после нас ничего не останется

— Ты браслет где-то посеял? Чанбин всегда был внимательным к деталям. Джисон посмотрел на свое запястье и ощутил прилив крови к голове, горячей и пульсирующей. Каждое мгновение ночи дома у Сынмина, которое он был в состоянии вспомнить, отпечаталось где-то на подкорке. Каждое он прокурил, продумал, проанализировал, прожил заново. Его и без того непростая жизнь стала чудовищно сложной. — Нет, сорвали. — Голубой? — Чанбин присвистнул, подавил похабную ухмылку и поинтересовался: — И кому ты должен орал? — Орал? — Джисон нахмурился. Что еще за словечки. — Ты как первый раз женатый, ну лизать, языком работать, вот это все. Кровь отхлынула обратно вместе со способностью здраво мыслить. То есть голубой браслет — эквивалент секса? Хенджин не может этого не знать. То, как он поддел отсутствие у Джисона опыта и вскрыл его крошечные страхи означало только одно — он прекрасно знал, что делал. Хенджин не может быть таким. Он не такой. С тех пор, как они убегали от гопников, он успел разного узнать, например что папа Хенджина открыл несколько алкогольных магазинов в городе, на которые он не обращал внимание, когда по привычке вместе с Чанбином несся в ларек за чем-нибудь интересным. Джисон ничего не смыслил в бизнесе, кроме того, что вряд ли папа-бизнесмен это одни только большие возможности безо всякой ответственности. Хенджин был единственным ребенком, всегда на виду, как секвойя, как цветная вставка в черно-белой ленте. Даже трижды его странное поведение должно было оправдываться чем-то другим. Личные домыслы Джисона, его болезненное непонимание себя, все это смешалось в кучу, заставив его думать, что… Мало ли что делали мальчики из нормальных семей, когда напивались. Говорили, что Минхо по пьяни поцеловал какого-то парня взасос после концерта. Никто от этого не умер, а сам он продолжил клеить девчонок. Парни из группы Минхо трогали друг друга за задницы по фану на сцене и снимали это на мыльницу на вписках. У мира слишком много цветов и граней, чтобы делать поспешные выводы. Чтобы перевести тему, Джисон спешно сочинил историю, которой не было, только бы не уточнять как они стояли на балконе, рядом со всяким хламом, и Хенджин смотрел на него совершенно непонятно. Джисону сложно было говорить о нем, как о настоящем, существующем человеке из плоти, крови и идей. От Хенджина тряслись колени, крутило живот и рвались нервы. Выдерживать его присутствие становилось все тяжелее, как будто вместе с узнаванием, под кожу Джисона проникал яд и травил его без остатка. И когда Чанбин поинтересовался, как прошла вписка, многое нужно было скрыть, в том числе и то, как ему пришлось убирать за собой в церкви под истеричный вопль матери, как ему хотелось взять эту старую, дырявую ветошь и засунуть ей в рот, чтобы она перестала нарушать хрупкую гармонию без того поганого мира своим голосом. Он даже не пытался спорить с ней, послушно делая то, что она говорит и был счастлив, что в этот раз по крайней мере она не пыталась ткнуть его в грязь лицом, как обгадившегося котенка. Потому что если бы ее злости хватило на это, он был так близок к тому, чтобы свечой, поставленной кем-то за здравие, поджечь ее волосы. Джисон умолчал о том, как Хенджин провел языком по его лицу, и после ему снился этот язык, он просыпался в поту, с лихорадкой, тяжело дышал и боялся заглядывать под одеяло. Он умолчал о том чувстве, похожем на навязчивую идею, которое поглощало его мысли, возникало спонтанным образом на уроках и во время молитвы, об этой одержимости, которая его уничтожала, управляла им, брала над ним контроль. Как его мать всю его жизнь. Его страхи довлели над ним, его мысли были неуправляемы, он себя ненавидел, ненавидел свои чувства, ощущения в своем теле. Это необходимо было закончить до того, как его внутренности ополчатся против него, до того, как он окунется в нереальные иллюзии, до того, как Хенджин узнает, кто он, как он живет, через какие испытания он проходит для того, чтобы улыбаться. — Дашь телефон? — попросил он Чанбина, который все еще веселился, фантазируя о том, как Джисон будет нырять несуществующей девочке под юбку. — Нужно кое-что написать. Он зашел в аську, в которой одиноко болтались сообщения от Хенджина. Смешливые, бессмысленные, с лёгкой надеждой на ответ, но больше похожие на монолог. Он прекрасно знал, что ему не напишут. Но продолжал что-то отправлять, приправляя смайликами, как будто у них был полноценный диалог с действующими лица_ми. Это лишь на секунду вызвало в Джисоне жалость, но, повинуясь импульсу он заблокировал аккаунт Хенджина и вернул телефон другу. Внутри образовалась апатичная, серая пустота.

