Спидбол

Я будто падаю и падаю в пропасть, и достигну дна, когда все раскроется, или когда мы расстанемся. Для меня конец одинаков. Я разобьюсь.

Картахена, несмотря на плохую репутацию, как и большинство мегаполисов, как магнит, притягивает всех, кто убежден, что большой город — большие возможности. Здесь правят алчность, похоть и тщеславие, и никто свои грязные желания не прячет, напротив, поднимает, как ил со дна, погружая Картахену во тьму, которую не рассеять ни огромными неоновыми вывесками, ни фонарями, понатыканными на каждом шагу. Смерть в этом городе не прячется по углам, воруя втихаря чужие жизни. Это ее город. Здесь она ходит по улицам, высоко подняв голову, и не теряет корону из кроваво-красных цветов. Она шуршит ярко-оранжевой длинной юбкой, собирающей пыль с мостовой, задерживается рядом с детворой, играющей в песочнице, и, поправив венок, двигается дальше, в гости к тем, кто часто ее зовет, но никогда не думал, что она услышит. Дни в делах и заботах здесь пролетают быстро, а ночи тянутся невыносимо долго и мучительно, ведь у каждой тени на улице есть когти. В Картахене жить страшнее, чем умереть, возможно, поэтому умирают здесь чаще, чем рождаются. — Что за шум? — Эмиль выпрямляется в кресле и прислушивается к вою сирен с улицы. — Сиди тихо, — злится Аро, тату-мастер, который двадцать минут как пыхтит над незамысловатой татуировкой на запястье парня. — Кого-то, видать, убили. Бывает. — Они не затыкаются, — нервно ёрзает паренек, а Аро усмехается, читая открытый страх на бледном лице. — Ты бы уже привык, что это не твоя деревня, а столица не просто страны, мой маленький друг, а наркоимперии. — Я приехал из города, — зло отвечает ему Эмиль и вновь откидывается назад. Шум с улицы стихает, и в салоне наступает тишина, нарушаемая жужжанием машинки. — Я, конечно, разный бред набивал, но такую бессмыслицу впервые, — разминает шею Аро. — Это не бессмыслица, — обижается Эмиль. — Каждый раз, когда мне будет плохо, я буду смотреть на это «завтра» на запястье и знать, что плохо останется в сегодня. Каждый раз, когда я буду чувствовать абсолютное счастье, я буду смотреть на это «завтра» и пытаться радоваться от души, потому что и счастье может остаться в сегодня. — Да ты философ, — хохочет Аро и утирает салфеткой потный лоб. Еще через полчаса Эмиль толкает тяжелую дверь салона и, только выйдя на улицу, сразу достает пачку сигарет. Полуденное солнце бьёт по глазам, улица залита ярко-желтым светом, парень ругается, что забыл дома солнцезащитные очки, и, щурясь, двигается дальше. «А кто-то ведь умер в такую хорошую погоду», — думает Эмиль и, сделав первую затяжку, улыбается своей мысли, будто бы смерть проверяет прогноз погоды. Мимо проносится подгоняемый легким ветерком пластиковый пакет с логотипом известной в городе закусочной, и Эмиль вспоминает, что, кроме подгоревшего тоста на завтрак, ничего не ел. Скоро будет год, как он переехал в Картахену. Аро прав, пора бы уже привыкнуть, что он не в своём маленьком городке и здесь все по-другому. Но не получается. Эмиль, отправляясь сюда, предвкушал новую интересную жизнь, наконец-то реальную возможность сблизиться с отцом и почувствовать себя частью семьи, но, как это часто и бывает, не все его ожидания оправдались. Он живет в хорошем доме, учится в одном из лучших университетов, ни в чем не нуждается, а то, что отец пока его особо к себе не подпускает, — все равно не заставляет его жалеть о решении переехать. В целом, ему здесь даже нравится, и все замечательно вплоть до момента, пока не включишь телевизор. Эмиль и не включает, но каждый раз, когда мимо проносится наряд