после нас ничего не останется

Каково это — искать кого-то глазами в бессмысленной надежде на встречу, которой ты боишься? Ждать, что ты увидишь его. Дрожать от напряжения, но ждать, ждать, ждать. Джисон знал об этом лучше всех. Ему было абсолютно все равно, чем занимается Хенджин, как он существует в одном часовом поясе с ним, в одном крошечном городе, в одной огромной вселенной. Ему было совершенно плевать. И в то же время больше ничто его не беспокоило. Джисон крутил в голове разговор с Минхо, и то, как он без задней мысли рассказал про постоянные хенджиновы встречашки. Без этой информации он был счастливее… Насколько это возможно. Его знакомые были не из тех, кто часто меняет пару, когда подружка детства Чанбина, которая тоже проводила с ними время, бросила парня из их компании после двух лет вместе, это было событием. Джисон не представлял даже, каково это — быть с кем-то два года. Но он представлял каково это — ждать. И в его голове было так много мыслей, что он с трудом засыпал по ночам. Закрывал глаза и слушал, как меняется ритм дыхания матери, как все меньше машин движется по освещённым фонарями дорогам, затихают птицы. Его веки беспокойно дергались, но стоило осознать, что он все ещё не спит, и тогда он открывал глаза и смотрел в пустоту в отчаянии. Ему хотелось закричать. После очередной такой ночи Джисон встретился с Кэт, написал ей через Чанбина и повел её на реку, туда, где они обычно отдыхали компанией. В этом не было никакого символизма, но он уже не знал, куда ее отвести и ему было так страшно, как будто он не владеет собой. Он ничего не рассказывал ей о своих личных ощущениях, вел пространные беседы про школу, музыку и планы на лето, попутно надеясь, что она не знает, что на его запястье не хватает снэпа. Кэт так хорошо реагировала, его почти отпустило. Она гладила его по щеке, когда они сидели на бревне. Было тепло, солнечные лучи золотили ее светлое лицо, припекало затылок. Они держались за руки. Джисон ненавидел свою бесчувственность, ему так хотелось ощутить что-то большее, чем трение ладони о ладонь и температуру, ему хотелось проглотить коробку с мотыльками, чтобы они зашевелили все самое стыдное в его животе и он стал таким, каким должен быть. Не думать о том, как она наклоняет голову, когда спрашивает о чем-то, напоминая… Напоминая кого-то другого. Не думать о том, что ее смех — это просто глухой звук девичьего голоса. Ни больше, ни меньше. Она не заслуживала того, что он думал обо всем этом и он был ничуть не лучше тех, кого всегда осуждал. Джисон с трудом верил, что способен использовать людей. К концу недели он дошел до предельной степени раздражения. В то же время у матери снова вырос интерес к тому, как он выглядит. Он проснулся после ничтожно короткого и дурного сновидения, обнаружив ее сидящей на краю своей постели. Подавив вскрик, приподнялся на постели, прикрываясь одеялом. — Мам? В ее глазах дернулось пламя. Ей не нравилось, когда он смотрел на нее со страхом в глазах. Джисон считал, что это потому, что тогда до нее на доли секунд доходило, кто она есть. — Почему ты тут? У нее в руке были большие ножницы с пластиковыми черными ручками. Пальцы продеты в отверстия. Джисон почувствовал приступ тошноты, когда увидел их, от непонимания, недосыпа и страха его лицо покрылось испариной. — Твои волосы, — начала она. — Я уберу. — Оборвал он. — Даже в школу. Хочешь, я заколю челку в школу? — Я хочу отрезать ее. — Лицо матери было каменным. В нем не было ни любви, ни жалости. Она занимала приличный кусок постели своим телом, халат на ней был застегнут на все пуговицы, волосы заплетены в косу, колени