Спидбол

Любить — это видеть в человеке свою погибель и все равно сделать шаг.

Эмиль приезжает домой к рассвету в такси, которое оплачивает встретивший его угрюмый Ро. Только уже у самых ворот он пусть и с трудом натягивает на лицо непроницаемую маску и выходит из автомобиля. После ухода Маркуса Эмиль еще долго сидел на полу квартиры, которая могла бы посоревноваться с его нутром в разрухе, и пытался сбросить с себя тяжесть слов Эстевеза. Маркус говорит — и каждое слово на вылет, смотрит — и каждый взгляд несколько часов анализа, его интонация — причина самокопания, и в конце каждой встречи Эмилю приходится начинать все с нуля и убеждать себя, что все не зря, что у него еще есть шанс. Эмиль всего себя посвятил борьбе за эту, как оказалось, недостижимую гармонию, которая могла бы подарить ему возможность каждое утро просыпаться с чувством легкости на душе, а не соскребать себя с кровати, придумывая очередную причину, которая этого стоит. Не справившись с нутром, он перекинулся на то, что вне его. Кровати стали дороже, людей вокруг больше, он просыпается в шикарном особняке, и прямо сейчас может позволить себе то, что потянут буквально десять человек страны. Эмиль быстро понял, что сколько бы он не наводил порядок вокруг, не создавал иллюзию стабильности, пока он не расставит все по полочкам внутри — ему ничего не поможет. У него это даже начало получаться, он дополз до сегодняшнего дня через ранения, потери, ошибки, стал сильнее и дошел до жаждуемого престола, обещающего ему долгожданный покой, но пришел Маркус и одним легким движением руки скинул его вниз, на самое дно. Внутри снова третья мировая, и о стабильности можно только говорить, в ней ему не жить. По пути домой он много думал, притуплял грозящуюся оглушить всех вокруг истерику и отвлекался на прошлое, пытаясь понять, что у него с Маркусом, почему это не похоже ни на что, что было до. Эмиль знает, что такое зависть, с самим быть честным не страшно. Он завидовал чужой внешности, успешным родителям, хорошим оценкам, карьере. Он всегда четко знал, чего хотел, смотря на других, выписывал то, что заберет себе, и добивался: внешность с годами он принял, где хотел, там над ней поработал, оценки поднял, как в школе, так и в университете был лучшим, построил карьеру — возглавил картель, получил все, чему завидовал у других. Может, поэтому он, как и большинство парней и девушек его окружения, никогда не интересовался искусственным кайфом, вызываемом тем, что он сам сегодня поставляет на черный рынок. Эмиль испытывал чистейший, ни с чем не сравнимый кайф, выбирая новую цель и достигая ее. Эмиль это чувство обожал, считал двигателем, упивался новой победой, дрожал от предвкушения, наметив новую цель. Но чего он хотел сам? Что жаждала его душа? Что было тем самым источником силы и главным кайфом для него, который он захотел не потому, что увидел у других и скопировал, подстроив под себя. До дня рождения Рауля и ночи под гирляндами он этого не знал. Именно Маркус Эстевез и стал тем, кого выбрала душа Эмиля, тем сгустком всех чувств и эмоций, которые не надиктованы окружением, не являются обязательными в списке, прилагающемся каждому с рождения, и не подходят под постулаты про «надо», и Эмиль в него нырнул. Получается, все остальное подобие эмоций, копия, то, чем надо занимать себя до смерти, забивать свое время, не превращаться в того, про кого говорят «влачит бессмысленное существование». С самого рождения сперва от родителей, потом от окружения каждый человек слышит «надо двигаться, чем-то заниматься», и эти слова, впившиеся в подкорку сознания, не предусматривают обязательное удовольствие, более того, чаще всего его исключают. Если пролежал лишние два часа в постели, то должно быть стыдно, потому что сосед по площадке в пять утра был на пробежке, кормил уличных котов, написал и сдал проект, и пока кофемашина сцеживала кофе, выучил китайский. И Эмиль подписался бы под это, выполнял бы все, что ему положено, и как и всегда лучше всех, только если бы знал, что это все даст ему кайф в чистом виде. Не ощущение жизни, не чувство, когда завалившись обессиленным вечером на диван, он скажет про себя «я молодец, я много поработал». Он в таком случае не молодец, и пахал он впустую, потому что кайфа никакого, потому что утром, разлепив глаза, кроме горечи на языке от скуренных за ночь из-за плохого сна сигарет, он почувствует, как эта дыра в нем расширяется, сжирает его, и скоро от настоящего него совсем ничего не останется. Очередной сошедший с конвейера, уже в сорок мечтающий о пенсии и радующийся купленной по скидке машине, который не помнит, каково это искренне от всего сердца радоваться успеху, и уж точно не знает, каково это, прикрыв вечером веки на том же диване, почувствовать, как в каждую пору то самое, что называют счастьем, просачивается. Именно сейчас Эмиль четко осознает, что Эстевез и то, что он в нем разбудил, может легко заменить для него все остальное, потому что Маркус и есть его кайф. Лучший из всех существующих. Он его спидбол, его смертельная доза, которую он принимает, прекрасно зная, что она фатальна. Тот самый спидбол, который представляет собой смесь стимуляторов и депрессантов, действие первых поднимает над облаками, вторые — швыряют о бетонные плиты, с которых уже и соскребать будет нечего. Именно сейчас Эмиль понимает тех, кто предает родину ради человека, отказывается от семьи, теряет кресло — они ведь находят все в одном человеке. Вот так вот слоняющийся в постоянном поиске резко обретает то, чего даже не искал, и останавливается, потому что больше бежать, изображать, постоянно доказывать себе и остальным ничего не надо. Он стоит рядом, смотрит так, что в нем потерявшие местоположение тектонически плиты обратно сходятся, срастаются, все, что было разбито, не склеивается — выбрасывается, новое создается. Он улыбается, приподнимает уголок верхней губы, щурится, взглядом «я тебя насквозь вижу и не бегу» говорит, и все