*

В школе полным ходом шла подготовка к экзаменам после девятого. Джисон пустил все свои силы на точные науки. Даже когда ему тяжело давалось понимание каких-то предметов, он сам себе напоминал, что в его ситуации выбор слишком ограничен, чтобы позволять себе расслабляться. Он мог сбежать с физкультуры или химии, но ту же математику старался посещать исправно. Ему хотелось знать настолько больше, насколько позволяла соображалка, ему хотелось быть умнее, чем мать, чтобы преодолеть ее, себя и весь проклятый свет. Но пока он пытался быть внимательнее, не мог успокоиться от того, что сделал в аське. Может быть, это был опрометчивый поступок, но Джисон не знал как решать свои проблемы. От волнения он обводил квадратики в своей тетради в клетку и зачеркивал их. Один, второй, десятый, тридцатый. Когда его позвали к доске, он едва не вышел прочь из кабинета, желая закричать на весь коридор и с трудом выдержал до перемены. В туалете было прохладно даже в весеннюю жару. Плитка цвета охры, из которой состоял пол, частично вытащенная из положенных мест, валялась под раковинами, разломанная на части. Туалет в школе был даже хуже, чем та узкая конура у Джисона дома, но здесь он хотя бы мог действительно быть один. Здесь было старое деревянное окно, закрытое куском витража, бумажным скотчем и полосой белой краски, из которого при желании все равно можно было заглянуть в последнюю кабинку. Впрочем, из медкабинета, в котором не было даже несчастной тюли, можно было наблюдать окно напротив, за которым в коридоре бегали младшеклассники. Джисон терпеть не мог эти дурацкие окна, но сейчас, когда он напился воды из фонтанчика и сидел на подоконнике в туалете, ему нравилось то, как солнечный луч, нашедший лазейку в залатанном стекле, падал ему на колени. Он подсвечивал потертую джинсовую ткань, нескромно показывая, насколько она старая. Такая старая, что из нее тянулся какой-то невесомый пух. Джисон дергал за эти пушинки до самого звонка. Ему было почти физически плохо от того, что он о себе надумал. Уроки тянулись, как будто кто-то специально задерживал стрелки часов, каждая секунда ощущалась буквально, и от этого у него начала болеть голова. Не менее натянутое состояние дома никак не манило его скорее закончить день, и казалось, что в этом мире для Джисона не осталось места, где он хотел бы и мог находиться. Он вышел на школьное крыльцо, деля внутри себя радость от перемен и разочарование однообразия. Если бы можно было поставить палатку под мостом и жить там, он бы, пожалуй, сделал это прямо сейчас. Адски яркий солнечный свет обжег его лицо, Джисон подставил щеки солнцу и глубоко вдохнул. Когда он смог видеть что-то, кроме красных и белых пятен, его губы уползли еще ниже, чем до того. За палисадником его ждал Хенджин. Хорошо. Можно просто сделать вид, что его не существует, что он — картонная фигура, которую скоро сдует ветром. Джисону теперь еще меньше хотелось, чтобы их видели вместе. Лучше быть просто фриком в своей школе, чем водиться с такими людьми. Детское словечко «водиться» сейчас не показалось глупым, ничто другое он и придумать не мог — Хенджин не мог быть его другом, не мог быть просто знакомым, но он легко мог стать никем. Этого Джисон и хотел. Гораздо больше, чем быть троллейбусом на двух длинных усах: за один дергала мать, за другой эмобой с повадками игривой собачки. Джисон не девочка с сайта дневнички или с жжшки, в его жизни нет места таким историям. Оставалось только отвязаться от Хенджина так, чтобы он больше не приходил, не пугал своим присутствием и не пытался коснуться его кожи. — Что случилось? — начал Хенджин вместо «привет». — У тебя появился доступ в инет, и первое, что ты сделал — чс-нул меня? — О боже