сведены и руки на этих коленях выглядели мягкими, как тесто, пока не касались тебя. — Но мы же уже говорили, мама, я уберу ее заколкой. Священники не бреют лицо и не стригут волосы, почему я должен стричь волосы? — Потому что ты не священник. Ты не подобие Христа, ты завешиваешь лицо, чтобы никого и ничего не видеть вокруг. — Я сам ее отрежу, — покорно ответил Джисон, потому что кормить ее завтраками было единственно верным решением. — Мы ведь договорились. Я закончу учебный год и все уберу, мама. — Я должна видеть твое лицо и твои мысли. Чтобы знать, что ты ничего не замышляешь за моей спиной. Я не могу потерять тебя, — свободной от ножниц рукой она убрала челку от его лица и коснулась лба. Джисон почувствовал как кольнуло в груди от ужаса. — Ты принадлежишь мне и все мы принадлежим богу. Будь послушным. Тебе пора вставать. Он ходил на цыпочках и дышал через раз. Даже не рискнул лишний раз пройти на кухню, чтобы перехватить хлеба с маслом. Когда ему было девять лет, он пролил чай на Библию и тогда на него так сильно наорали, что он сидел на кровати под одеялом два часа, а когда захотел есть, так и не встал, потому что был слишком напуган, чтобы выйти из своего убежища. Он не встал даже когда захотел в туалет, и потом у него болел живот от того, как долго он терпел. Джисон понимал, что если сделать вид, что тебя не существует, можно избежать некоторых неприятностей. И он не мог испытывать ее терпение, когда ему так необходимо было расположение, ведь он уже косился в сторону рюкзака, в порванном дне которого лежали таблетки. Ему и самому хотелось выпить хотя бы одну, чтобы заснуть как следует, но он не рискнул. Вечером шел тягучий майский дождь и земля пропахла кислой сыростью. Приземляться на нее оказалось на удивление приятно, Джисон даже не ощутил удара по пяткам. Он заткнул уши наушниками и помчался прочь от дома, перекрыв любимым музыкальным старьем шорох собственных шагов и сбивающегося дыхания. Из-за погоды на улице в это время почти никого не было, и ему нравилось представлять, что он идёт по пустому, мёртвому городу после катастрофы. В этом было поглощающее ощущение всемогущества и новые для него эмоции. То воодушевление, предвкушение и веселье, которое Джисон испытывал, покидая свою унылую квартиру, можно было сравнить с наркотическим опьянением. Прохлада ложилась на плечи. Чанбин встретил его у закрытого на ночь ларька «Ремонт обуви», вывеска на котором протерлась от времени и выглядела как «Ремо т о ви». — Твоя мамка точно спит? — поинтересовался он тут же. — Ты уверен? — Уверен, — Джисон на радостях даже достал сигарету. — Давай не будем об этом. Чанбин тактично пожал плечами. Если друг не хотел разговаривать, он никогда не настаивал, но ему бывало немного не по себе. — У тебя челка отросла, — Джисон указал пальцем. — Ты ещё видишь что-нибудь? — Угараешь? Мне показалось, что так даже лучше выглядит. — Не совсем, от тебя один нос остался. Чанбин убрал с лица все волосы, чтобы показать насколько он недоволен: — Тебе не стыдно гнать на такой прекрасный нос как у меня? — Подстричь? — Да! Но в выходной. Джисон фыркнул от смеха. Родители Сынмина ещё в восемь вечера приехали в бабушкину квартиру взять какой-то хлам для дачи и никак не могли уехать. Поэтому Чонин и Минхо болтались на детской площадке в соседнем дворе, когда Джисон и Чанбин подошли. Они то пытались посраться, то обсуждали новости. У Чонина была самая лояльная мама на свете, потому что кроме него у нее было ещё трое детей и порой она просто забывала, что есть ещё и он. Так его спокойно отпускали по ночам, и он болтался где хотел. Для Минхо