой Луны, двадцать четвёртому земному регенту Луноликой Богини, Его Величеству Мин Юнги, - тише дыхания. – Королю-братоубийце, которого почитают, как бога, и боятся, как дьявола. Его Величество Король - совершенно одинокий в этом мире человек. - Почитание – не любовь, страх – проклятье, - срывается с губ Хосока шёпотом. Перед внутренним взором фигура короля, завёрнутая в тени, в руке клинок, по лезвию которого кровь стекает рубиновыми каплями. Во взгляде клубится чернота, к которой омега уже успел привыкнуть. Хосок чувствует, как пальцы начинает покалывать холод. - Любовь… Страх… Громкие слова, - Чимин горько усмехается, постукивая пальцами по столешнице. – А ты не испугаешься? – в обманчиво насмешливом взгляде пророка Хосок замечает смятение и что-то похожее на надежду. – Смог бы ты его полюбить? Хосок закрывает глаза. Дышит ровно. Вспоминает улыбку на губах того, кто всё его самообладание одним взглядом рушит. - Я не боюсь, - ровный уверенный тон омеги заставляет пророка встрепенуться и слегка приподнять лицо. – Но притязать на его любовь я не имею никакого права. Это я хорошо усвоил. Чимин резко встаёт, и Хосок испуганно вздыхает, зная, что мог звучать слишком непочтительно и грубо. С минуту пророк стоит неподвижно, а потом кивает и, взяв на руки уже просмотренные книги, относит их на другой стол. Хосок успевает вскользь заметить на его губах тень улыбки, и с плеч спадает груз. Дышать легче становится, и он сам едва заметно улыбается. - Я не говорю о том, сможет ли он полюбить тебя, - пожимает плечами пророк, раскладывая книги. – Я говорю о том, сможешь ли полюбить его ты. - О таком я кричать не буду, - хмурится омега, разглаживая ткань на коленях. – И делать громких заявлений – тоже, – Хосок переводит дыхание, пытаясь выровнять участившийся пульс. - Альфа… Омега… Я не знаком с такой любовью, - невысказанное жжёт язык, и омега пересиливает себя, обличая горечь в слова. - А любить Его Величество – то же, что обрекать себя на несчастную жизнь, - выдох, губы дрожат. – Это я усвоил ещё лучше, - в ушах звенит холодный высокомерный смех, и адские искры, пляшущие на дне зелёных глаз, ослепляют. Чимин замирает с книгой в руках, молчит и глубоко вздыхает, опуская плечи. Хосок чувствует охвативший его холод, безмолвно давя пальцы. - Лишь время покажет, а Луна рассудит, - заговаривает Чимин, стоя к омеге спиной. – Я доволен тем, как ты держишься, Хосок. Продолжай в том же духе. Не дай этому месту сломить себя. Его Величеству нужен рядом такой человек. Кто-то чистый и светлый, с сильной волей и верой в человечность. - Откуда Вам знать, какой я? – срывается с губ Хосока. – Откуда Вам знать, что во мне всё это есть? Чимин оглядывается на него через плечо и подмигивает, растягивая губы в улыбке. - Сама Луна мне на ухо шепчет, - и возвращает всё своё внимание книгам. Хосок опускает голову, жмурится и передёргивает плечами, пытаясь скинуть сковавший кожу лёд. Слова Его Святейшества непонятной тоской стягивают внутренности. Разве что только Луна его и знает, потому что Хосок сам себя чаще всего даже не понимает. Он поднимается с колен и делает пару шагов в сторону пророка, останавливаясь на почтительном расстоянии. - Детьми нам нравилось здесь играть, - в голосе пророка омега слышит теплоту. – Мы с Его Высочеством Принцем Тэхёном прятались, а он всегда искал. Запах пергамента и пыли заглушал наш природный аромат, и его чуткий юный нос переставал быть ему помощником. Прятались здесь часами, забывая о том, кто мы есть, притворяясь самыми обычными детьми… - Чимин качает головой, растирая ладонью затёкшую шею. – Детьми… Порой мне кажется, что всё наше детство – один лишь непроходящий страх. Чимин замолкает, пролистывает очередную книгу, и Хосок понимает, что продолжать этот разговор пророк больше не намерен. Кто он такой, чтобы перечить воле королевского пророка, которого уже при жизни величают святым? Правильно, никто. Помрачневший от вновь нахлынувших мыслей омега, обнимает себя руками, оглядываясь по сторонам. Шелест страниц под пальцами пророка в тишине библиотеки режет слух. …притворяясь самыми обычными детьми… - Моё детство было счастливым, - задумчиво говорит Хосок. Чимин не отрывается от книги, но кивком головы просит продолжать. - Алый дом всегда полон детей, - улыбка непроизвольно расцветает на губах. – Покинутые, неприкаянные души, которые мой папа находит на улицах или с боем вырывает из лап работорговцев. Там они растут, учатся, взрослеют. Когда чувствуют себя готовыми, уходят, получая столько золота, сколько могут унести, - Чимин разворачивается к нему лицом и внимательно слушает. - Так я и рос… Папа учил нас всех вместе, любил всем сердцем, не смыкал глаз, когда кто-то был болен, сцеловывал слёзы с детских щёк. У нас на глазах полуразрушенный дом на