милостивый, — вырвалось у Джисона. Хенджин еще издалека казался таким высоким, таким неестественно ярким для черных шмоток, а когда они поравнялись он оказался вдруг таким маленьким и растерянным. — После концерта тебе от меня больше ничего не надо? — А концерт мне нужен был? — Джисон врос в землю. — Ты на меня надавил. Впрочем, ему и правда было ничего не надо от Хенджина. Не надо, чтобы он врывался в его существование, и портил его несчастье своей непредсказуемостью. — Я? — Хенджин оскалился. — А лучше с идеологическими девственниками время проводить? — Твое мнение о моих друзьях очень интересно, но я больше не хочу это обсуждать. — Просто ответь, почему? — Оставь меня в покое. — Я к тебе со всей душой, — театрально начал Хенджин и осекся. — Что я сделал не так? Джисон мельком глянул на его запястье. Тонкое, с выпуклой дрожащей венкой. Голубой браслет сидел на нем лучше, чем на собственном тощем, хотя и телосложение Хенджина сложно было назвать хотя бы средним — чтобы влезть в скинни джинсы приходилось чем-то жертвовать. У него даже кадык выделялся как-то особенно четко. Джисон был уверен, что не видел никого красивее, даже Минхо со своей объективной привлекательностью в чем-то проигрывал: в нем была понятная земному человеку неидеальность. Хенджин выглядел ангельски, когда он не отыгрывал очередную провокационную позу, его лицо было таким добрым, а черты такими мягкими, как теплый воск. Но его внутреннее наполнение пугало Джисона слишком сильно, чтобы продолжать думать о его внешности в таком немужском и совершенно нездоровом ключе. Утром, до появления круглого солнечного шара, шел сильный дождь, Джисон даже наступил в лужу, но на слипонах Хенджина сейчас не было ни пятнышка — чистая шахматная клеточка. Хенджин прогуливал пары, которые считал скучными. Или были скучные пары, или он приперся на такси, потому что не наступить в этом городе в лужу с их недоделанными тротуарами, было почти невозможно. Когда Джисон смотрел на его одежду, на чистую обувь, сравнивал с собой и думал об этом, это становилось важным. В его кармане лежал смятый билетик на автобус, на котором он ездил на прошлой неделе. Он, конечно, не мог позволить себе ни такси, ни слипоны в клеточку. — Я не хочу с тобой общаться. Он инфантильно мечтал, что хватит и молчаливого чс. Зачем вообще обсуждать это? Неужели Хенджину не очевидно, какие они разные? Неужели он не замечает, что Джисона к нему как-то нехорошо тянет? Неужели он не понимает, что за то, что он делает, в некоторых кругах морду бьют? Если бы мать увидела их вдвоем, его учеба в школе превратилась бы в домашнее обучение. Он знал, что даже она надавила бы на директора при желании безо всяких дополнительных инстанций. С ней мало кто хотел иметь дело. Она бы сделала Джисона овощем, если бы ей этого захотелось, и он бы лежал дома вместо картошки. Хенджин посмотрел на него без удивления, но странно. В этом взгляде было слишком много попыток понять, что там внутри Джисона, что находится за перегородкой из его кожи, мышц и ничтожной жировой прослойки. Он медленно достал сигареты, будто тянул время, не стал предлагать их, повертел пачку в пальцах, как будто это имело сакральный смысл и на удивление вяло поинтересовался: — Почему? — Ты мне противен. Джисон хотел бы придумать хоть что-то. Что-то менее грубое, менее обидное, менее некрасивое в своей форме. Он хотел сказать по-другому, потому что это было правдой лишь отчасти, больше всего на свете Джисон был противен сам себе, ведь если бы у Хенджина хватило яиц со свойственной ему наглостью сказать про то, что следует за срыванием браслета вслух, то он бы получил все. Сначала получил бы, а потом Джисон сотворил бы с собой что-то ужасное. На этот раз, наверняка.