остальное теряет значимость, все, что сжимало сердце, резко тиски разжимает, и пусть он и так знал, что справится, с ним он уверен. Человеку не нужны несметные сокровища, главное бы на еду и тепло хватало. Человеку не нужна власть и ощущение безграничной силы. Человеку даже чужое признание не нужно. Человеку нужен человек. Эмиль его нашел, но разве если он остановится, если откажется, не покажет ли это его слабость? Не докажет ли это Маркусу, что Эмиль глуп и пуст, ведь Эстевез не просто человек — он тот, кто смог, и на таких равняться, а не сдаваться. Эмиль усмехается, он даже пропустил момент, когда именно начал смотреть на все его глазами, когда перестал думать только о себе и оглядываться, чтобы проверить его реакцию. Каждое слово Маркуса, его взгляд, даже мимика — это приговор, и Эмиль больше всего на свете боится его разочаровать. Как бы жалко это не звучало и как бы сильно не било по его самолюбию, но признание картеля, да и всей Картахены давно потеряло для него значимость. Его интересует признание только одного человека, и Эмиль умрет в день, когда Маркус искренне, без эмоций, а не в порыве злости назовет его ничтожеством. Эмиль готов носить клеймо убийцы, предателя, лгуна — но только не слабака. Только не в глазах того, кого боготворит и у кого учится. Потерянный он обрел себя в человеке, который грозится его уничтожить, а Маркус Эстевез пустыми угрозами не бросается. Эмиль ходит по двору, на котором уже нет трупов, но есть пятна крови, размываемые водой со шлангом. Он стоит у очередной лужи, следит за тем, как вода, смешанная с чьей-то жизнью, утекает в сток, ничего не спрашивает, ничего не говорит. Утреннее солнце понемногу просыпается, обнажает уродство чужого зверства, и Эмиль опускается на бордюр и, обхватив голову руками, продолжает следить за убирающими двор людьми. Будто бы убирают после очередной вечеринки, а не после резни, которую устроил Маркус Эстевез, и глупо сейчас говорить о резне и в его душе. — С полицией договорились, я сам поговорю с семьями, — подходит к нему озабоченный Ро. — Где ты был? — поднимает на него лицо Эмиль. — Прости? — Где ты, мать твою, был? — подскакивает на ноги Эмиль и хватает его за ворот рубашки. — В лаборатории, ты сам просил проверить упаковку товара вчера, — обхватывает пальцами его за запястья Ро. — Да, — отшатывается назад Эмиль, — да, я забыл, — снова опускается на бордюр. — Эмиль… — Реши все без меня, оставь меня, прошу, — обхватывает голову парень, вновь уходит в мысли, которые не позволяют вернуться в реальность. Ро отходит, а Эмиль следит за расширяющееся лужей, которая доходит до его босых ступней. Наверное, он должен испытывать страх, хотя бы злость и негодование, но все, что он сейчас испытывает — это огромное желание сделать себе больно, оглушить поднимающуюся в нем и булькающую в горле жижу, состоящую из чувства вины. Он вытягивает ноги, обмакивает ступни в мутной воде с частичками чужого ДНК, и жижа в нем из ушей переливается. На этом кладбище, на котором похоронен брат и остальные, сегодня появятся новые могилы, и пусть в этот раз Эмиль лично не спускал курок, убийца все равно он. Возможно, Маркус прав, ему такое не поднять, и одного желания и работающей головы мало. Ему надо научиться не воспринимать каждую смерть как собственную, надо перестать рисовать биографии погибшим, планировать, стоя у их могил, их уже никогда не ставшее реальностью будущее и рвать свою душу на части. Эмилю кажется, он уже этому и не научится, он проебал момент первого убийства, нанес себе такую рану, что ее больше не заштопать, и все, что ему остается, выбивать одну боль другой, наказывать себя, протыкая свою плоть, и надеяться на облегчение. Он так сидит на холодном камне погруженный в свои мысли почти до полудня и встает только когда Ро возвращается. — Пять человек, трое ранены, но жизни ничего не угрожает. — Понятно, — поднимает лицо к небу Эмиль и жмурится от яркого солнца, а потом, резко развернувшись, идет в дом. Пять человек, жизнь которых оборвалась из-за дележа влияния. Пять человек, которые стали вестниками начала войны, и пусть их имена вписали в список ожидающих смерти в момент, когда они согласились работать на картель Санчез, Эмилю легче не становится. Все умрут, и даже эти пять человек, но то, что они умерли так рано, — только на совести Эмиля. Эмиль сразу проходит на кухню, из которой выбегает садовник, пьющий кофе, и присоединяется к прислуге, перешептывающейся о случившемся на заднем дворе. Эмиль выдвигает ящичек и, не найдя то, что ищет, идет к стойке с ножами, выхватывает первый попавшийся и сразу же полосует по ладони. Кровь забрызгивает белый мрамор, так тщательно выбранный им самим, но ему мало, он не чувствует притупления, не остается под лавиной новой боли, призванной заглушить предыдущую, а те пятеро, отказывающихся лечь в могилу, в нем истошно воют, не умолкают. Он кладет ладонь на стойку, заносит нож, чтобы заткнуть их, проткнув руку насквозь, но подоспевший Ро выбивает нож из его руки. — Снова? Прошло ведь, — не отпускает его руку Ро, боясь, что он снова к ножам метнется. — Ничего не прошло, — разбито смеется Эмиль, пока Ро, прижав салфетку к его ране, ищет, чем бы ее обмотать. — Не пройдет, потому что люди умирают. — Скорее потому, что ты не лечишься, — идет к шкафчику за аптечкой мужчина. — Это не лечится, — прислоняется к стойке Эмиль. — Иногда ты об этом забываешь, жизнь показывает иллюзию, что все нормально, что ты способен ужиться со всем, что живет в тебе, и твоя совесть прочно замурована под могильными плитами, а потом снова эти красные лужи, и ты понимаешь, что ничего не прошло. — Я боюсь тебя оставлять, — осторожно обматывает его руку бинтами Ро. — Я не самоубийца. — Я знаю, но из-за тебя немного изучал эту тему, вы в итоге становитесь самоубийцами, — нахмурившись, смотрит на него мужчина. — Вы не видите грань между болью, призванной приглушить другую, и болью, которая станет смертельной. — Делай свою