отшибе столицы превратился в убежище, дарящее надежду. Место, где сходятся все дороги, - Хосок смотрит пророку в глаза и поджимает губы, а взгляд темнеет. – Место, в котором меня заперли, как в клетке, - Чимин непонимающе хмурит брови. – Клетка, прутья которой вылиты из безграничной любви и первобытного страха, - хмыкает омега, обнимая себя руками. - Ведь любовь к своему дитя по силе сравнима лишь со страхом его потерять. Если другие и могли однажды покинуть стены Алого дома, то я всегда был обречён на то, что мы с этим местом однажды срастёмся так крепко, что будет уже не разорвать. Быть непохожим на других то же, что быть проклятым, - по выражению лица пророка Хосок понимает, что тот уже всё знает. – Папа любил меня и боялся того, что мир может сотворить со мной, так сильно, что я не мог дышать. Однако… я всё равно мечтал о том, что меня ждёт там, за алыми стенами, в мире, где люди вольны, как птицы в полёте. Я мечтал о большой любви, как в сказках, которые мы шёпотом по ночам друг другу рассказывали – папа всё это глупостями называл – о своей собственной семье, о местах, близких и далёких, - Хосок рвано вздыхает, возводя глаза к потолку, и сглатывает горечь. – И вот, лишь однажды ослушавшись своего родителя, сменил алую клетку на мраморную… - он опускает взгляд на пророка, губы сжаты, и впервые за все эти безумные бесконечные дни внутри боль брызжет ядовитым фонтаном, он прижимает к груди руку, пальцами сминая ткань до хруста, и дыхание сбивается. Он больше ничего не говорит. Удивлённый такой откровенностью, Чимин с пару секунд не знает, как реагировать. Сживает и разжимает ладони, губы закусывает, смотрит на перекосившееся лицо омеги, на проступающую от напряжения линию челюсти и на то, как дрожат ресницы сомкнутых глаз. Жалость – чувство отвратительное, но ему, действительно, по-человечески жаль этого омегу. Ребёнка, которого из одной крайности в другую перекинули, как безвольную куклу. А потом пророка как будто в спину толкают. Невидимые нити прошивают воздух, впиваясь в кожу и утягивая за собой. Громко выдохнув, омега не сопротивляется, послушно делает один шаг, второй, третий. В ушах так знакомо запевает лунный свет. Руки сами тянутся к опущенному лицу Хосока, мягко обхватывают, приподнимая, в потухших карих глазах, насквозь пропитанных обречённостью, пророк видит собственное отражение. Заворожённый, Хосок замирает, не смея даже дышать, испуганно распахивает и без того огромные глаза, запястья от напряжения начинают побаливать. А Чимин смотрит внимательно, чуть склонив голову к плечу, мягко и осторожно поглаживает кожу омеги. Хосоку кажется, что радужка его глаз испускает заключенный в них лунный свет. Хотя кто знает, насколько он далёк от правды? Пророк закрывает глаза. Хосок вслед за ним смыкает веки, доверяясь. Белая фигура без лица кружит в вихре колючих снежинок. Вдох. Алое платье в изножье королевской постели. Скомканные простыни. Неразборчивый шёпот на самое ухо. Жар сплетенных тел. Выдох. Серебряный дракон оплакивает золотого, склонившись над его окровавленным телом. Чимина от Хосока почти отбрасывает. Он распахивает глаза, отступая на пару шагов, и качает головой, пытаясь стряхнуть с себя воспламенивший его всего страх. Беспочвенный и почти первобытный. Слепой страх смерти. Хосок смотрит на него испуганно и устало. Пророк видит, как его потряхивает, поэтому берёт себя в руки, сокращает разделяющее их пространство и обнимает, укладывая подбородок на плечо омеги, вставая для этого на цыпочки, потому что тот выше, и успокаивающе поглаживая спину. - Т-ш-ш-ш… Всё будет хорошо, - хрипло шепчет Чимин, чувствуя, как омега в его объятьях сначала напрягается, а потом, наоборот, отпускает себя – со свистом расправляется натянутая тетива. – Я видел, что всё будет хорошо, - врёт, и эта ложь даётся с трудом, потому что леденящий душу страх всё ещё не развеялся. – Даю слово пророка. Хосок хрипло выдыхает – Чимин чувствует его теплое дыхание кожей - и кивает, утыкаясь носом в ткань туники на плече пророка. Светловолосый омега продолжает мягко, почти по-отечески нежно поглаживать подрагивающую спину танцора, но руки Хосока смиренно свисают по бокам. Он не смеет обнять пророка в ответ. Не хочет, и потому чувствует себя неблагодарным. - Пойди оглядись, - немного погодя, когда последняя дрожь сходит и страх рассыпается, оставляя после себя лишь горькое послевкусие, говорит Чимин. – Коридоры библиотеки глубоки и темны, поэтому держись поближе к свету, - он отступает от омеги, но продолжает удерживать его руками за плечи, ждёт, когда взгляд Хосока прояснится и сфокусируется на нём, когда в нём промелькнёт осознание – Хосок-а, - омега рассеянно кивает и сам от пророка на пару шагов отступает, ладони Чимина соскальзывают по его рукам и повисают в воздухе. - Стоит