полиции или скорая, он точно знает, что вновь забрали чью-то жизнь. Люди умирают везде, не всем дано встретить новый день, но в Картахене они будто умирают каждую минуту. Эмиль никак к этому не привыкнет, и порой, лежа в своей постели, ему кажется, что он все равно слышит сирены, даже когда их нет. Он сворачивает через два квартала, решая срезать путь, и прибавляет шаг, понимая, что может опоздать на работу. По выходным Эмиль работает в кофейне баристой во вторую смену. Он мог бы и не работать, его учеба оплачена, за дом и пропитание он сам не платит, но сколько Эмиль себя помнит — он всегда работал. Еще учась в школе, он чинил мелкую технику, делал за деньги домашнее задание для одноклассников, тайно проносил в школу и продавал сигареты. Мама тоже никогда не сидела без работы и пусть настаивала, чтобы он больше уделял внимание учебе, Эмиль все равно был убежден, что он тоже должен вносить деньги в семейный бюджет и помогать ей. При этом Эмиль любит учиться, узнавать новое, он знает, что если сегодня он будет вкладывать в свои знания, то завтра это приведет к его сбывшимся мечтам. Он не хочет, как и большинство его знакомых, финансово обезопасить себя и не выбиваться из общей массы. Он хочет оставить след, стать тем, кому не нужно подстраиваться под какие-то рамки и копировать шаблоны поведения, и Эмиль знает, что ему для этого нужно.

***

— Посмотрите, кто явился, петушок собственной персоной, — слышит за спиной разговаривающий с одногруппником Эмиль и прекрасно знает, что это про него, но не оборачивается. — Давно цвет перышек не меняешь. Что, ни один уважающий себя парикмахер тебя больше не принимает или папаша нищеброду денег не дает? — продолжает противно гоготать Джозеф, который вместе со своей компашкой не дает Эмилю прохода с первого его дня в университете. Джозеф высокий и широкий в плечах, у него тяжелая рука, и у Эмиля нет шансов уложить на лопатки этого борова, но это не мешает ему пробовать. — Тебе, боюсь, даже парикмахер не поможет, — оборачивается к нему лицом Эмиль. — Эй, Эванс, жить надоело, — шипит Джозеф, злой на смеющихся над ним девчонок у арки, и двигается на Эмиля, который по привычке напрягается, готовясь дать отпор. — Я твой язык вырву, сука, раз уж ты им так молоть любишь, — хватает его за воротник тщательно выглаженной рубашки, но парень уворачивается, правда, через секунду все равно бьется о грудь намного его крупнее Джозефа, который притягивает его к себе. — Ты бы зубы по утрам чистил, несет канализацией, — морщится Эмиль, готовясь получить удар, но рука вокруг горла внезапно расслабляется, и он, упав на колени, пытается отдышаться. Понятно, почему обычно не экономящий на нем тумаки Джозеф отступил, прямо в их сторону окруженный своими друзьями идет «король» университета — Рауль Эстевез, и о таком недоразумении, как Эмиль, все моментально забывают. — Ты в порядке? — воспользовавшись тем, что Джозеф отошел, опускается на корточки рядом с так и продолжающим сидеть на полу Эмилем единственный парень в университете, который с ним дружит, — Гевин. — Как же хорош этот Эстевез, — зачаровано смотрит на прошедшего мимо в окружении друзей и двух телохранителей и не удостоившего его даже взглядом Рауля Эмиль, а потом, следуя за Гевином, скрывается в туалете, чтобы привести в порядок одежду. — Кончай слюни на Рауля пускать, не твоя лига, смирись уже, — передает ему салфетки Гевин. — Главное — любовь. — Ты ебанутый, тебе скоро двадцать, а мозги так включать и не научился! — Возраст не признак ума, — обсушивает лицо Эмиль. — В твоем случае признаков вообще никаких нет, — хохочет Гевин. — Нравится он