работу, ту, за которую я тебе плачу, а не записывайся в психиатры, — огрызается Эмиль и идет к себе. Боль пришла позже, ближе к вечеру, она застигла его не врасплох, ведь Эмиль ждал ее, сам ее призвал. Он щедро поливал свежий порез спиртом, наслаждался жжением и почти до утра вдавливал бинты в руки и, окрашивая их в красный, менял на новые. Они сидели с болью рука в руку, следили вместе за солнцем, просыпающимся за окном, жалели о прошлом, убивались из-за настоящего, но не позволяли себе перечеркивать будущее. Боль научила его быть готовым к новой дозе, она себя на нем никогда не экономила, и каждый раз доказывала, что может быть куда больнее, что сегодня — это не предел. Она поглаживала его черные волосы, шептала на ухо, что только он может сделать так больно, что «не расти после меня трава», что Эмилю надо не просто защититься, а напасть первым, ведь после его удара у него есть все шансы никогда не оправиться. Она убедила его, что та доза, которую он получит после этой ночи, будет самой сильной, и Эмиль не справится. Он обнулит все его достижения, откинет к самому началу или зароет в землю, и Эмиль знает, что он не готов прощаться. Следующим утром Эмиль выезжает из дома в восемь утра и до десяти ночи не показывается ни дома, ни в офисе. Он возвращается домой с Ро, снимает пиджак и, пройдя к бару, наливает себе виски. — Что теперь? Будем ждать? — Ро с благодарностью принимает стакан. — Будем ждать, — садится в кресло Эмиль и залпом опустошает первый стакан.

***

Он снова в любимом пабе, пахнущем сыростью, слушает Сесилию и от души ей хлопает. Андре сидит рядом, задумчиво вертит бокал, тишину между ними не прерывает. — Впервые такое скажу, но мне страшно. Мы имели дело со многими, знали, чего ожидать, но мы никогда не имели дело с психопатами, а твой парнишка псих, и я не знаю, что он может выкинуть, — воспользовавшись перерывом у Сесилии, делится своим беспокойством Андре. — Он не псих, — усмехается Маркус, — он одержим идеей. Я сказал ему правду в квартире, кроме одного, он слишком похож на меня в начале моего пути, — кивком благодарит подбежавшего с новой бутылкой официанта. — Я смотрю на то, как он горит, как одержим, и вспоминаю себя после того, как выжил. Если бы не та злость на весь мир, я бы не справился. В нем не злость, в нем жажда почувствовать жизнь, и это наше единственное отличие, потому что оба эти чувства работают одинаково. И мне даже кажется, он в большем отчаянии, — задумывается. — Он напоминает мне закрытую в клетке птицу, бьющуюся о прутья. Птица настолько ослеплена желанием пойти своим путем, что уже не видит, как эти прутья благодаря ей же согнуты и через них давно можно было бы обрести желаемую свободу. — Мне его жаль. Мне жаль эту потерянную молодежь, которая сама ставит себе планки, лишь бы добавить вкус жизни, и не осознает, как, находясь в постоянном поиске, соперничестве, желании отличиться, — эту жизнь так и не проживает, — рассматривает дно своего бокала Андре. — Он, как бомба с часовым механизмом, начиненная недовольством собой, долбанным перфекционизмом, желанием доказать себе и остальным, что он лучше, что другой, и я боюсь, что в момент, когда его разорвет, ты будешь рядом с ним. Он станет твоей погибелью, Маркус. — Он станет только своей погибелью, потому что когда горел я, у меня на пути не было Маркуса Эстевеза, мне было легче, — откидывает назад голову Маркус. — А перед ним есть я, как непроходимая стена, но он все равно умудрился проделать во мне дыры. Я восхищаюсь им и поражаюсь ему, и я не хочу его ликвидировать, но я не знаю, как его обезвредить, чтобы он перестал убивать себя, — прикрывает веки, вспоминая тот вечер у паба, где Эмиль возился с бездомным тогда котенком. — Иногда, Андре, что бы мы не сделали — оно не работает, иногда мы выбираем неправильную мечту и думаем, если от нее откажемся — предадим себя, окажемся слабаками, но лучше так, чем мечта, которая ведет тебя в могилу. Мой Эмилио с ней сросся, вырви ее из него, и он умрет. Только так. — Ты любишь его? — пристально смотрит на него Андре, уже заранее зная ответ. — Да. И знаю, что он не любит меня, — твердо отвечает Маркус, отводит взгляд, потому что признать это вслух оказалось совсем неприятно. — Думаешь? — разделяет с ним поровну горечь невзаимной любви Андре. — Начал так думать, — цокает языком Маркус. — Он словно и на меня зол, я для него препятствие к мечте, и он стал смотреть на меня так же, как на пункт, с которым надо разобраться, чтобы до нее добраться. Не думал, что это так мерзко, когда невзаимно, — усмехается, плохо скрывает обиду на дне глаз. — Ну, у тебя и взаимно-то толком никогда не было, ты только картель и любил, ничего, кроме него, не видел, даже меня, — поникшим голосом отвечает Андре, пытается улыбнуться, но поняв, что ничего не выходит, — сдается, отказывается от идеи перевести все в шутку. — Тебя-то я всегда видел, — чокается с его бокалом Маркус. — И всегда все знал. Но зачем играть в чувства, если я тебе ничего не могу дать, и зачем мне рассказывать тебе, что ты мне, как брат, если тебе нахуй мое такое люблю не далось. — Совершенно верно, оставь его себе, — тянется за сигаретами Андре. — Так что будешь с ним делать? — Убью его, иначе мои люди меня не поймут, — барабанит пальцами по столу Маркус, улыбается вернувшейся на сцену Сесилии. — Я сделал ему последнее предупреждение, или он отойдет, или умрет. И я сам это сделаю, он не тот, к кому пошлешь киллера, он моя любовь и он не заслуживает пули в спину. — Ты не сможешь, — разминает плечи Андре. — Я знаю. — Значит, он убьет тебя. — Если он сможет, значит, точно не любил, — наполняет свой стакан Маркус. — Я бы умер за тебя, — двигает к нему ведерко со льдом Андре, говорит так просто, будто бы не свою жизнь предлагает. — Интересная штука жизнь, — цокает языком Маркус, — тех, кто за нас умрет — мы не видим и рвемся к тем, кто держит для нас пулю. — Поэтому мы ее и любим, — треснуто улыбается Андре. — Жизнь прекрасна.