ли мне поискать что-то конкретное? – голос Хосока сухой, будто бы после сна. – Хочу быть полезным хоть в чём-то… - Солнце, - не дослушивая, отвечает Чимин и чуть виновато улыбается, безмолвно извиняясь за свой порыв. – Любое упоминание солнца, - уточняет. – Буду премного благодарен за помощь. Даже если Хосока такая просьба и удивляет, виду он не подаёт. Кланяется и делает пару шагов назад, прежде чем развернуться и поспешить к одной из изящных арок, вырезанных в простенке. Минуя границу этой резной завесы, он словно бы в другой реальности оказывается. Здесь воздух гуще. Запах ветхой бумаги и пыль забивают ноздри. И в целом будто бы тише. Однако тишина эта тяжёлая. Неприятная. Холодная. Хочется развернуться и уйти. Но Хосок едва заметно качает головой, обнимает себя руками, растирая озябшие плечи, и бредёт вдоль книжных полок, рассматривая их содержимое. Сосредоточится не получается. Мысли растекаются. - Я видел, что всё будет хорошо. Даю слово пророка. И пусть пропасть под ним разверзнется прямо сейчас, но он в эти слова не верит. Хосоку будущее видеть не дано, однако стоило пророку его коснуться, как тут же непонятная дрожь сокрушила тело и к горлу тошнота подступила, сердце, казалось, вот-вот вырвут, и, когда Чимин отстранился, в его глазах Хосок увидел то, что заставило новую волну дрожи скрутить всё его тело, - ужас. Хосок не глуп. К сожалению. Он позволяет себе вольность. Ведёт пальцами по рассыпающимся корешкам. Чувствуя, как на подушечках облаком собирается пыль. Книжные стеллажи нависают над ним безликими стражами. А мысли всё тянутся назад. К рукам, что обжигали кожу даже сквозь ткань. К глазам, что топили в своей бездонной черноте. К губам, что говорили такие откровенно-невыносимые вещи. А потом целовали того, кто так бесстыдно и так открыто указывал Хосоку на его истинное место. Нет, Хосок, на самом-то деле, глупец. И, да не осмеёт его Многоликая, он это знает. Ему казалось, что он уже всё про себя решил, что всё расставил по своим местам, что наметил путь. Ему нравится король. Его к нему влечёт, и спорить тут глупо. Красивый, сильный мужчина, рядом с которым чувствуешь себя защищённым, уверенным и желанным. Хосок наивен бесспорно. Неопытен. Молод. Омега с изъяном, что так отчаянно, в тайне от самого себя, мечтал вырваться из удушающих объятий родителя. Вырвался. Вырвали. Но только вот теперь он сам себя душит. Потому что делиться не хочет. Кто бы мог подумать?.. Омега останавливается. Рука замирает на одной из книг. Почти рассыпавшейся от времени. Кожаный переплёт потрескался. Но даже так на толстом корешке Хосок видит выцветшее, едва различимое… - Солнце. Его почему-то это потрясает. Всё внутри сжимается. Он, кажется, даже и не дышит, пока дрожащие пальцы скользят вверх, цепляясь за край корешка, и тянут на себя. Осторожно, чтобы до конца не испортить диковинку. Тяжёлая книга падает прямо в руки, и, затаив дыхание, Хосок всматривается в обложку. Потрепанная. Потертая. Кажется, она когда-то была чёрной. Название уже давным-давно стёрлось. Всё внутри так и просит открыть. И Хосок не хочет себе в этом отказывать. Хоть в чем-то. Но тут распахиваются тяжёлые двери. Гул проходится по залу библиотеки, теряясь в глубине коридоров-ответвлений. Раздаётся глухое эхо тяжёлых шагов. - Ваше Величество, - приветствует короля пророк. Хосок, недолго думая, возвращает книгу на место. Ему становится на мгновение тоскливо. Что-то внутри отчаянно рвалось к тайнам, скрытым за изуродованной временем обложкой. Может, шанс ещё будет. А потом он разворачивается, и сердце пропускает удар. Снова. Он на своих ошибках не учится. Обжигается в очередной раз. И точно знает, что будет делать это из раза в раз. Потому что вот он король всего в какой-то паре широких шагов от него, за разделяющим их простенком, а Хосок уже не дышит и глаз оторвать не может. Он глуп. Он наивен. Он обречён. Его Высочество безумно красив… Даже рассечённый узором деревянной ширмы, всё равно безумно красивый… О, Луна, пощади… - Нам нужно обсудить кое-что, - начинает альфа, стоя напротив пророка с заведенными за спину руками. - Я в Вашем полном распоряжении, - расшаркивается пророк, но все его движения такие лёгкие и чуть насмешливые, дружеские. – Но прежде… - медлит омега, оборачиваясь в ту сторону, где за узором простенка угадывается силуэт его недавнего помощника. – Хосок-щи, спасибо за помощь. Ты можешь быть свободен. Вздрагивая, Хосок отряхивает руки от пыли и подбирает юбки. Успевает заметить, как дёргается Его Величество от одного только упоминания его имени и оглядывается, рыская глазами. Замечает, и у омеги ноги подкашиваются от этого цепкого жадного взгляда. А противный голосок так и шепчет, что ни одного его он такими взглядами одаривает. Издевательский хохот воспоминаний заставляет