*

За что ты меня ненавидишь? Хотя это круче чем жалость И даже, конечно, намного сильнее. За что ты меня ненавидишь? А впрочем, ведь нам осталось Каких-нибудь несколько дней. (ПТВП — «Винстон»)

Он лежал и не двигался уже несколько часов. На боку, уставившись пустым взглядом в поверхность разделявшего комнату на две части шкафа. Мать просила приготовить обед, но он не мог встать и начать делать хоть что-нибудь. Смотрел в тот кусок облицовки, по которому пошла трещина пустым взглядом, гладил это убожество глазами и мучительно не думал о Хенджине. Почему-то такого никогда не было. Джисону легко было совладать с собой, скрыть и отключить свои неправильные чувства, впрочем, раньше они и не возникали в таком виде, не были настолько заметными. Он как-то сидел у знакомого, и знакомый этот надавливал на его пальцы, чтобы показать как правильно зажимать аккорды для одной песни, почти целиком обнимая его. И даже эти прикосновения не имели той силы, которую имел один лишь взгляд Хенджина в его сторону. « — Ты носишь зажигалку в носке? — А ты ездишь курить в дендрарий?» В трещине виднелось светлое дерево, прикрытое безвкусной облицовкой, куда более красивое, чем этот шкаф. Джисон хотел верить, что он тоже что-то подобное — уродливый снаружи, как баобаб, а внутри кипарисовое дерево. Он осекся. Уродство совершенно однозначно везде. Щемящее, жалкое уродство, такое, за которое стыдно даже перед самим собой. Он уже проделывал это, но сейчас захотел так искренне, что готов был поверить в бога по-настоящему, или даже сломать себе что-то, чтобы внутри ничего не осталось. Он уже проделывал это, потому что знал, что даже если мамы не будет рядом, если ее образ растворится дымом физически и морально, даже если никто не сможет его остановить, он сам не сможет идти дальше. А значит, нужно было учиться жить. Или отключив в себе мирские желания, или став таким же, как и все — парнем, который западает на девушек. Она стеснялась своего имени, как и многие другие девчонки, чье рождение пришлось на бум зарубежных мыльных сериалов. Сложное, несочетаемое с ее провинциальной фамилией имечко, за которое можно было стать изгоем в школе, она заменила в тусе на короткое Кэт. Кэт подарила Джисону снэпы, предложила Хенджину провести с ними время, а он в свою очередь выбрал ужасный голубой браслет. Но, может, он ничего об этом не знал.? «Ты ей нравишься, без вопросов». Он плохо запоминал лица девчонок, единственным созданием женского пола, которое он знал досконально, и мог воспроизвести, как фотографию, была мать, поэтому, пришлось включить воображение посильнее. Небольшой рост, маленькие руки. Красивые, маленькие пальцы с цветными колечками. Не очень правильные черты лица, в сторону кукольности. Что она обычно носит? Джинсовые шорты с черными колготками. Это же она? Да, точно. Он попытался представить, что гладит ее ноги. Все было скомканным. Жизнь в молитвах и ограничениях мало помогала ему, Джисон знал, что и куда нужно засунуть, но он все равно не понимал КАК. В любом случае, до этого еще нужно дойти. Но если он правда нравится ей, то может быть, все получится. Ноги, ее ноги в черном, шорты, то что скрыто под ними. Женское тело. Джисон лежал на боку, его рука нехотя и очень осторожно ползала по покрывалу рядом с животом. Как будто это не его туловище, а какое-то чужое. Но он должен это сделать, даже если это мерзко. Какого цвета будет белье у Кэт? Черное, голубое, красное? С кружевами или смешным детским рисунком? Есть ли у нее волосы там? Он вертел в голове какие-то идиотские вопросы, пытаясь себя отвлечь от накатывающего страха невозможности возбудиться. Он не знал, правильные ли они или только отодвигают то, о чем он в действительности должен думать. Нужно предложить ей встречаться, нужно