***

Утром седьмого ноября в ходе спецоперации Маркуса Эстевеза арестовывают прямо на рабочем месте. Эстевез обвиняется в массовом убийстве, произошедшем в джунглях год назад с появлением новых улик. Андре удается скрыться. Особняк Эстевеза берут в окружение и после проверки находят ведущий в лес подземный путь и хранилище. Маркусу светит пожизненное, в залоге ему сразу же отказывают, и до суда он будет находиться в заключении. Новость встречает небритого Эмиля в халате, пьющего кофе на кухне. — Поздравляю, ты это сделал, — врывается на кухню восторженный Ро, а Эмиль доливает себе кофе. — Даже если он отдаст все свои припрятанные запасы, ему не видать свободы. Конечно, недвижимое имущество и открытые счета под арестом, но Эстевез слишком умен, чтобы держать все у всех на виду. Даже под землей нашли не все, я уверен. — Именно, — усмехается Эмиль, — Эстевез слишком умен, а следовательно, и за решеткой просидит недолго. — Ему грозит пожизненное, о чем ты? — удивляется Ро. — Это не просто наша судебная система, это две страны, и поговаривают, что его экстрадируют, чтобы приговор сменился на смертную казнь. — Он просидит максимум месяц, попомни мои слова. Мы уже такое проходили, — не сомневается Эмиль. — Да, но тогда ему не предъявляли столькое и не было доказательств. Ему крышка, и захлопнул ее именно ты, только не понимаю, почему ты так спокойно говоришь о том, что он выйдет, — хмурится Ро. — За все время, что я пробыл у него, я многому научился и многое узнал, правда, тогда я не знал, что придется использовать это все против него, но чему быть — того не миновать, — поднимается на ноги Эмиль. — Он убил моих людей, не дает мне расширяться, втоптал меня в грязь, с чего он взял, что я ему это прощу? — Ты определись, ты мстишь или хочешь стать королем, — качает головой Ро. — И то, и другое. Эмиль не собирался сотрудничать с картелями, он создавал видимость переговоров с Игнасио, никому не отказывал, не пропускал ни одну встречу, а на самом деле все это время он сотрудничал со спецслужбами, что и помогло ему развивать бизнес, не боясь власти, ведь никакая осторожность его бы от ока спецслужб не спасла. Эмиль быстро понял, что с картелями он далеко не пойдет, более того, вместе с ними и рухнет, поэтому поменял тактику и выбрал свою сторону. Эмиль пошел на сделку с правительством, что сдаст Эстевеза, а взамен получит неприкосновенность. Он фактически убил одним выстрелом двух зайцев — ликвидировал главного конкурента и получил свободу действий.

***

— Не представляешь, каких усилий мне стоило дойти до тебя. Оказывается, тебе посещения не полагаются, — Эмиль опускается на железный стул, смотрит на разделяющее их толстое стекло и не понимает, чего он так боялся. Всю ночь Эмиль переживал из-за предстоящей встречи, несколько раз даже чуть не отказался от этой идеи. С момента ареста Маркуса в нем борются два чувства — дикое желание его увидеть и желание спрятаться так, чтобы он его никогда не нашел. Первое в этот раз выиграло, и вот Эмиль, подергав за нужные ниточки, сидит напротив него. Он должен был прийти, и пусть Ро думает, что все сделано ради поднятия картеля, Эмиль провернул такое ради его взгляда, ради злости, ради слов, которых жаждет и надеется услышать. — Ты всегда знаешь, как получить желаемое, — усмехается Маркус. Пусть он и сидит в тюремной форме и лицо, покрытое щетиной, осунулось, он такой же желанный и такой же пугающий своей силой. Маркусу Эстевезу не нужно одеваться в дорогущие костюмы и окружать себя роскошью, чтобы с порога заявлять о себе, он даже в оранжевом комбинезоне выглядит как король заключенных, потому что сила Эстевеза не в искусственно созданном вокруг ореоле непробиваемости, а во взгляде, из-за равнодушия в котором Эмилю хочется почувствовать осколки разделяющего их стекла на ладони. — Не держи на меня зла, ты не оставил мне выбора, — приближается к стеклу Эмиль, крепче сжимает пальцами трубку. Поразительно, как только один его взгляд будит в Эмиле желание не просто жить, а творить, действовать, достигать новых вершин. И этот же взгляд заставляет мечтать о смерти. Маркус как его личный вдохновитель, его погибель и его счастье. Он его жизненная сила, и прямо сейчас в холодной комнате переговоров Эмиль, несмотря ни на что, чувствует радость, хотя утром, принимая заслуженные поздравления с новой страницей в истории картеля, даже улыбку с трудом выдавил. — Снова себя калечишь? — хмурится Маркус, заметив забинтованную руку, беспокоится о нем и