пальцы сжаться до хруста. Хосок проходит сквозь арку и останавливается рядом с венценосными особами. Кланяется королю, сводя руки поверх живота. Не смеет глаз без разрешения поднять. Почему-то сейчас кажется, что у него на это нет никаких прав. - Ваше Величество, - голос тихий, но в горле сухо, громче он просто не может. - Хосок, - вздох, омега задерживает дыхание, привыкнуть к тому, как альфа произносит его имя, он всё ещё не может. – Не думал, что ты здесь… - Хосок-щи был так добр помочь мне здесь и скрасить мою скуку, - вмешивается Чимин с любопытством поглядывая то на альфу, то на омегу, чувствуя, как вспыхивают в воздухе невидимые искры. - Вот как, - кивает Юнги, вглядываясь в опущенное лицо омеги, что-то в нём его напрягает, что-то не так. – Хосок-а, подожди меня, пожалуйста, за дверью. Нам с Его Святейшеством нужно переговорить наедине. - Не смею перечить, Ваше Величество, - Хосок ещё раз кланяется, чуть присев, и поспешно отступает, не смея повернуться к альфе спиной. Когда дверь за ним захлопывается и шаги затихают, Юнги запрокидывает голову и тяжело вздыхает. - О чём Вы хотели поговорить со мной, Ваше Величество? – спрашивает омега, устало зачесав волосы и присев на край стола. - Завтра я отправляюсь в Гачок, - отвечает король, но голос его звучит отстранённо. – Верфи готовятся спускать на воду наш новый фрегат. Король не может пропустить такое, - правда вот в его голосе Чимин не слышит ничего кроме сухого долга. - Мудрое решение, Ваше Величество, - кивает омега, взглядом прочерчивая расправленную спину, облачённую в темно-зелёную тафту. – Там сейчас неспокойно. Людям нужно увидеть своего короля. Почувствовать, что Вы рядом. - Ты поедешь со мной, - не оборачиваясь, продолжает альфа, в его голосе сталь, но Чимин перечить и не собирался. – Им нужен божественный свет, который можешь дать только ты. Им нужно понять, что на их стороне не только король, но и сама Луна. - Как пожелаете, мой король, - по привычке кланяется пророк, зная, что тот не увидит. Последовавшая за этим тишина затягивается. Чимин знает, какой вопрос вертится на языке альфы. Ждёт. И король спрашивает: - Зачем ты его позвал? Чимин пожимает плечами, отталкивается от стола, неспешно подходит к королю, становясь с ним бок о бок. - Любопытство. Так много толков, так много шёпота… - Шёпота? Они оба так и стоят, смотрят на сомкнутые створки дверей. - О том, что наш король очарован, - Чимин бросает на него внимательный быстрый взгляд. Юнги молчит. Как тонко подмечено. О-ча-ро-ван. - Не будете отпираться? – хмыкает омега. - В этом есть смысл? – откидывается альфа. - Определённо нет. Вы слишком прямолинейны, - фыркает пророк, качая головой. - Поэтому Ваша ложь обычно звучит крайне неубедительно. - Он очарователен, - просто факт, просто истина в её первозданном виде. Чимин поворачивается, складывая руки на груди и внимательно всматриваясь в профиль короля. У него в голове снова всплывает всё то, что он увидел, лишь прикоснувшись к Хосоку. Он снова чувствует на языке горечь ужаса. Это заставляет поёжиться. - Берегите его, Ваше Величество, - говорит пророк, и король тут же оборачивается, впиваясь в него ледяным взглядом. – Может это ничего и не значит, но я чувствую себя неспокойно. Если бы Чимин мог видеть насквозь, то он бы заметил, как на мгновение сердце короля остановилось.

***

- Оставь меня. - Ваше Высочество… - Я приказываю тебе оставить меня в покое! - Я… - Убирайся! Принц оборачивается. Его плечи и грудь тяжело вздымаются. Во взгляде ярость кипит, пенится, через край льётся. И он не может успокоиться. Он никак не может угомонить этот гнев, который его изнутри сжирает, раздирая плоть когтистыми лапами. Видит в глазах своего стража смятение и злится ещё больше. - Уйди, ради всего святого, Чонгук, просто уйди, - тряхнув головой, шипит омега, сжимая и разжимая ладони. - Я… - альфа не понимает, что на принца нашло, и слова не сразу находит. – Я Вас обидел, мой принц? Тэхён отшатывается, будто кто-то изо всех сил толкает прямо в грудь. Мой принц. Его руки дрожат. Он прячет их в складках многослойной юбки. Смотрит на альфу загнанно и дико. Мой принц. Почему эти слова на коже выжечь хочется? Жарко. У него голова кружится. - Я… - он моргает раз, потом ещё один, и ещё. – Я… - будто кто-то в ступке растёр все его мысли в порошок. – Я не хочу тебя видеть, Чонгук, - горло дерёт от этих слов, колючих, горьких, неправильных. – Оставь меня. Не глядя на альфу, не желая видеть в его выразительных глазах хоть что-то, он поворачивается к нему спиной и, подхватив юбки, делает шаг вперёд, к дворцовому лабиринту, раскинувшемуся в самом центре сада. - Куда Вы, туда и я, Ваше Высочество, - твёрдый – Тэхён не уверен, но ему кажется, что ему слышатся отголоски обиды – голос врезается в его спину