мне, — кидает салфетки в ведро Эмиль и прислоняется к раковине, не желая возвращаться в коридор, пока Джозеф и его компашка не ушли. — И судя по тому, как он вечно на меня пялится, я ему тоже. — Да ты, блять, изгой, нищеброд с села, с тобой никто, кроме девчонок и меня-идиота, не общается, но будешь таращиться на Рауля — и девчонки от тебя отвернутся, сам знаешь, одно слово его любимой Каси, и даже здороваться с тобой никто не будет, — в сотый раз пытается образумить друга Гевин. — А смотрит он на тебя, потому что все на тебя смотрят! — Потому что я красивый, да? Ну же, признай, — Эмиль подходит к Гевину вплотную, чуть ли губами его щеки не касается и получает удар в плечо. — Больно, вообще-то, почему ты такой грубый? — притворно обижается. — Я вот готов на любые жертвы ради любви, — вздыхает, и Гевину, как и всегда, сложно понять, шутит он или говорит серьезно. — Пойми уже, ты единственный в своем роде, экстраординарный придурок. Я, конечно, тобой восхищаюсь, что тебе настолько похуй на всех, но в то же время не будь ты бастардом, таким смелым бы не был. — Я тебе врежу, — мрачнеет Эмиль, зло смотря на него. — Я твой друг, и прости за грубость, но я говорю правду, — делает к нему шаг Гевин. — Мы все, остальные, кто здесь учится, — наследники и будущие руководители бизнеса своих родителей, ты понимаешь, о чем именно я говорю. Нам, в отличие от тебя, есть что терять. Тебя скорее живьём закопают во дворе универа, чем позволят запятнать имя любого из здешних принцев. Поэтому, прошу, не задирай Джозефа и компашку, твое лицо только зажило после последней стычки. И уж тем более научись подбирать слюни, когда видишь Эстевеза. Брат Рауля тебе такое с рук не спустит, а твой отец даже пикнуть не посмеет. — Но я люблю его, — притворяется, что готов разрыдаться, Эмиль. — Эмилио Эванс, клянусь любовницами своего отца… — дверь с грохотом захлопывается за Эмилем, который оставляет Гевина в туалете одного. Эмиль не любит Рауля, но ему нравится эта игра, а еще больше нравится, когда злится Гевин — он сразу краснеет, и его и без того идеально круглая голова напоминает красный шар. Гевин — сын местного банкира, который работает на картель Манос. Он коренастый, невысокого роста, он почти под корень сбривает волосы, и получил в универе прозвище «краснощекий» из-за того, что как только нервничает, его щеки наливаются красным. Гевин единственный в группе, кто ответил на приветствие Эмиля в первый день на учебе. Университет, в котором учится Эмиль, — один из самых престижных в городе и не уступает столичным, конечно, он не может тягаться с университетами США и Европы, но отпрыски большинства местных богачей, тех, чей бизнес не совсем легальный, там учиться не могут, есть шанс, что не вернутся или нарвутся на службы безопасности. Все, кроме Эмиля. Он перевелся сюда сразу на второй курс, закончит через два года этот университет и продолжит образование в США. Он-то службам безопасности соседней страны точно не нужен. Мама Эмиля родилась в семье американцев, перебравшихся в Алмейн еще до ее рождения. Эмиль тоже родился в Алмейн и восемнадцать лет твердо верил, что его отец — полицейский, который работал в отделе по борьбе с наркотиками и погиб во время исполнения. На восемнадцатый день рождения отец Эмиля внезапно «воскрес». Отец Эмиля — Хорхе Санчез, один из крупнейших наркоторговцев региона, у которого, к слову, была и есть семья. Мари работала моделью, и Хорхе познакомился с ней на показе в столице. Бурный роман завершился быстро — любящий погулять Хорхе нашел новую фаворитку, а Мари вернулась к себе домой в Алмейн и порвала все связи со своим