выход из дома сопровождался инструктажем о том, как себя следует вести на улице, требованием отписаться на сотовый и прочими пунктами контроля. Как вполне взрослого парня его это раздражало, но и родителей можно было понять. Родители Чанбина часто работали в ночь и единственное, что от него требовалось — приготовить на утро еду. Поэтому он ещё лет с тринадцати бегал по ночам на железнодорожный мост снимать на мыльницу огни фонарей и проезжающие поезда и таскал знакомых гулять до утра, чтобы встретить рассвет. И только Джисону приходилось идти на крайние меры. — Опять вводят какую-то тупую инициативу в школах по обязательному ношению формы, — Чонин лениво качался на старых качелях, едва отталкиваясь пяткой своих шузов с черепами. Джисон прислонился к холодной лестнице на железную горку лбом и рассматривал эти черепа от нечего делать. Качели поскрипывали, вдалеке какие-то дети, которых не загнали вовремя домой, крикнули им «эмо сакс». — Вроде был объявлен «год молодежи», а самой молодежи только и делают, что палки в колеса ставят. — Проворчал Чанбин. — Точно. Год молодежи же. — Закатил глаза Чонин. — Кто-нибудь вообще чувствует разницу в этих «годах»? — Эй, заткнитесь там! — гаркнул Минхо в сторону детей. — Язык в жопу засуну. — От тебя это теперь вдвойне странно слышать. — Неловко заметил Джисон. — Я на бокс начал ходить из-за всего происходящего. — поделился Минхо, пытаясь поправить неправильно растущие у лба волосы. — Никогда этого не понимал, но теперь приходится. — Какой-нибудь бритоголовый тормознет тебя у падика, а ты ему «подожди, чел, я перчатки и капу надену», — съязвил Чонин. — Увижу, что ты горишь, даже ссать на тебя не стану, — с растянутой улыбкой ответил Минхо. Чонин обиженно надул губы, но тут же нашелся: — Нехорошо обижать маленьких. — Это ты-то маленький? Скоро потолок башкой пробьешь. Худому и рослому парню детские качели были, конечно, маловаты. — Я тебе сочувствую. — примирительно улыбнулся Чонин белоснежными зубами, сразу став похожим на невинного ребенка. — Надеюсь, твои ребра будут в порядке. — Спасибо. — Пробурчал Минхо. — Что там с этой инициативой? Как обычно пустышка? — Ну не знаю… Наша завуч уже всех на уши подняла. Они начали развивать тему, что оказалось явной ошибкой. У Чонина язык был без костей, но дискутировать с Минхо себе дороже. Может и поэтому еще ему так здорово досталось. Он сначала разогревался, а потом переставал фильтровать. Джисон уже представлял себе превью каких-нибудь видео в интернете с заманчивым названием «драка эмобоев». Еще бы Минхо не был так сильно похож на студента-филолога. Сынмин появился во дворе до того, как успело что-то произойти, и позвал их домой. Должны были еще прийти друзья Минхо из группы, но Джисон не отказался бы, чтобы компания осталась такой, какая есть — ему все же было комфортнее с теми людьми, с которыми он немного проводил время раньше. В этот раз у Сынмина обнаружилось чуть больше стаканов, заботливо привезенных его мамой. Он находчиво притащил в квартиру дисковый магнитофон, в котором звук был получше телика и даже блок сигарет. Пока Чонин искал, что можно съесть у Сынмина в холодильнике, пришел Чан с парнем, на голове которого красовалось несколько цветных прядей в светлой шевелюре. Джисон видел его раньше, он был из группы Минхо и, кажется целиком отвечал за создание музыки и текстов. Они только успели поздороваться, как пришли другие согрупники Минхо, и начали спрашивать, почему Хонджун (этот самый парень с цветными прядями) не делится ни с кем, что договорился записать трек в хорошей студии. Пока все галдели, что Хонджун гений, а Минхо