стальными ножами. Твёрдая хватка окольцовывает запястье принца. Не до конца понимая, что делает, Чонгук резко дёргает омегу на себя. А потом чувствует, как кожу обжигает пощёчина. Замирает, не дыша. Но руку принца не отпускает. Тэхён бьёт больно, наотмашь, и сам замирает, испуганно дёрнувшись, прижимая горящую от удара ладонь к груди. Распахнутые от шока и ужаса глаза кажутся такими огромными. Вот только испугался он не альфы. Ни в коей мере. Самого себя. Себя испугался. Потому что на короткое мгновение воспоминания вытолкнули реальность. Он снова оказался в тех покоях. Отвратительный запах кофейных зёрен снова запечатал лёгкие. Запястье снова до боли сдавливали те грубые пальцы. И те хриплые вздохи над самым ухом, когда собственный брат пытался взять его силой. Крики двенадцатилетнего омеги – его крики - раздирающие сознание. Воспоминания, что живут в нём до сих пор. Они так легко заполонили собой его настоящее. Это приводит в ужас. Его слабость приводит его в ужас. - Ваше Высочество… - осторожно зовёт Чонгук. Вздрагивая, Тэхён встречается взглядом с альфой. В его глазах искреннее раскаяние и испуг. Чёрные волосы взъерошены. Щека от удара наливается красным. Накатившее волной чувство вины сбивает омегу с ног. Он причинил боль Чонгуку. И не только пощёчиной. - Чонгук… - шепчет омега, пересохшими губами, и делает шаг к нему; рука альфы соскальзывает с его запястья. – О, Чонгук… - дрожащие пальцы невесомо касаются покрасневшей кожи, страж даже не морщится, внимательно следя за каждым движением принца. – Прости меня… - к глазам подступают слёзы. – Прости своего глупого принца, - почти всхлип. - Мой господин, - хрипло перебивает Чонгук и осторожно перехватывает его руку, нежно поглаживая кожу запястья. – Это я должен в Ваших ногах валяться… - Нет, нет, нет, - отчаянно бормочет принц себе под нос, подаваясь вперёд, ближе к альфе, чтобы его дыхание собственной кожей чувствовать. – Я не имел никакого права так поступать с тобой, - он с болью разглядывает налившуюся краснотой кожу на щеке своего стража. – Я не… - Ваше Высочество, - твёрдо перебивает его альфа, заставляя их взгляды столкнуться. – Моя жизнь в Ваших руках. Растопчите её, спалите, развейте пеплом, но я всё равно буду благодарить Вас за то, что позволяете быть Вашим щитом, за то, что позволяете быть рядом с Вами. - Чонгук… - в глазах стоят слёзы, мерцают в уголках, готовые вот-вот хлынуть по щекам. – Мой Чонгук, - альфа задыхается, пальцы на запястье принца непроизвольно сдавливает сильнее, но омега даже не морщится и вырвать руку больше не пытается, тянется другой рукой к его щеке и призрачными касаниями ведёт по коже, сам забывая дышать. – Такой преданный, - принц тянет вторую руку, и страж покорно отпускает. – Такой прекрасный, - Тэхён накрывает его глаза ладонями, вслушиваясь в сбитое дыхание альфы, и улыбается краешками губ. – Закрой глаза, - Чонгук подчиняется, принц отступает на шаг, любуясь напряжённым, чуть нахмуренным лицом своей живой тени. – Считай, - в голосе омеги смешинки, он скидывает с ног туфли и наслаждается мягкостью и прохладой травы, пятясь всё дальше. – Считай, пока терпение не иссякнет. Принц срывается с места, подхватив батистовые юбки, несётся стрелой, врываясь в лабиринт, тут же на первой развилке сворачивает, пытаясь сбить со следа свою самую верную гончую. На самом деле, терпение у Чонгука железное, и где-то глубоко внутри страх подтачивает принца, шепча, что альфа и на шаг не сдвинется. Не поймёт. Не почувствует. Не бросится следом. Принц хватает воздух ртом, сдерживая рвущийся наружу дикий смех, загоняя внутрь желание закричать во всю силу лёгких, рукой отталкивается от зелёной стенки из граба, вновь сворачивая, и, запнувшись, почти теряет равновесие, когда слышит быстрые шаги за спиной, чувствует такой родной запах липы. Его почти поймали, и Тэхён ещё никогда не был этому так рад. У него второе дыхание открывается. Он бежит изо всех сил, даже не чувствуя, как ноют босые стопы, бросается куда-то в сторону и поздно осознаёт, что загнал сам себя в тупик. Всем телом налетает на грабовую стену, переводит дыхание, чувствуя пульсацию в висках и как горят лёгкие, и разворачивается, сталкиваясь лицом к лицу с Чонгуком. Альфа нависает над ним скалой, руки по обе стороны от принца упираются в живую стену, загоняя омегу в клетку, из которой он, честно говоря, сбегать и не думает. Чонгук дышит глубоко, но размеренно. Ему не привыкать к погоням. Твёрдая грудь, обтянутая чёрным бархатом, тяжело вздымается. Его лицо так близко, что можно, подняв голову, мазнуть губами по коже, Тэхён едва держится, чтобы не сорваться, и в тёмных глазах горит что-то дикое, почти безумное. Принцу кажется, что таким красивым он Чонгука ещё никогда не видел… или же он просто был слеп. Скорее всего он