модельным прошлым. Девушка, которая любила Хорхе, скрыла от него свою беременность из-за страха, что мужчина, у которого на тот момент уже был один ребенок, отправит ее на аборт. Хорхе ее особо и не искал. Так бы и продолжалось, если бы Эмиль, накануне своего дня рождения, не нарвался на конфликт с одной из местных банд, на «территории» которой он открыл небольшой магазинчик электроники, в котором работал вместе с другом, параллельно получая образование в колледже. Отказавшись платить требуемую бандой сумму, Эмиль очнулся в больнице с многочисленными ушибами и со сломанным ребром. Парень все равно не собирался сдаваться, обещая матери, что, как только подлечится, заявится к главарю банды и сломает ему в отместку два ребра. Напуганная женщина, прекрасно зная характер сына и то, что у него очень плохо развито чувство самосохранения, не стала рассчитывать на помощь полиции, которая здесь скорее выступает «уборщиками», связалась с его отцом и попросила об одолжении в память об их прошлом. Для кого именно ей нужна была помощь — Мари мужчине не сказала. Эмиль так и не смог добиться от женщины ответа на вопрос, кому она звонила и кто так сильно напугал банду, что главарь принес ему лично извинения, но стал подозревать, что этот кто-то из прошлой жизни матери. Через полгода после случившегося Мари упала на работе и, несмотря на то, что сразу же была доставлена в больницу, скончалась там из-за кровоизлияния в мозг. Убитый горем Эмиль отказался переезжать к перебравшемуся в соседнюю страну деду, который из-за болезни даже на похороны прилететь не смог, и решил остаться пока в родном городе, как он сказал старику, «рядом с мамой». Отложенные деньги Эмиль потратил на похороны, а потом устроился на ночную смену в бар, чтобы иметь возможность платить за дом. По-хорошему надо было бы переехать в квартирку, но парень не был готов прощаться с прошлым, где он был счастлив с мамой. Они взяли этот дом три года назад, решили, что перестанут переезжать с квартиры на квартиру и наконец-то обретут постоянное жилье, за которое платить еще семь лет. Деда-пенсионера Эмиль насчет денег беспокоить не стал, солгал, что сам справляется, и остался жить в Алмейн. Он перевелся на заочку, экономил на всем, стал терять в весе и пусть с трудом, но кое-как выживал. Эмиль перебрался в мамину спальню, и именно там, пока он складывал и собирал ее вещи, он нашел дневник женщины, из которого и узнал правду о своем отце. Он отказывался понимать поступок матери, отказывался воспринимать, почему мать работала по двенадцать часов в день, не доедала, переезжала с места на место, а его отец жил и живет припеваючи, ни в чем не нуждается. Эмилю никогда не нужен был отец, Мари заменяла ему обоих родителей, но он отказывался мириться с тем, что ее гордость и страх убили ее. «Если бы у нас была возможность, тебе бы не пришлось столько работать, ты бы не умерла на работе. Он ведь тоже ответственен за меня, почему ты должна была тащить все на себе? Почему мы должны были проходить через столькое, если мой отец король в Картахене? Это несправедливо. Ты этого не заслуживала», — мысленно обращался к матери парень. Сперва Эмиль и не думал, что будет связываться с абсолютно ему чужим человеком, но сам того не замечая, стал следить за жизнью одного из самых известных людей страны. Эмиль собирал новости про отца, подолгу смотрел на его фотографии в газетах и все чаще стал задумываться о том, чтобы хотя бы один раз поговорить с тем, кто даже не подозревает о его существовании. Кроме любопытства и злости, Эмилем двигало и одиночество, которое просыпалось, когда всё вокруг засыпало. Каждую