поцеловать ее, если он правда нравится ей, нужно переспать с ней. Нужно стать нормальным. Он глубоко вдохнул и выдохнул застоявшийся в комнате воздух. Почувствовал себя пьяным в самом худшем смысле слова, запустил руку под кровать, достал рюкзак, выудил плеер и заткнул уши наушниками, выкрутив громкость на полную. You're taking me over Over and over I'm falling over Over and over Он сможет это сделать: Кэт симпатичная девушка, и в детстве ему вроде бы даже нравились девочки. Зажмурился так, что перед глазами все поплыло. Раскрошенная пыль, алые пятна, улыбка девушки, которая подарила ему снэпы, ее рука на его руке, надевающая один за одним, прикосновение крошечных пальцев. Он плохо представлял ее манеры, ее голос, ее фигуру, все было нечетким, пластиковым, ненастоящим. Ему хотелось, чтобы это была комната, но не его — убогое подобие личного пространства, а нормальная, отдельная комната, где живет девчонка, родители которой не повернуты на религии. С плакатами на стене, стулом, на котором болтаются ее футболки и лифчики, или с идеальным педантичным порядком отличницы. Тетрадями на столе, на котором под стеклом глянцевая карта мира с крошечными животными и кораблями; кроватью с полудетским постельным бельем в цветочек. Хотелось, чтобы все было как у всех. Или нет? И чтобы она сама сняла с себя одежду, Джисон не был уверен, что сумел бы. Громкая до звона в ушах песня заиграла второй раз. Тело девушки, голое и беззащитное. Его рука методично двигалась вверх и вниз, он думал, что наверное это даже приятно. Вверх и вниз. Он бы не хотел смотреть ей в глаза в процессе, но потом бы все же посмотрел. Глаза со взлетами к вискам, с хитринкой, с знанием о нем того, что он сам не хотел знать. Он внутри, внутри, внутри. «— Ты меня не знаешь. — Ты не очень-то позволяешь себя узнавать» Джисон дернулся, почти рыча. Кэт, надо думать о ней, надо думать о теплом теле девушки, о ее коже, груди, бёдрах. Вверх и вниз. На сухую кожа кажется вот-вот лопнет. Джисон плюнул на ладонь. Мерзость. Со стены напротив его ступней на него смотрела иконка. Зачем он открыл глаза? В пустом желудке что-то зажгло. Снова зажмурился, нижняя губа дрожала, как будто он вот-вот разрыдается. Одна и та же песня, перебивающая ток крови в ушах и мысли, которые хотелось выжечь. Запястье затекло, это очень плохо, это очень долго. Ему же не сорок лет, почему так туго идет? Глаза, губы, пирсинг, раз, два, три, счет такой же мелодичный, как движения руки. Это не Кэт. Но он уже внутри. «— Ты хочешь быть рыцарем на белом коне, который спасет свою эмо-принцессу от дракона и будет любить на шелковом покрывале в лепестках роз…» «У тебя щека солёная» Солёная. Он ускорился и закусил угол подушки. Его кожа горела огнем, веки болели от напряжения, он почти задыхался. Песня все играла и играла. «— Я не хочу с тобой общаться» Почему? Ты мне противен Почему? Ты мне противен Почему? Ты мне нравишься Ты мне нравишься Ты мне нравишься

*

Оказалось немного легче, чем он это представлял, особенно после разговора с Чанбином и полбанки Marty Ray с лимоном. Зажевав алкогольный аромат детским орбитом в розовой упаковке, Джисон сказал «давай встречаться» Его вымученная улыбка после ее вскрика радости была слишком искусственной, но влюбленные слепы, а Кэт была в него влюблена. Чанбин был прав, а Джисон не видел ничего, кроме собственных внутренних переживаний. Все оставалось неизменным, и все же что-то изменилось. Ему стало гораздо грустнее, чем до, теперь его будни состояли из школы и периодических встреч с Кэт, которая с поразительным пониманием отнеслась к невозможности видеться слишком часто. Он выкручивался, чтобы бегать с ней на свидания, на которых они гуляли по парку, сидели на детских площадках, держась за руки, смотрели