умудрился выжить и даже похорошел, Джисон вышел на балкон. Этот дом старой застройки, высокие потолки, мешок с банками, дурацкая болтовня заставляли его вспоминать о Хенджине. Когда человек чем-то цепляет тебя, неважно, где вы находились вместе — это место больше не будет обычным. На улице поднялся ветер. Джисон натянул рукава кофты на костяшки и, зажав сигарету губами, уставился в засасывающую темноту двора. Он решил приободрить себя, что все сделал правильно. Джисон был рад, что с ними Чанбин, который уже увлеченно донимал Хонджуна в гостиной расспросами про творчество, потому что надеялся на его спасательные пинки. Он хорошо контролировал себя, иначе не дожил бы и до своих лет, но некоторые вещи были вне его управления. Людей оказалось многовато даже для квартиры с большим количеством пространства. Минхо попал в центр внимания со своим саркастичным юмором и историями из больнички. Чонин веселился со всеми, даже не перебивая не менее саркастичными подколами. Чан и Хонджун не отлипали друг от друга на почве похожих интересов и уже были похожи на сиамских близнецов, к которым норовил прилепиться любопытный Чанбин. Джисон пил из тонкого синего стакана родом прямиком из восьмидесятых и был в своей тарелке, слушая разрозненные беседы и не высовываясь, а потом в дверь позвонили. — Джисон, посмотри кто там, — попросил Сынмин, зажатый у балкона бутылками, друзьями и магнитофоном. Джисон нехотя поднялся с ковра, на котором так уютно было сидеть и вышел в коридор, чтобы посмотреть в глазок. Музыку не приглушили, разговоры продолжились, поэтому он не мог распознать, что там за дверью. Замызганное окошко глазка ничего не показывало, но Джисон решил на всякий случай открыть дверь. — Бу, — гаркнули на него из-за дверного косяка, и он дернулся, вылив какое-то количество жидкости из стакана на серый пол подъезда. Мокрые пятна тут же впитались и расплылись. Хенджин смотрел на него удивленными, но совершенно пьяными глазами. Тишину, образовавшуюся между ними, можно было потрогать. У Джисона затряслись пальцы. — Что ты тут делаешь? — спросил Хенджин первым. Обоим казалось, что они стоят в проёме вечность. — Это ты что тут делаешь? — Я пришел к своему другу. Джисон прикусил язык. Ему пришлось пропустить Хенджина, смотреть, как он, расшнуровав кеды меньше чем на треть, пытается вытащить ноги. От него пахнуло сладкими шоколадными духами, прямо как в тот раз, и от этого запаха хотелось удавиться. Он заправил длинную прядь лезущих в лицо волос за ухо. Джисон мучительно высматривал, что на этот раз на его запястье, но на нем была черная рубашка с длинным рукавом и такие же перчатки без пальцев. Хенджин как будто сбежал из клипа популярного бэнда и наклюкался по дороге. — К нам пожаловал сам Джерард Уэй, — оповестил комнату Минхо, когда увидел его. Все сразу оценили и прикид Хенджина и его состояние. — Нет, это Брайан Молко, — опротестовал Чан. — Столько грусти в образе. — Если судите по градусу в крови, то я — Пит Доэрти, — проворчал Хенджин, вызвав смешки. Он больше не обращал на Джисона никакого внимания. Сразу полез к Минхо обниматься, получив за это теплый пинок под зад. Заставил Сынмина переключить музыку. Спросил у Хонджуна, когда он успел покрасить волосы. В общем, для него существовал кто угодно, но не Джисон. Спустя некоторое время Хенджин перестал быть самым пьяным в компании, и они включили на старом телике «Чудаков», от качества изображения шоу приобретало еще больше ностальгических и особенных оттенков. Кто-то заныл о тоске по староформатному MTV, с его шоу «Давай на спор» прямиком из начала 2000-х. По-честному, Джисон бы не стал