заставляет сердце Эмиля сжиматься. Эмиль уже привык, что он один, что заботы ему ждать не от кого, и что в любом чужом «как ты?» нет и намека на истинный интерес. А тут он чувствует ее в голосе того, кому никогда не нужно притворяться, и хочется разбить это стекло и повиснуть на его шее. — Тебе нужна помощь, Эмилио. — Сказал тот, кому светит пожизненное, — проглатывает свою внезапную нежность Эмиль, совсем немного злится, что чего бы он не добился, Маркус все равно относится к нему, как к ребенку, за которым надо убирать. — Однажды порез может оказаться слишком глубоким, — вздыхает Маркус. — Я не хочу тебя потерять. — Забудь уже об этом, лучше скажи, ты гордишься мной? Признай, что я оказался на шаг впереди, что даже ты этого не ожидал, — загораются глаза парня. — В этот раз я все учел, и даже выйдя отсюда, ты меня не тронешь, потому что сразу же загремишь обратно, — смотрит с превосходством Эмиль. — Я теперь единственная возможность для тебя вернуться на рынок, ведь ты под колпаком до конца жизни. Уберешь меня — потеряешь все, плюс ты сейчас совсем не в состоянии развязать войну с картелями, учитывая твои потери. — Как воевать с тем, кем одержим? Помнится, эти слова мне сказал ты, — усмехается Маркус, словно бы не слушая его. — Видимо, ты придумал как. — Причем здесь это? — мрачнеет Эмиль. — Что ты чувствуешь ко мне, Эмилио? — откидывается назад Маркус, не разделяет его ликования. — Ты сидишь за решеткой, у тебя впереди столько лет заточения, а ты мне про чувства речь толкаешь? — злится Эмиль, который мечтал увидеть в глазах напротив восхищение или хотя бы ярость, виновником которой стал он, но его даже не слушают. — Мне не важно, правда, все это неинтересно, — улыбается Маркус, читает его, как открытую книгу, — единственное, что мне интересно — что ты чувствуешь ко мне, Эмилио. Одержимость, влюбленность и как там еще ты называл эти чувства — они предусматривают сдачу своей пары властям? — А ты моя пара? — убирает взгляд Эмиль, впервые с момента ареста Маркуса чувствует укол совести. — Ты никогда меня всерьез не воспринимал, а в ходе последней встречи унизил. — И ты так сильно оскорбился, что отомстил мне пожизненным сроком? — Эстевез больше не усмехается, брови сведены на переносице, взгляд буравит в парне скважины. — Я хочу, чтобы ты со мной считался, чтобы признал, что я не пустое место, а достойный соперник, — вновь чуть не липнет к стеклу Эмиль, которого раздражает неожиданное поведение Маркуса. — Я никогда этого не отрицал. — Лжешь, это ведь твои слова, что мне до тебя не дорасти! — вскипает Эмиль. — Теперь точно не дорасти, — кривит рот Маркус. — Твою бы эмоциональность и импульсивность да в мирное русло, мог бы хоть в мэры баллотироваться, только в наркоторговле ставки выше, тут эмоциональность — балласт, и в этот раз ты точно утонешь, — цокает языком мужчина и откидывается назад. — Маленький Эмилио обиделся на слова злого Маркуса и подставил его, не подумав о том, что службы, которые сегодня прикрывают твою задницу, делают это из-за меня, как только со мной все будет решено, по эту сторону стекла будешь сидеть ты, мой дорогой мальчик с изумрудными глазами. Лидерами не становятся, ими рождаются, твое место было справа от меня, но твое тщеславие не дало тебе сделать правильный выбор, а ты убедил себя, что сможешь управлять, и сгорел. — Даже за решеткой ты меня унижаешь и угрожаешь, хотя я знаю, что ты выйдешь, — у Эмиля подбородок от нервов трясется. — И зная, все равно пошел на это. За такое одним отшлепыванием ты не отделаешься, — усмехается Эстевез. — Думаю, ты выйдешь не скоро и, выйдя, сперва должен решить насущные вопросы, а там, глядишь, и до моей вершины доберешься, — отодвигает стул Эмиль и поднимается на ноги. Маркус с ухмылкой, нарочно медленно скользит взглядом по его фигуре и выдает: — Нет, я определенно должен сделать все возможное и невозможное, чтобы ты за решетку не попал. Ты слишком соблазнительный, Эмилио. Я говорил тебе, власть ослепляет, но ты не послушался, и мне в итоге переживать за эту задницу, которая только моя. — А я говорил тебе, что в этой жизни я люблю только власть и тебя, — вскидывает подбородок парень. — И вы оба отныне принадлежите мне. — А по-моему ты любишь только ее, — поднимается на ноги Маркус и зовет охрану. — Меня ты не любил, Эмилио. И я ревную тебя к ней. — Неправда, — выкрикивает ему вслед парень, прекрасно зная, что он уже не слышит. — Очень люблю! Всегда любил, иначе ты бы умер, а не сел, — тихо добавляет.