был слеп. - Загнал меня в угол, - усмехается омега, вздёрнув подбородок и выдыхая прямо в губы альфы, тот вздрагивает, но не отступает, глаза его, будто затуманенные, от губ принца оторваться не могут. – Хоть на десяток терпения хватило? - Я не считал, - глухо признаётся Чонгук, поднимая взгляд и утопая в глазах принца. Тэхён вздрагивает, растерянно моргает и чувствует, как руки рвутся обхватить крепкую шею альфы и прижать ближе, чтобы никакого пространства между ними, чтобы его сердцебиение грудью чувствовать, будучи разделёнными только тканью одежд. - Вам от меня не сбежать, Ваше Высочество, - шепчет Чонгук, сходя с ума от такой близости. – Нет такого места, где я бы Вас не нашёл, - клянётся… снова ему клянётся быть всегда рядом. И Тэхён не выдерживает. Он ладонями обхватывает лицо альфы, тянет на себя, губами щекочет такую желанную кожу у краешка губ. Тело сотрясает сладкая истома. Альфа шумно выдыхает. Толи испуганно, толи возбуждённо. В любом случае Тэхён отступиться не сможет. Он просто больше не в силах оторвать себя от него. Не тогда, когда осознание того, что этот мужчина – вся его жизнь, отдаётся в голове набатом. - Не отпущу, - принц одну руку на воротник его ханбока опускает и сдавливает ткань до побелевших костяшек. – Ты мой. Весь и без остатка, - он говорит это с таким жаром, что у альфы впервые в жизни ноги подкашиваются. – Мой, мой, мой, мой! – почти кричит прямо ему в губы. – А я твой. Только твой, - и расстояния между ними больше нет. Губы к губам. Сердце к сердцу.

***

Хосок послушно ждёт. Стоит, крепко обняв себя руками. Ему от чего-то жарко, поэтому он пальцами оттягивает ворот чогори, нервно теребит край, вслушиваясь в абсолютную тишину коридора. О чём говорят Его Величество и Его Святейшество за толстой дверью, омега не слышит. Он и не пытается. У него в голове такой сумбур и на пару с ним пугающая пустота. Ему хочется забыться в глубоком сне без сновидений. Где мыслям о венценосном альфе и обо всех его любовниках не будет места. Где всколыхнувшийся под руками пророка беспричинный страх утонет в неге забытья, на самом дне сознания, и там же навсегда останется. А пальцы всё ещё помнят шероховатость старинной обложки. Это отвлекает. Хосок поднимает ладони на уровень глаз, взглядом прочерчивает узоры из тонких линий на коже. Всё же интересно, какие тайны под этой обложкой скрываются... Перед глазами всплывают картины из позабытого сна. Вихрь снежинок и расколотая корона. Кровь, стекающая по его собственному лицу… Двери библиотеки с глухим стуком расходятся. И пугающее видение рассеивается. Выходя, король тут же ловит на себе взгляд омеги. Хосок вздрагивает, смущенно опуская руки, вытягивается, расправляя плечи, опускает взгляд в пол, обхватывая одну ладонь другой. Ждёт. Альфа стоит у дверей, будто бы в нерешительности. Он смотрит на омегу с каким-то странным чувством, разверзающимся на самой поверхности обсидиановой радужки, и, задумчиво качнув головой, подходит ближе. Омега взволнованно давит пальцы, всем телом ощущая тяжесть этого пронзительного взгляда. Никак не привыкнет. Никогда не привыкнет. - Посмотри на меня, Хосок, - просит, и омега натягивается, подобно тетиве в руках умелого охотника. Король просит его. Его. Не приказывает. Хосок слышит это в его голосе отчётливо. А самодовольный шёпот в голове, такой чуждый ему, напевает, что Его Величество только ему право выбора оставляет. Не в первый раз. Соён такого в жизни не услышать. Хосоку бы пристыдить себя, но внутри так тепло от этой мысли. - Хосок-а… Омега поднимает взгляд и замирает. Лицо короля снова так близко. Он набирает полные лёгкие его запаха, с горечью признаваясь самому себе, что ищет в нём чужие нотки. Ищет… и находит. Совсем блёклые, почти выветрившиеся. Но вот они. И это бьёт по нему слишком сильно. Альфа напрягается, замечая тень, промелькнувшую на лице омеги, видя, как взгляд его блекнет и как он сдавливает губы, отведя одну ногу назад и отстранившись. - Что-то не так? – Юнги не пытается скрыть тревоги в голосе. Хосок качает головой, но в глаза не смотрит. Взгляд опускает на свои ладони и отвечает глухо: - Нет, Ваше Величество, - тяжело сглатывает. - Всё так, как должно быть. Это звучит так обреченно… Хосок морщится. Альфе это не нравится. Он хмурится и молниеносно притягивает омегу к себе, обхватив ладонями его талию. Хосок от неожиданности всхлипывает, широко распахнув глаза. Кажется, все их встречи обычно заканчиваются вот так – разделённые жалкими миллиметрами, ощущая кожей дыхание друг друга. Взгляд альфы, тяжёлый и пронзительный, выворачивает наизнанку душу. Хосок знает – альфа видит его насквозь. - Не лги мне, Хосок, - холодная твёрдость в голосе короля заставляет всё тело тут же покрыться мурашками. – Говори, как есть. Хосок кусает губы, сжимается, надеясь