смотреть это упоротое кино в одиночестве и трезвым, но сейчас все казалось уместным и к тому же хорошо отвлекало от присутствия Хенджина. Они даже не смотрели друг на друга, в шуме смеха и чужих комментариев было так легко потеряться. И все же что-то натянулось внутри, как плохо закрепленная в футболке нитка, которой цепляешься за деревянную полочку шкафа, тащишь, а она только распускает ткань, вместо того чтобы отпустить. Джисон думал, что это ощущение в нем не имеет права существовать и потому решил, что уйдет раньше, чем в прошлый раз, чтобы хорошо проветрить голову по пути, все равно идти придется пешком и долго. Сначала он собирался возвращаться домой с Чанбином, но глядя как друг хорошо проводит время с другими, он готов был оставить его в покое. «На самом деле», — сказал ему Минхо тогда у барака, «Хенджин у нас единственный, кто постоянно с кем-то мутит. С кем-то разным. Сам знаешь, большинство наших ребят дрочат на музыку, бухло и вшивые конверсы» Дрочить на вшивые конверсы не стыдно, стыдно дрочить на девушку и видеть, как падает член. Как Хенджин тогда понял, что у него не было секса? Потому что сам он постоянно с кем-то.? Джисон начал думать грязнее вместе с очередным стаканом. Чанбин ни капли ему сейчас не помогал, он уже катал Чонина по кухне на старушачьей тележке, к которой обычно цепляют сумки, а тот пятками в потрёпанных жизнью носках дополнительно отталкивался от пола. Неизбежный хаос наступил даже быстрее, чем можно было подумать. Много людей, много разного общения, много эмоций, шума и низкого смеха. Джисон обнаружил, что балкон занят Сынмином и барабанщиком, который увлеченно рассказывал хозяину тусовки, как с помощью вишневого блейзера и белой пористой шоколадки сразить эмочку на повал. Он решил выйти на улицу. Еле нашел свои кеды в куче чужой обуви. Было свежо. Так, будто дождь прошел только что, а не несколько часов назад. Джисон держал сигарету между пальцев и не мог затянуться — смотрел, как она тлеет. Ночная тишина, разбавленная голосами доносящимися из квартиры Сынмина, завораживала его. Двор горел единственным маячком — кончиком его сигареты. Джисон замер и прочувствовал это — ему захотелось остановить мгновение, запечатлеть его и впечатать в свою память, чтобы потом, когда никакой радости, покоя и опьянения не будет, и его губы будут повторять вызубренные слова молитвы, можно было влезть в момент, как в костюм, который в пору, и снова оказаться мысленно здесь. Двор не был загроможден машинами, как многие другие, от детской площадки здесь были только качели, ещё более убитые, чем те, на которых качался Чонин, очевидно, в доме жили одни старики. Из соседнего подъезда вышел мужчина с большой жилистой собакой — выгуливать. Джисон проследил их незамысловатый путь из двора в сторону ближайшего парка глазами. И не лень человеку идти куда-то из дома так поздно. Он услышал дыхание раньше, чем увидел Хенджина, тот стоял рядом и неизвестно сколько — заплутавший в собственных мыслях Джисон мог не чувствовать время. — Звезды — разбитый хрусталь, — сказал Хенджин. Как будто одним взмахом разрезал воздух между ними, тишину и игнор, которыми они наградили друг друга этим вечером. Джисон ожидал чего угодно, но не этого. Но от Хенджина всегда стоило ожидать чего угодно. Он мог промолчать, однажды уже решив больше не разговаривать с этим человеком, но его сводила с ума тяжелая неделя, плавящиеся от учебы и фантазий мозги, алкоголь в крови. Он снова разучился управлять собой. — Тебе стали интересны звезды? Хенджин усмехнулся, боковым зрением Джисон видел, как он задирает голову в небо, складывает руки на