***

Эмиль выходит с совещания на залитый солнцем тротуар и, поправив соскальзывающий накинутый на плечи пиджак, поднимает лицо к небу. Вокруг суетится охрана, шофер уже открыл дверцу мерседеса и покорно ждет, когда Эмиль займет свое место, но парень не торопится садиться в автомобиль, вместо этого он поворачивается в сторону маленьких кофеен на углу и двигается туда. Телохранители сразу выдвигаются за ним, автомобиль медленно ползет рядом. Эмиль достает из кармана брюк телефон и, набрав Гевина, заходит в самую маленькую кофейню, которая, судя по витрине, пустует. Эмиль занимает столик в глубине, телохранители садятся за соседним. Он мило улыбается подошедшей девушке, которой не удается скрыть свое смущение из-за красивой улыбки, и просит себе чашку американо. — Могу я предложить вам свежеиспеченные круассаны? — спрашивает залившаяся красным официантка. — Есть еще очень вкусный и насыщенный брауни. Говорят, попробовав его, можно забыть обо всем на свете. — Правда? — усмехается Эмиль. — Даже о самом плохом? — Даже о самом плохом. — Тогда несите. Через пять минут перед Эмилем ставится дымящаяся чашка с кофе, а еще через три минуты ему приносят разогретый брауни. Эмиль не спешит пробовать шоколадное лакомство, греет руки о чашку и задумывается. Если это правда, если попробовав брауни, можно было бы забыть о всем плохом, то согласился бы он его съесть? Эмиль озадачивается заданным им самим же вопросом. Он бы хотел забыть ту ночь с Ксандром и ночь смерти отца. Но если он забудет об этом, значит, он по-прежнему будет доверять людям, не узнает горечь потери, которая заставляет его сегодня цепляться за все мертвой хваткой, Картахена не породит чудовище, и все остальное тоже исчезнет. Нет, плохое надо только пережить, забывать его запрещено. Однозначно. Именно на этом плохом он и взрастил сегодняшнего себя — непробиваемого, жесткого, рационального, того, кто смог затолкать за решетку свое сердце. Эмиль, не переживший все то плохое на такое бы не был способен. Он отодвигает тарелочку с брауни и улыбается вошедшему Гевину. — Я тебя ждал, даже сладкое тебе заказал, — улыбается другу Эмиль и, поднявшись, обнимает его. — Бро, вот живу я себе нормально, даже доволен жизнью, — суетится у столика Гевин, разматывая тонкий шарфик у горла, — а потом вижу тебя, и чувствую, что и я бы так хотел, — оглядывает взглядом охрану. — Но я бы только хотел, ничего для этого делать я бы не стал, — наконец-то, садится в кресло. — Что ты имеешь в виду? — проводит пальцем по горлу чашки Эмиль. — Что ты теперь бог в этом городе или дьявол, не знаю, — хмыкает Гевин. — Тебя боятся и тобой восхищаются, ты, блин, сейчас круче самого Эстевеза, а тебе, на минуточку, и двадцати пяти нет, ты бастард, и приехал сюда из трущоб. Тебе или завидовать, или восхищаться, я делаю первое, — заказывает себе каппучино Гевин и подтягивает поближе тарелочку. — Девушка говорит, если попробовать это брауни, можно забыть обо всем плохом, — следит за воткнувшим вилку в пирог другом Эмиль. — О чем бы ты хотел забыть? — Обо всем! Зачем помнить о плохом, даже не обсуждается, — сразу отправляет в рот первый кусочек парень. — Какие планы? Что дальше делать будешь? Я все еще не отошел от новости, что Эстевеза повязали. — Он не всесильный, закон до всех доберется, — кривит рот в полуулыбке Эмиль. — Нет, не может быть, — отрывается от десерта Гевин и откидывается назад. — Это ты сделал. Эмиль молчит, но ответ четко высвечивается в его глазах. — Нихуя себе, — выдыхает Гевин. — Ты отправил за решетку чувака, по которому сопли жевал! — Я думал, ты скажешь, ты отправил за решетку чувака, который был уверен, что никогда там не окажется, — хмурится Эмиль, явно недовольный заявлением друга. — Нет, бро, нет, — снова подается вперед Гевин. — Я в ахуе с того, как ты посадил мужика, которого любил. Мне нужно время это переварить. — Чего удивляться, — все больше мрачнеет Эмиль, — бизнес есть бизнес, ничего личного. Так ведь и должно это работать, так и добиваешься чего-то. Не понимаю, почему вы оба так этому удивляетесь. — Значит, ты уже и с ним виделся. — Неважно, — допивает кофе Эмиль, — лучше расскажи о себе, что делаешь, что планируешь. — Мои новости рядом с твоими блеклые, но я попробую, — нервно хихикает Гевин. — Иду на повышение, потом все же отделюсь, но сперва решил еще годик поработать, опыта набраться. — Потом что? — играет с зажигалкой на столе Эмиль. — Потом расширяться буду, больше зарабатывать, обеспечу себя и семью. — Потом что? — подносит к пламени палец Эмиль. — Ну, может, встречу кого, поженимся, куплю нам красивый дом, обязательно с полем для гольфа, — воодушевленно делится Гевин. — Потом что? — задувает огонь Эмиль. — Детей заведу, постараюсь чаще путешествовать, нехуй тут круглый год торчать. — И? — Что и? — злится Гевин. — Что ты хотел услышать? Что я кому-то в доверие войду, свой гениальный мозг включу, буду плести интриги и стану разгуливать с охраной и ездить на последнем мерседесе? — Думаешь, все, чего я добился, было из-за этого? — с горечью улыбается Эмиль. — Думаешь, ты самый умный и так от нас отличающийся тем, что не хочешь жизни по стандартной схеме, а вечно стремишься туда, откуда бегут? — старается не повышать голос Гевин. — Ты похож на этих жалких, отрицающих мейнстрим. Типа, если все что-то любят, я полью это дерьмом, ведь у меня гениальный мозг и я не пойду за толпой, а на самом деле ты пуст, как пробка, но очень хочешь отличиться, и в итоге превращаешься в клоуна. — Все сказал? Гевин кивает. — Что мне ждать от других, если тот, с кем я столько времени дружу, тоже не понял меня и, более того, сравнил меня