ночь, лежа в постели той, к кому он прибегал после кошмаров, Эмиль чувствовал огромную пустоту внутри, которую, казалось, уже ничто не заполнит. Именно в одну из таких ночей, когда не помогли ни сигареты, ни попытка поработать над проектом для колледжа, он набрал офис отца, послушал гудки и повесил трубку. Следующие пару дней он проходил в раздумьях, разрываясь между злостью на мать, которая не позволила отцу принимать участие в его жизни и обрекла их обоих на тяжелую жизнь, и на себя, что хочется ему позвонить, высказать все. Утром он вновь позвонил, конечно, никто его с Хорхе Санчезом не соединил, но Эмиль не отчаялся, он заявил вежливой секретарше, чтобы та передала Хорхе, что звонил его сын, и назвал имя матери. Эмилю перезвонили через полчаса, а еще через пять часов на пороге их с мамой маленького дома остановились четыре внедорожника с номерами Картахены. Они долго сидели с отцом на кухне и молчали. Эмиль столько разговаривал с ним в своей голове, а увидев, не смог найти слов, более того, бурлящая в нем сутками напролет злость тоже испарилась. Хорхе честно сказал, что не знал правды, и, кажется, искренне сожалел о потерянном времени. Эмиль был поражен его харизмой и силой, как завороженный слушал каждое слово. Хорхе не стал требовать никаких тестов, не поставил под сомнение ни одно слово парня, и этим покорил его. После разговора Хорхе попросил проводить его на кладбище, и Эмиль со стороны следил за оставшимся у могилы мужчиной. Эмиль не сразу согласился на предложение отца переехать в Картахену. Он попросил дать ему время подумать, и его не подкупили ни подарки, ни деньги, ничего из того, что отец ему высылал следующие два месяца, но когда Хорхе предложил жадному до знаний парню перевестись в один из лучших университетов, пообещав все устроить, Эмиль купил билет на автобус. Хорхе сразу сказал, что Эмиль с ним жить не будет. Он купил ему хороший дом в городе, оплатил учебу, и полностью обеспечивает. Хорхе уже двадцать девять лет в браке, у него есть двадцатисемилетний сын Ксандр и восемнадцатилетняя дочь Морена. В глубине души Эмиль был рад, что у него пусть и не совсем правильная, но теперь уже большая семья, одна мысль о которой гонит жрущее его уже столько месяцев чувство одиночества, но радость испарилась после первой же встречи с Ксандром.

***

— Ина, я дома, — швыряет пиджак на диван в гостиной Эмиль и сразу поднимается к себе. Он только плюхается на кровать, как в комнату входит симпатичная полненькая брюнетка средних лет, волосы которой собраны в пучок на затылке, и подходит к постели парня. — Я домой, а ты разогрей еду, никакого фастфуда, — поднимает с пола рубашку парня женщина. Хорхе настоял, чтобы за ним присматривали, поэтому Ина следит за домом, готовит Эмилю еду, и парень искренне привязался к женщине, которую сперва отказывался принимать. Зарплату Ине тоже выплачивает Хорхе. — Да, босс, — не отвлекаясь от мобильного, отвечает Эмиль. — И за собой убери, я тебе не уборщица, — продолжает женщина. — Да, босс. — Я испекла твой любимый мясной пирог, не знаю, что еще готовить, чтобы ты ел, а то выглядишь так, будто голодаешь. Ина уходит, а Эмиль, полежав еще пару минут, спрыгивает с кровати и собирается в душ, но задерживается у зеркала на гардеробной. — И правда костлявый, — хмурится парень, разглядывая свой обнаженный торс. — Запишусь завтра в зал, — знает, что не запишется, ни разу это завтра не наступило. — Зато волосы шик, — схватив черный локон, ниспадающий на лоб, тянет вниз и отпускает. Натуральный цвет волос у Эмиля, как и у отца, — шоколадный. От отца, кроме цвета волос, ему достался