груди, часто моргает и прикусывает губу. Он почти кожей ощущал его присутствие, и это было непостижимо. — А я больше не персона нон грата для тебя? Джисон промолчал. Да, он ответил на фразу и это уже больше, чем два слова между ними, были ещё те, у двери, и ему уже было много. Он мог подавиться Хенджином. — И почему я это терплю, — сам себе меланхолично сказал Хенджин. — Оставим, как будто того разговора не было. Ничего ведь не было, не так ли? Джисон пожал плечами. Затянулся наконец. Еще чуть-чуть и начнет обжигать пальцы. Нежный весенний ветер погладил его по лицу. Ему протянули трубку мира? Чем он заслужил это? На месте Хенджина он бы себя не прощал, но тому было плевать даже на молчание. — Мало пьешь сегодня. — Не хочу блевать дальше, чем вижу. — Не выдержал Джисон. Хенджин посмеялся. Джисону было приятно слышать его смех, как будто теплой водой заливало лицо, но он противился этому чувству. Как и желанию рассматривать Хенджина в деталях и упиваться этим рассматриванием, подобно блаженным, поднимающим глаза в церкви. — Ты знал, что если много курить, будешь очень пьяным? — Хенджин кивнул на его сигарету. — Тогда тебе точно курить не нужно. Хенджин было потянул руку к его пачке, но Джисон отошел от него, выдыхая облачко дыма. Ему нравилось поддразнивать. — Я же сказал. Хенджин развел руками: — Ты еще сказал, что общаться со мной не хочешь, но вот мы разговариваем. Джисон надеялся, что не услышит ничего про ту ситуацию, но даже если бы это было так, собственная речь навсегда застыла в его воспоминаниях. Он никогда ещё не был таким радикально грубым, как в тот день. Сейчас Хенджин задевал его за живое, замечая его лицемерие. — Ты думаешь, ты такой идеальный, что все вокруг рады тебя видеть? Это прозвучало ещё жёстче, чем Джисон хотел. Со стороны можно было подумать, что он невоспитанный идиот. — Не все вокруг. Но ты свой пассаж без причины выдвинул, а я ненавижу, когда я что-то не понимаю. Это было справедливо, но все равно не имело никакого смысла. Джисон затушил сигарету об здоровый мусорный бак и кинул ее туда же. — Не зарывайся. То что ты ПТВП цитируешь, восторг не вызывает. — Я тебя обидел? — Нет? — Оскорбил? Сигареты невкусные оказались? Челку не придержал, пока ты блевал? В чем дело? — Нет. Нет. Нет. Чего ты хочешь? Нахер ты за мной вышел? Ты к Минхо пришел, а не ради меня, нет? Зачем все это? Джисону показалось, что из его легких весь кислород вышел вместе с этим возмущением. Когда он ругался, его пульс становился таким частым, что он слышал его биение в своих ушах. Его быстро накрывало адреналином, в то же время он боялся отдачи в ответ. — У меня тёрки с половиной тусы были по тем или иным причинам, только ты меня шлешь просто так. Пиздец, я может чего-то не знаю? Может, ты порнуху со мной в главной роли нашел? Джисон выдохнул свободнее, улавливая что Хенджин вообще не собирается ни отстаивать свою гордость, ни обижаться на него: — Такая есть? — Тебе показать? Его голос. Будто он способен на все на свете. Было непонятно, врет он или говорит серьезно. Джисону постоянно приходилось гадать, игра это или что-то настоящее. Он позволил, именно позволил себе посмотреть на лицо Хенджина — в полумраке сквозь маску напускного веселья мелькнула такая усталость… У него блестели губы. Джисон облизал собственные. — И всё-таки, Джисон, — он назвал его по имени. Он смотрел на него, называя по имени — Это не ты должен спрашивать, зачем все это. — Я просто люблю делать людям неприятно, — ответил Джисон. — Не ищи причины. Ты слишком крут, чтобы тратить на это время. — Я слишком… что? — Хенджин приложил ладонь ко лбу, смеясь. — И