на медвежат в зоопарке и ели мороженое. Джисон следовал инструкциям, которые ему дал друг, и у него неплохо получалось. По крайней мере, он думал, что его актерский талант не совсем мертвый, потому что глаза Кэт сияли как прожекторы, когда он шел ей навстречу. Он мог бы стать идеальным парнем, если бы не одно но. Ему не хотелось им быть. Не хотелось держать ее за руку, рассказывать ей истории, сочинять шутки и срывать одуванчики, чтобы вставлять ей в прическу. Не хотелось убегать курить подальше от нее, подавать ей ладонь, чтобы она прошлась по узкому бордюру, делить с ней ее наушники с нарисованными мордочками, из которых играла музыка, которая ему не очень нравилась. Ему не хотелось целовать ее четко очерченные без следа блеска губы. Он ничего не смыслил в поцелуях. У него заходилось сердце от необходимости притянуть девушку к себе, прикоснуться к ее губам своими, надавить ими, обхватить ее рот, вот это все. И не от томительного волнения, а от того, что он ее не хотел и эти поцелуи были сухие, корявые, короткие. Он не мог использовать язык, закрывал глаза и старался думать о чем-то несущественном, чтобы всякий раз расслабляясь становиться хоть немного похожим на парня для отношений. Он выдержал целых три недели. Мать подозревала о чем-то — от него могло пахнуть цветочными духами, может быть на футболке оставались длинные девчачьи волосы, но она ничего как ни странно не говорила. Пока больше всего ее волновало отдаляющееся происшествие с обблеваным алтарем, она припоминала об этом стабильно, чтобы сказать Джисону, какая гадость у него внутри, что он посмел это устроить. С Чанбином они виделись пару раз, тот готовился к экзаменам и вкладывал в это все свои усилия. Джисон не решился спросить, видел ли он Хенджина. Его спасало то, что они были из разных компаний. Не нужно было избегать и делать вид, что все в порядке для общих знакомых. Кэт была хорошей девочкой. Джисону не нужно было объяснять ей, почему он не гуляет по ночам, задерживаться или прогуливать уроки. Она была хорошей во всех смыслах. В песне про скейтбордиста она была бы той самой, которая занимается балетом. Она робко приглашала его домой, но он пока отказывался, до последнего надеясь оттянуть обряд инициации в мужчину, который спас бы его грешную душу от окончательного падения. Он плохо обращался с собственной психикой и эмоциями, но видел в этом исключительное благо для себя и даже немного гордился тем, что смог убрать из поля зрения всё, что могло заставить его оступиться. Почти спокойный и удовлетворенный своими изменениями Джисон шел домой со школы длинным витиеватым путем (на днях он узнал, что один из местных придурков вышел из тюрьмы, а значит на одну проблему больше). Вот она, гармония: избавляешься от одного и приобретаешь другое. Он зарылся руками в карманы, хотя холодно не было, но это как-то отражало его внутреннее состояние, его закрытость и нежелание взаимодействия. Он увидел Минхо, идущего навстречу и собравшего все тени свежих кленовых листьев на свой облик. Джисон сначала не узнал его: волосы у того немного отросли, но еще недостаточно, чтобы хорошо лежать и какими-то кустиками торчали у лба. Он выглядел лучше, но одет был как мамочкин ботаник, и от этого Джисону стало так грустно, что если бы он мог пройти мимо и не поздороваться, он бы это сделал. Но Минхо тоже заметил его. — Привет. — Привет! Тебе лучше? Они неловко встали посреди узкой тропы под деревьями, и Минхо качнул головой: — Как видишь. Правда, надолго не выходил пока, из развлечений в последнее время был один электрофорез. — Выглядишь скучным, — попытался пошутить Джисон. — Такой теперь и есть. Надеюсь, ненадолго. Родители сильно напуганы. Им кажется, что если я буду выглядеть как задрот, ничего не случится