с этими, как ты сказал, пытающимися отличиться отсутствием мозгов клоунами, — с обидой смотрит на него Эмиль. — А что понимать? Я боюсь тебе рассказывать про мои планы, потому что ты засмеешь меня или будешь смотреть свысока, — бурчит Гевин. — Что плохого в том, что я хочу семью и стабильность? Да, многие этого хотят, и что? — Я и не говорил, что твои планы смешные. Я всегда говорил, что мне они не подходят. — И чего ты добился? Ты доволен сейчас? Счастлив? Как ты вообще мог так с ним поступить? — все еще не верит услышанному Гевин. — Если до этого момента я тебя жалел, то сейчас, честно скажу, если он откусит твою голову, я его пойму. — Во-первых, я дошел до этой точки не из-за материальных благ, они вообще дело последнее для меня, я дошел из-за чувств, из-за ощущения, что я жив, из-за желания доказать себе, что я могу, — спокойно объясняет Эмиль. — Мы одного возраста, живем в одной среде, но я, в отличии от искусственно счастливого тебя, — несчастен. Я не могу называть счастьем все то, что принято им называть. Все мы, нынешняя молодежь, смотрим социальные сети, хотим славы и денег, хотим, как у любимых блогеров: шикарные квартиры в бежевых тонах и дорогой мебелью, роскошные автомобили, брендовые шмотки и путешествия. Но все это получить не могут, потому что не все родились в богатой семье и не у всех есть силы добиться всего самим. Так вот те, кто этого всего не имеют, составляют план достижения своих целей, визуализируют и квартиру, и машину, и даже острова, куда полетят первым делом, и вот этот путь к надиктованным Инстаграмом или Тик Током мечтам занимает все их время, дарит им ощущение собственной значимости, и главное, показывает остальным, что они что-то делают, работают над собой, — массирует свои виски Эмиль. — Я не тот, кто ведет блог о роскошной жизни, хотя мог бы это делать в начале переезда в Картахену благодаря наследству. И я не тот, кто хотел бы добиться славы и денег, потому что по сути они меня никогда не интересовали. И тебе меня не понять, никому не понять, потому что, что бы я не сделал, чего бы не добился, вы все равно будете говорить, что я делаю это ради денег, и ни один из вас не задумывается, зачем мне деньги, если я и так богат, если и без картеля я бы жил припеваючи. Я хочу другого, хочу чувствовать, что живу. Касательно Эстевеза, — смачивает горло Эмиль. — Он был моим препятствием, и вопрос стоял ребром: или он, или я. Я пожертвовал им, и ни ты, ни он не смеете называть меня бесчувственным и подлым. Я люблю его, и я ведь его не убил, я его обездвижил. Не понимаю, почему вы делаете из этого трагедию. — В этом и вся проблема, ты искренне этого не понимаешь. Ты не видишь, что ты натворил, — выдыхает Гевин, не скрывает то, как поглядывает на часы. — Дело ведь не в картелях и разделении власти, дело только в нем и в ваших отношениях. Ты их перечеркнул, так хотя бы не говори, что любишь его. Любил только он, потому что я родился в этом городе и меня пугали в детстве байками о Маркусе Эстевезе, и я уж точно знаю, что он за фрукт и на что способен. Ты натворил столько дерьма, и в первую очередь по отношению к нему, но ты сейчас сидишь напротив меня в пальто от Хьюго и дышишь. Он не поступил с тобой так, как ты поступил с ним. Если бы он тебя не любил, ты бы давно кормил червей. — Он угрожал мне, и он бы это сделал, — взрывается Эмиль, пугая официантку у витрины. — Ты сам хоть веришь в то, что говоришь? — нервно смеется Гевин. — Ты убедил себя в этом, и пошел напролом. Он бы не тронул тебя. Так что не пизди мне про любовь, допивай кофе, и разойдемся, я должен быть в офисе, много пахать на дом, который я куплю себе и будущей жене. Будто бы Эмиль не знает, что не тронул бы. Будто этот червь сомнения, поселившийся в нем еще в момент ареста Маркуса, сейчас не разжирел и не занял все пространство. Гевин прав. Маркус прав. Эмиль раздул угрозу Маркуса, прикрылся ей и лишил себя единственного чувства, на которое он способен. Назад дороги нет, хотя даже в эту секунду Эмиль сворачивать со своего пути не думает, по прежнему доводит себя до трясучки, повторяя одно лишь слово «слабак». После кофе с Гевином, он едет в новую лабораторию, которая тоже стала возможна из-за сдачи Эстевеза, и проводит там два часа, обсуждая с приближенными дальнейшее расширение. Эмиль приезжает в особняк с темнотой и одновременно с Ро, которого отправил на переговоры с их поставщиками. Эмиль, который за весь день перекусывал только на ногах, с жадностью поедает приготовленный для него ужин, запивает любимые равиоли вином и слушает докладывающего обстановку Ро. — Все-таки его переведут, — наевшись, заявляет Ро. — Единственное, что Эстевез не довел до конца — отмена закона об экстрадиции, и теперь поплатится жизнью за это. — Это невозможно, — хмыкает Эмиль, утирая губы салфеткой. — Он выйдет из тюрьмы, даже если его людям придется снести стены. Маркус Эстевез не пересечет границу. — В это дело вовлечена вся полиция страны, спецслужбы и картели, которым нужна его смерть, в этот раз он не отмажется, — цокает языком Ро. — Он умрет или по пути из-за нападения врагов, которых у него пруд пруди, или уже там на электрическом стуле. — Я скорее поверю в то, что нас поработят инопланетяне, чем в то, что Эстевез будет бездействовать, — уже менее уверенно говорит Эмиль и, не слушая, что дальше рассказывает Ро, набирает агента, в прошлый раз организовавшего ему встречу с Маркусом. Утром Эмиль снова сидит по ту сторону толстого стекла, но в этот раз в глазах напротив никакой усмешки, огонька, заявляющего о его превосходстве. — Чего тебе? — Маркус недружелюбен, более того, явно загружен мыслями. Он