поэтому?.. Хотя о чем я, тебя стошнило рядом со мной, это было достаточно красноречиво, лучше чем твои попытки… Он замахал рукой, как бы в поиске подходящего слова, и его качнуло. — Где ты так напился? — спросил Джисон. Не то чтобы его это беспокоило, но он не хотел знать, что ему собирались сказать. И если ещё раз он услышит про свою тошноту хоть что-то, то его точно вырвет. Их взгляды столкнулись на одной точке между собой, и Джисона резко прошибло, что они снова рядом, вдвоем, ночью, в пустом дворе. — Неважно. — Это из-за девушки? — Откуда ты знаешь? Да, мы немного повздорили. — Бывает, — зачем-то бросил Джисон. Хенджин скептически поднял бровь. На его лице появилось внезапное понимание: — У тебя появилась подружка? — Ага. Все было таким странным. Этот неуместный разговор, это притворство. Этот алкоголь в крови. Это играющее в голове безо всякой музыки извне «белые ночи сожрет июль или подавится ливнем», эта влага в воздухе и на языке, чужой запах. Джисон не мог поверить, что Хенджин заговорил с ним после того, что он сказал. А как же чувство собственного достоинства? А как же сам факт того, что Джисон просто какой-то провинциальный неудачник с сумасшедшей мамашкой и мешком проблем? Да он же дал Хенджину такой прекрасный билет в один конец, чтобы не быть для кого-то очередной обузой, как для того же Чанбина. Почему это не сработало? Он не надеялся, что Хенджин когда-либо ещё заговорит с ним после «ты мне противен». Джисон был напуган и благоговел перед ним, и он совершенно не понимал, что делать дальше. Пьяный, растерянный мальчишка в пустом дворе. — Ты какой-то странный в последнее время, — честно признался Хенджин. Последнее. Как будто было что-то раньше. Как будто они знакомы лет десять и Джисон вдруг изменился. Нет, он был странным всю свою жизнь, просто Хенджин чуть больше узнал о нем. — Ты не лучше, — в атаку ответил Джисон, как будто и не пытаясь поддерживать хрупкий мир. — Я пойду наверх. — Оставь мне сигарету. Он протянул пачку. Казалось, что Хенджин не может просто взять сигарету, не коснувшись его руки. И Джисону не хватало этого прикосновения, ему хотелось этого, но он отказывался это принимать. Теперь все правильно, у Джисона девушка, у Хенджина девушка, никто из них не похож на педика, и он может больше не мучиться. Тогда почему так не хочется уходить? Поджечь. Хенджин слегка наклонил голову набок и пряди его мягких волос свесились вниз. Джисон чиркнул спичкой, закрывая ее огонек ладонью от ветра, поднес. Хенджин вдохнул и посмотрел на него снизу вверх — разбитый хрусталь отражался в его глазах. Джисон поднялся в квартиру и закинулся небольшой порцией алкоголя. Сынмин, Чан и Хонджун вовсю обсуждали какой-то популярный клуб, в котором проводили концерты, в то же время другие парни обсуждали вероятность вечера на унитазе после столовской жрачки в шараге. Обычно Джисон не чувствовал это, но сейчас было как-то сильно заметно, что девушки могли бы разбавить эту хаотичную энергию. С другой стороны, все бы могло превратиться во что-то, что вызывало в нем потаённые страхи. Компания, в которой он с Чанбином чаще обитал, была очень мягкой и дружелюбной, почти романтической. Здесь ребята были постарше, с другими интересами и не замороченные вопросами морали. Джисон не хотел бы стать свидетелем чьего-то секса в ванной — это не перевернуло бы его жизнь, но смутило бы однозначно. Пару раз им стучали соседи, пришлось немного убавить звук, но потом все пошло по-новой. Время перестало быть осязаемой величиной и растеклось по помещению. Джисон сидел на полу кухни и боялся встать, подозревая, что потеряет равновесие. Было