раствориться в воздухе, и молчит, уводя взгляд от сбивающих с верных мыслей чёрных глаз на крепкую шею, которая, Луна помилуй, тоже здраво мыслить не даёт. А Юнги такой расклад не нравится. Он руку одну с талии омеги убирает и с утробным рыком обхватывает затылок Хосока, дёргая его на себя. - Ваше Величество… - лепечет омега, поднимая испуганный взгляд, и тут же смолкает. Они снова так близко. Между их лицами почти нет никакого пространства. Длинные пальцы короля вплетаются в его волосы, не отпуская. Чёрные глаза негодующе мерцают. - Ты опечален, - в самые губы, почти касаясь. – Не таись, - смотрит сверху вниз, в глубине его глаз клубится вожделение, заставляя ноги дрожать и подкашиваться. – Я тебя вижу. Хосок затягивается воздухом, хвоя кружит голову, и, не совладав с собой, он впивается пальцами в плечи короля, пытаясь устоять на ногах. Хватка на талии твердеет, а пальцы в волосах мягко массируют кожу. Хочется глаза закатить от удовольствия. Бесстыдный стон рвётся с приоткрытых губ. - Вы… - омега никак не может совладать с собственными мыслями, они разбегаются во все стороны, прячутся, заставляя Хосока чувствовать себя ещё большим глупцом. – Рядом с Вами, - голос дрожит, а пальцы сильнее сдавливают плечи альфы. – Так легко почувствовать себя особенным, - губы трогает улыбка, надтреснутая, обречённая. – И так легко забыть, что я всего лишь один из. Хосок переводит взгляд за плечо альфы на стены, украшенные клиновой росписью. Он не хочет видеть в его глазах подтверждение своих слов. Король молчит. Но не отпускает. Это хоть и немного, но всё же греет душу. Хохот Соён, его издевательский взгляд яркими вспышками сотрясают сознание, подпитываемые неуверенностью омеги, его страхом. Хосок морщится, до боли закусывая губу. А потом король прогоняет это всё парой быстрых движений. Тянет на себя и обнимает, заставляя прижаться щекой к его груди. Хосок не дышит. Просто не смеет. Иначе всё рассеется. А ему этого сейчас хочется меньше всего. В объятьях альфы тепло. - Тебе вовсе не стоит беспокоиться по этому поводу, Хосок, - в голосе короля омеге слышится снисходительная усмешка. – Таких, как ты, больше нет и не будет, - тёплая широкая ладонь мягко поглаживает его спину, вверх-вниз, прикосновение прожигает даже плотную ткань платья. – И я готов каждую ночь на коленях воздавать Луноликой благодарности за то, что наши с тобой пути сошлись. Я не пророк, - качает головой альфа, прижимаясь щекой к его макушке. – Но я верю, что нам суждено было встретиться. Я знаю это. Король искренен. Хосок закрывает глаза и оплетает руками торс альфы, пряча лицо у него на груди. Он дышит рвано, чуть ли не всхлипывает. И ему самому хочется быть искренним. - Простите меня, Ваше Величество, - шепчет он быстро, пока острая жажда обличить в слова свои тревоги не сошла на нет. – Но мне всё ещё так сложно примириться с мыслью о том, что здесь совсем другой мир и всё здесь живёт по другим правилам, - глубокий вдох, на попятную уже не пойдёшь. - Что я, согласно этим правилам, весь ваш, но вы, даже если я очень этого захочу, никогда не будете только моим. И никуда от этого не спрячешься, - полувсхип переходит в глухой смешок. - Я боюсь, что меня это сломает… Рваный вздох над самым ухом заставляет Хосока содрогнуться. - Ты ошибаешься, Хосок, - омеге кажется, что такого тона в голосе альфы он ещё никогда не слышал. Глубокий, уверенный, жадный. – Королевская постель не значит ничего. Те, кто входят в мои покои каждую ночь и покидают их с рассветом, не значат ничего. Лишь долг. Лишь тяжесть законов, которыми дышит это место. Но даже они ничего не значат, потому что в моих мыслях только ты один, - губы альфы щекочут его ухо, обдавая кожу жаром, откровенно касаясь и заставляя Хосока сдавить зубами кончик языка, чтобы в голос не застонать. – И, поверь мне, Хосок, ты всё ещё не в моей постели, только потому что я дал тебе слово. Только потому что я хочу, чтобы ты желал меня так же сильно, как я желаю тебя. Чтобы это было твоим решением. Вздох. Хосок зарывается носом в ткань королевского ханбока. Не в силах надышаться. Безбожно краснея. И пряча дрогнувшие в улыбке губы. - Я не хочу одно лишь твоё тело, - от такого шёпота ноги подкашиваются, но альфа не даёт ему упасть, прижимая ближе. – Сердце. Я хочу быть в твоём сердце, - губы короля касаются его виска мягким поцелуем, и сердце Хосока, то самое, на которое притязания заявляет король, замирает и тут же срывается на бег, проламывая рёбра. Почти больно. – Такое со мной впервые, Хосок. - Тогда, Ваше Величество, - бормочет едва слышно омега и чудом находит в себе силы чуть отодвинуться, не покидая объятий короля, - тот и не отпустил бы – чтобы поднять лицо и посмотреть в глаза альфы. – Вам придётся очень постараться, - непривычный азарт, потаённая