плохого. Ну да, ведь задротов не бьют в подворотне. — Что поделать, — замялся Джисон. — гитару хоть не отобрали? — Ну еще чего не хватало. Только репетировать пока не получается. А ты вроде в гараж ходил, понравилось? Джисон подумал о Хенджине и что-то внутри кольнуло. — Круто было. — Это ты еще нормальные группы не видел, — засмеялся Минхо. — Что там нового у ребят? Джисон немного расслабился, рассказал последние новости, о которых и сам не особо был осведомлен из-за нового статуса в отношениях. Пока они говорили, он решил покурить, пришлось отойти к баракам, одиноко стоящим в самом центре города, как будто созданным, чтобы быть бельмом на глазу среди панелек и новостроек. Они нашли тень под толстым старым дубом, от которого тянулась веревка для белья. С ветвей свисали зеленые, сочные листья, то и дело щекоча макушку. Минхо рассказал, как его задолбала больница, лечение и вся канитель, которая это сопровождала, задолбала так сильно, что его выздоровление пошло быстрее, чем могло бы. Повезло, что он молодой и здоровый. А затем посетовал, что из-за вынужденного домоседства, стал никому не нужен, тот же наглец Хенджин совсем про него забыл, потому что завел девушку. — Он всегда такой был, — без задней мысли выдал Минхо, неосознанно держась за замотанный под рубашкой бок, видимо, заболели покоцанные ребра, — месяц с нами, месяц с какой-то девчонкой. Но в этот раз просто ужас. Я ее не видел, но там какая-то мажорка, с противным батей, так что если у них что-то пойдет не так, его кости будут доедать собаки. У Джисона все в голове начало распадаться на куски — мысли на слова, а слова на буквы. Он затянулся глубоко, Минхо стрельнул у него сигарету, сморщился и продолжил. Раньше Джисон не замечал за ним жажды присесть на уши, но в этот раз было очевидно, что он скучает по тусовке, что устал от однообразия и встретились они очень вовремя. — Ты же познакомился с Сынмином? Мы в конце недели планируем зависнуть в его царских бабушкиных хоромах в честь моего возвращения, — Минхо повел бровями. — Придешь? Он спрашивал. Сказал, что ты смешной, когда пьяный. Позвал ли он его из вежливости или действительно хотел видеть, Джисон не знал. Еще он не знал будет ли там Хенджин, и задавать этот вопрос показалось нелепым. Если его поведение всегда примерно одинаково, и если верить Минхо, то есть шанс, что его не будет. Из барака вышла женщина с тазом, полным постиранного белья и прикрикнула парням, чтобы курили в другом месте, а то у нее вся одежда пропахнет. Они послушно отошли подальше, Джисон затушил сигарету об какой-то камень и вертелся в поисках мусорки. Минхо тем временем сказал, что у него есть подозрения, что в этот раз у Хенджина неправильно сработал радар, как минимум потому что он выбрал не самую простую подружку и отстать от нее, как от предыдущих, будет тяжело. Джисон постарался не менять выражение лица, но от новых фактов ему стало вдруг так стыдно за себя, как будто он вышел голым на людную площадь и прыгал там при всех. Какая же все-таки между ним и Хенджином странная дрянь пролегла. Он подумал, что терять ему нечего, что очень хочется отвлечься и что ему понравилось усыплять собственную мать. Разве что, в этот раз он не станет столько пить, а сосредоточится на отдыхе, послушает болтовню своих новых знакомых и их музыку. Попробует стать кем-то поинтереснее, чем просто «смешным по пьяни» парнем, почему бы и нет? Сынмин, Чан, Минхо — со всеми ними можно было найти общий язык на разные темы. Минхо сказал, чтобы он и Чанбина звал, им давно пора всем перезнакомиться, им нужно создать одну большую нефорскую компашку и порвать этот город. Джисон заулыбался натянуто и сказал, что он, безусловно, припрется. А то, что Хенджин завел девушку — ну так скатертью ему дорожка.