не как в прошлый раз, и все же он не смог вовремя остановиться. Пьяный Чанбин в другой комнате громко рассказывал про игру, которую он сейчас проходил. Не менее громко его пытался заткнуть Минхо. Кто-то уже ушел. Сынмин перестал следить за курящими, и в квартире сильно пахло, смог стал осязаемым. Заходил Чан, открыл кухонное окно и по-доброму спросил все ли в порядке. Джисон кивнул и продолжил рассматривать лампочку. Если бы здесь была Кэт, он бы поцеловал ее. Интересно, у него бы получилось поцеловать ее искренне? Интересно, у него бы встал? Он запустил ладонь в карман джинсов и с удивлением обнаружил там плеер. Он почти всегда в итоге оставался один, и ему это нравилось. Нравилось участвовать в чем-то масштабном и веселом, а потом погружаться в мысли и чувствовать все происходящее, смаковать, переваривать. Из шкафчика, к которому он прислонился плечом, тонко пахло мазью Вишневского и гвоздикой. Он чувствовал себя на своем месте. Ему не хотелось, чтобы ночь закончилась. Он все же рискнул подняться, дошел до выключателя и нажал на белую кнопку. Сквозь чуть запылившееся стекло было видно, как черные дома скалят окна. Он прижался носом к стеклу рядом с открытой створкой, сдвинутая в бок тонкая тюль щекотала его ухо. — Представляешь, что внутри чужих квартир? — Хенджин снова оказался тихим, как змея в траве. — Кто-то тоже пьет. Кто-то укладывает детей. — Он водил пальцем по окну. — У кого-то бессонница. Кто-то смотрит ужастики. Кто-то заварил бич пакет и насыпает туда специи. «Кто-то хотел от тебя избавиться, но не сумел», завороженно подумал Джисон. — А ты стоишь тут один и думаешь, не проснулась ли твоя мать. — Нет. — А о чем ты думаешь? Эти ощущения были слишком сложными. Джисон напустил на себя легкомысленный вид и произнес: — О том, почему на этой кухне ни одного долбаного стула. — Здесь и стола нет. Было бы странно, будь тут стулья без стола. «Ещё страннее, что ты говоришь со мной», подумал Джисон и заметил: — Можно подсесть к гарнитуру. — А ноги в трубочку свернуть? Он рассмеялся. Осекся, когда увидел, как Хенджин смотрит на него, то на его губы, то на сощуренные глаза. Тогда он выдал: — Я серьезно считаю, что отсутствие стульев на кухне — это причина для трагедии номер один. — Слышал про тех ребят, которые сбежали из дома, наелись в палатке у озера таблеток и умерли вместе? — у Хенджина на лице отразились все его лихорадочные мысли. Без понимания к чему он ведёт, Джисон ответил: — Да… Это было в прошлом году. — Как думаешь, это из-за стульев? Хенджин просто растоптал его этой дурацкой черной шуткой. Он был очарователен. Джисон ничего не мог поделать с этим очарованием, оно сквозило со всех сторон, обволакивало, затягивало. — Вероятно, — пролепетал он. — Либо стулья, либо суицид. — Ты явно не только прибухиваешь, но ещё и нюхаешь что-то, — поддразнил Хенджин. — Наркотики — зло. — Хорошо, с тобой делиться не буду тогда. Настал черед Хенджина хохотать. Его улыбка вызывала в Джисоне какое-то потайное чувство, гораздо большее, чем просто тепло или смущение. Хенджин взял его за плечи и сказал как-то особенно доверительно: — Давай будем нормально общаться. У нас получится. Будем дружить? Кот Леопольд был менее убедителен, чем он. Джисон свел брови к переносице, пытаясь прожевать смысл фразы «у нас получится», но так и не понял, даже когда Хенджин перевел тему, так и не убрав ладони, когда они сели под окном и несли какую-то чушь, и было бесконечно смешно, и когда кто-то зашел на кухню и включил свет, и желтый горячий луч заставил их щуриться — Джисон ничего не понял. Но он впервые за эту неделю чувствовал облегчение.