радость и долгожданное облегчение, всколыхнувшие всё его естество, подталкивают омегу к тому, чтобы обхватить пальцами запястье альфы, выпутать его ладонь из своих волос и прижать к собственной груди, где сердце всё ещё колотиться так, что король может это почувствовать. - Чтобы оно стало Вашим. Хосок замечает, как глаза короля темнеют на тон. В них чернота клубится и молнии сверкают. Но это не пугает, потому что Хосок знает, что он - причина этой бури. И, возможно, это неправильно, но одна только мысль об этом прокатывается волной удовольствия по всему телу. Смех Соён больше не звенит в голове, и воспоминания о его насмешках душу не трогают. Рука короля на его груди, жар тела, прижатого к его собственному, взгляд, полный вожделения, что сжирает душу, - вот всё, что важно. Уверенность, разливающаяся в груди теплом, помогает вновь совладать с собственным телом. Он снова начинает ощущать под ногами землю. - Осторожней, Хосок, - предупреждает альфа низким, утробным голосом, и ведёт кончиком носа от подбородка омеги, вдоль скулы, вверх к виску, заставляя того вновь закусить губу, чтобы с языка не слетело что-нибудь слишком откровенное. – Иначе я никогда больше не смогу отпустить тебя, - король вдыхает запах волос танцора, они пахнут одни только душистым мылом, и это тоже по-своему сводит с ума. - А я не хочу, чтобы вы меня отпускали, - отвечает Хосок и сам удивляется, когда понимает, что это самая что ни на есть правда. Альфа замирает, почти касаясь губами скулы. Хосок чувствует, как он напрягается, как его рука, всё ещё прижатая к груди омеги, вздрагивает, а потом громкий выдох над самым ухом, и альфа отнимает от него руку, пальцами цепляет подбородок и тянет вверх, находя своим взглядом тёплые глаза омеги. Король улыбается. Одними краешками губ. Но этого достаточно, чтобы Хосок сам в лучезарной улыбке расплылся. - Ты любишь лошадей, Хосок-а? – спрашивает альфа. - Да, - поспешно кивает омега. – Безумно. Папа учил меня верховой езде. - Я покину столицу на какое-то время, - говорит король, и улыбка слетает с лица Хосока. – Нужно решить пару неотложных дел в провинции. - Ваше Величество… - поджав губы, бормочет омега, слегка отчаянно, неосознанно прижимаясь к альфе чуть ближе. - Когда я вернусь, - пресекает возможные протесты король, всё так же едва заметно улыбаясь и поглаживая большим пальцем нежную щёку танцора. – Мы возьмём лучших лошадей, и я покажу тебе место, где Иссаль оборачивается Рэкхалем и с диким рёвом устремляется вниз, к столице. Хосок берёт себя в руки и пытается снова улыбнуться, но выходит как-то грустно. Расставаться с Его Величеством совсем не хочется. Он слишком быстро привык изо дня в день купаться во внимании этих глаз. Настолько быстро, что это пугает. Подчиняясь порыву, Хосок прижимается к альфе, обнимая крепче, щекой к груди, и, закрывая глаза, вслушивается в размеренное, успокаивающее биение чужого сердца. Юнги оплетает его руками в ответ. Как самое драгоценное сокровище. - Я буду ждать. Только, пожалуйста, возвращайтесь скорее.

***

Чимин переставляет стопки книг с одного стола на другой, перелистывает один фолиант за другим, почти не вдумываясь в прочитанное, одёргивает себя, пытается собрать в кучу мысли, а они снова и снова разбегаются. В конце концов, не выдерживает. Швыряет старинный свиток на пол, тут же почувствовав укол вины, и садится прямо на деревянный пол. Лицо прячет в сгибе колен, обнимая ноги руками. Вдох. Выдох. Шепчет молитву. А на языке всё ещё горчит не рассеявшееся видение. Он всё также ощущает липкость того ужаса, дрожит от холода, проникнувшего в подлунный мир прямо из владений смерти. Чимин молится за Хосока. Это всё, что он может сделать. Однако отклика Богини не чувствует, и от этого пророк хочет кричать. Неужто всё уже предрешено? Омега запускает пальцы в волосы и оттягивает их, приводя себя в чувства. Нет. Нет. Его видения – это лишь вереница образов, у которых могут быть сотни толкований. Они – сами творцы своей судьбы. Юнги не даст плохому случиться. И тут раздаётся грохот. Словно бы упало что-то тяжёлое. Чимин подрывается с места, идёт в ту сторону, откуда послышался шум, проходит сквозь одну из арок и в полутьме различает на полу раскрывшуюся в падении книгу. Опускается рядом с ней на корточки и осторожно берёт в руки. Отголоски трепета удивляют пророка. Будто Луна сама его за руку тянет. Он с глухим хлопком закрывает старинный фолиант. Оглаживает обложку пальцами. Потрескавшаяся кожа, давным-давно стершееся и позабытое временем название, что-то выпуклое на корешке… Чимин разворачивает книгу и замирает, скованный холодом. На своих плечах он в этот миг ощущает всю тяжесть мироздания. Роковое предчувствие прошибает его дрожью. Потому что на ветхом, почти рассыпавшемся корешке пророк видит солнце.