невысокий рост. Зеленые глаза, белая кожа и мелкие черты лица ему достались от матери, которая красотой разбила не одно сердце. Эмиль в школе немного завидовал своим высоким одноклассникам с развитой мускулатурой, а потом просто смирился, что он другой. Сейчас Эмиль брюнет. Он красит волосы каждый сезон, пробовал почти все цвета, брюнетом стал после мелирования, которое долго поносить не смог — спасибо Джозефу, который постоянно его заебывал, а потом просто отрезал клок. Гевин прав — Эмиль изгой в университете, и не сказать, что его это сильно беспокоит. Если он начнет на этом зацикливаться — он загнется. Он и без оскорблений и обидных словечек знает, что он сын одного из самых влиятельных людей страны, но никогда не возьмёт его фамилию и не получит по наследству его бизнес. А еще вдобавок ко всему Эмиль гей, а быть открытым геем в картеле — не просто позор, а недопустимо. Ему плевать, кто и что думает об этом, главное, что его мать его никогда не осуждала, а отцу по большому счету все равно, ведь официально он не имеет к нему никакого отношения. Мало ли, сколько у каждого «бизнесмена» в этом городе незаконнорожденных отпрысков. Старший сводный брат Эмиля Ксандр — наследник, следующий глава картеля и единственный сын Хорхе. Ксандра Эмиль видел только один раз, когда из-за своей дурости решил познакомиться с братом и сестрой. Ксандр не пустил его за порог особняка и пригрозил, что при следующей встрече натравит на него своих псов. Эмиль тогда сильно испугался, потому что ничто в словах Ксандра не звучало как просто угроза. Морена, в отличие от брата, тепло относится к Эмилю и даже навещает его иногда. Эмиль больше контактов с семейством отца строить не пытался, смирился, что у него есть только он сам, и считает, что ему больше нечего терять, потому что главное — фамилию отца и семейный бизнес он уже потерял, родившись не в браке. Ему не стать главой картеля Санчез, а остальное неважно.

***

Первая пара проходит во сне. Эмиль бы и перемену проспал, если бы Гевин не совсем любезно ткнул его локтем в бок. — Пошли уже, жрать охота, — тащится на выход Гевин, а за ним нехотя плетется Эмиль. Гевин только делает шаг за порог, как его словно выдергивают наружу, Эмиль пятится назад и упирается об учительский стол. В аудиторию проходит Джозеф, которого, кстати, не было на паре, а его друзья, закрыв за собой дверь, останавливаются по бокам. — Что, как дела, пацаны? — не теряется Эмиль, следя за двоими за Джозефом. Обычно Джозеф бьет последним, сперва его отпинают его прислужники. — А ты думал, тебе тот цирк с рук сойдёт? — скалится Джозеф и, взяв со стола книгу, якобы с интересом ее листает. — Ну чего ты такой злой? Не удовлетворяют? — не сдается Эмиль, которому впору бы начать молить о пощаде, с троими он вряд ли справится. — Мало того, что мы должны терпеть разукрашенного педика в универе, где учились наши отцы, так ты еще настолько обнаглел, что перед всеми смеешь открывать на меня свой поганый рот, — швыряет в него книгу Джозеф, но Эмиль успевает прикрыть лицо. — Не тебе решать, кому здесь учиться, а кому — нет, — смотрит по сторонам Эмиль, думая, что бы ему пригодилось в бою, который явно будет. Джозеф закатывает глаза, а потом кивает своим псам. Первый удар Эмиль перехватывает, более того, успевает ударить нападающего в челюсть, но сгибается от удара в живот и, не успев прийти в себя, получает еще один по лицу. — В рожу не бить, — орет Джозеф, который не хочет разбираться потом с проректором, пусть и знает, что гордый Эмиль стучать не будет, ведь он даже отцу про издевательства не докладывает, хотя мог бы, и Санчез этот вопрос бы легко решил. Эмиль с трудом поднимается на ноги, уходит от следующего удара и со всей силы заваливается на второго нападающего, который, не устояв на ногах, вместе с ним падает на пол. — Ах ты, сука, — подлетает к ним Джозеф, собираясь помочь другу, но дверь распахивается, и в комнату входят парни с последнего курса.  — Освободите помещение, — приказывает тот, кто вошел первым, за ним в аудиторию проходит Рауль, бесцветным взглядом скользит по скорчившемуся на полу Эмилю и идет к окну. — Мог бы и вмешаться, — опираясь на руки, пытается подняться Эмиль. — Ты это мне? — поворачивается к нему Рауль, а Эмиль думает, что у него даже голос сексуальный. Раулю Эстевезу двадцать один год, и он самый привлекательный парень из тех, кого Эмилю удалось повстречать за свою не слишком долгую жизнь. У Рауля темные, граничащие с черным волосы, которые всегда тщательно уложены, полные губы, высокий лоб и четкие скулы, он объект мокрых снов многих девчонок универа и Эмиля. Его рост выше среднего, у него широкие плечи и отлично развитая мускулатура. Эмиль немного завидует его внешности, особенно рукам, которыми Рауль мог бы уложить Джозефа с первого раза. — Тебе, конечно, — придерживая бок, наконец-то выпрямляется Эмиль. — Тут, между прочим, невинного бьют, а тебе похуй. — Я думал, ты сам за себя постоять способен, — усмехается Рауль, обнажая идеально ровные и белые зубы, и сразу отворачивается, потеряв интерес к собеседнику. Каждое движение доставляет боль, но Эмиль, превозмогая ее, выпрямляется и с высоко поднятой головой покидает аудиторию. Стоит дверям за спиной закрыться, как он хватается за стену и, согнувшись, пытается справиться с болью, чтобы пойти дальше. Через пару минут Эмиль стоит на заполненной автомобилями улице перед универом и, прислонившись к бмв Гевина, держит на скуле любезно переданный другом фруктовый лед. — Высокомерный сукин сын, всех бы спалил вместе со зданием, злые твари, — шипит Эмиль, которому все так же больно. — Я не смог войти, ты сам знаешь, эти сволочи не пускали, — виновато бурчит Гевин. — Ну, зато твоя любовь с тобой заговорила. — Какая нахуй любовь? — швыряет лед прямо на асфальт Эмиль. — Если бы не его брат, то Рауль Эстевез был бы никем. Мне даже с братом не повезло, — сплевывает под ноги и медленно двигается по дороге.

***

Ночь. Кругом тьма кромешная. Ступая ботинками по влажной земле, пропитанной не водой, он идет к черным внедорожникам с выключенными фарами, которые сливаются с местностью. Прислонившись к капоту одного из внедорожников, стоит одетый в черные брюки и рубашку мужчина, который подбрасывает в воздух и ловит мяч для гольфа. Под лунным светом можно различить грубые черты лица и начинающийся на левой щеке и уходящий под воротник рубашки старый шрам. Часть шрама на горле покрыта по краям татуировками, что делает его менее заметным. — Все кончено. Закинем их в одну яму, откроют подарок утром, — докладывает подошедший. — Не надо закапывать, — усмешка трогает губы, а в глазах зажигаются недобрые огоньки. — Отделите головы от тел, разложить, как разметку на взлетной полосе. Я хочу показать им, что как бы они ни пытались мне препятствовать, здесь будет мой аэропорт. — Красноречивее и не скажешь, — кивает подошедший. — Все сделаем.

***

Сирены будят Эмиля с рассветом. Он подскакивет на постели, но отказывается включать телевизор и брать телефон. Он не будет проверять, куда они едут, кого заберут в последний путь и до утра мучаться из-за кошмаров. Эмиль ложится обратно и зарывается головой под подушку, лишь бы не слышать истошный вой сирен. Они не затыкаются. Они никогда не затыкаются.