будто бы снова исхудал за эти два дня. Выглядит бледным, весь в своих мыслях, и Эмиль чувствует, как противный страх, которому он ночью не позволил просочиться в сознание, прямо сейчас захватывает власть в его голове и усаживается на троне. — Я скучал, — не лжет Эмиль, чуть ли не липнет к стеклу. — Очень хотел тебя увидеть. — Насмотрись вдоволь, — улыбается Маркус. — Кто знает, когда еще тебе выдастся такой шанс. — Ты ведь выберешься, у тебя точно есть план, — рвано говорит Эмиль, прячет глаза. — Когда нападение? Взорвут тюрьму? С воздуха атакуют? Или все же по пути тебя вытащат? — Не в этот раз, — покусывает нижнюю губу Маркус. — Да брось, не верю, — нервно усмехается Эмиль. — Я теперь один, мои солдаты и люди в бегах, — спокойно говорит Маркус, будто бы не смертный приговор себе подписывает. — Андре нет, Рауля я сам спрятал, и даже если вся моя армия соберется, провернуть такое сейчас, учитывая, что мои счета заморожены, я не в состоянии. И даже если бы были деньги, ты забываешь, что я сейчас заключенный номер один, следовательно, уйма народу должна погибнуть, чтобы до меня добрались. Самое главное, что Рауль и Андре в порядке, остальное не страшно. — Я не верю, что ты будешь бездействовать, — громче, чем хотелось бы, заявляет Эмиль. — Андре что-то придумает, он уже придумал, гарантирую. Даже если придется взорвать к херам всю Картахену, ты отсюда вылезешь. Ты же Маркус Эстевез. — Ты когда-нибудь был в Париже? — внезапно улыбается Маркус. — Пожалуйста, не переводи тему, — злится на его безразличие к ситуации Эмиль. — Я так хотел выпить с тобой кофе в Париже, — вздыхает Маркус. — Я украл эту идею у Андре, и подумал, как было бы замечательно посидеть с тобой в уличном кафе, щуриться из-за холодного парижского солнца, макать круассаны в кофе, хотя ты бы захотел что-нибудь послаще, что-то по типу брауни. — Маркус, пожалуйста, просто намекни, скажи, что ты будешь в порядке, — смотрит на него с мольбой парень, сдается под страхом, высасывающим все его жизненные силы. — Зачем мне лгать тебе? — хмурится мужчина. — Я ни разу тебе не лгал, Эмилио, с чего мне это делать сейчас? — Я люблю тебя, Маркус, — не в силах смотреть в глаза, опускает свои Эмиль. — Вот так вот неправильно, в уродливой форме, посадив тебя сюда, я тебя люблю. Потерять тебя смерти равно. — Твоя любовь умеет убивать, Эмилио, — поднимается на ноги Маркус, а Эмиль, подскочив на ноги, липнет к стеклу. — Береги себя, мой мальчик, мне всегда важно, чтобы ты был в порядке. Жаль, что в Париж мы до моего заключения не слетали, и уберечь тебя от тебя я не смог. — Маркус, пожалуйста, скажи, что и ты любишь, — поглаживает ладонями стекло Эмиль, еле сдерживается, чтобы позорно не разреветься, не стать посмешищем замершей у дверей охраны. — Прошу тебя, дай мне шанс все исправить, дай надежду, выберись! Я никогда не хотел тебе смерти, Маркус, помоги мне помочь тебе, — он знает, что мужчина его не слышит, но продолжает биться ладонями о стекло и шептать, «люблю», которое уже не дойдет до адресата. Эмиль задыхается. Он пару раз порывается выбежать из автомобиля на ходу, вернуться в тюрьму, закатить истерику, дорваться до него, обнять и выкричать ему в лицо, как сильно он его любит, как разрушается от одной мысли, что его сердце перестанет биться, но понимает, что его уже и на порог не пустят, он израсходовал свой звонок. Он расстёгивает ворот рубашки, массирует горло, в котором собрано все то, что не высказано и не выплакано, не отвечает шоферу, куда ехать, и тот кружит по городу в надежде, что босс даст направление. Эмиль пал жертвой чертового тщеславия, жажды жизни и желания водрузить на себя эту корону шипами внутрь, из-за которой его глаза застилает стекающая вниз собственная кровь. Он тот, кто бил себя в грудь и называл сильнейшим, а оказался самым слабым из всех, и эту слабость показывают не его слезы, выедающие глаза из-за надвигающейся потери, а то, как он посмел разбить самое ценное, что у него было — свое сердце. Его любовь убивает не только Маркуса, он убивает и себя, и все это без лишней философии о прежнем себе. Эмиль был убежден, что его цель и предел мечтаний — это единоличное правление, подчиненный ему город, который может подарить ему чувство собственной значимости, и только сейчас осознает, что ошибся. Картахена сожрала его с потрохами, выплюнула обглоданные кости, и даже в этом зловонном болоте, поглотившем чужие души, сердце Эмиля продолжало гореть с именем одного человека, вшитого с изнанки. Без Маркуса Эстевеза все остальное потеряло смысл и перестало быть интересным. Эмилю нужна была не корона, не единоличное правление — ему нужен был Маркус, который бы увидел эту корону. Маркус, который был бы пусть и не с ним, а против него, но дышал бы и дарил бы ему ощущение жизни. Эмиль стоит прямо у подножия лестницы, до которой добрался с таким трудом, теряя в пути себя, близких, свое юношество, растраченное на амбиции, а главное — человечность. Всего лишь один шаг — он все получит, а он колеблется, потому что если вдуматься, если не смотреть поверхностно, а порыться в сути человеческих целей, то у каждой из них будет человеческое лицо. У целей Эмиля оно тоже есть. В чем тогда смысл его борьбы, всех этих междоусобиц, подстав и достижений, если тот, чей образ был его путеводной звездой, совсем скоро померкнет, останется историей для других и дырой в сердце Эмиля. Как же все-таки сложно любить человека, и как жаль, что за любовь, за ту самую, ради которой ты пойдешь до конца, тебе не вручат медали, не повысят уровень, не зачислят автоматически в сильнейшие. Ведь любить — это не просто найти человека со схожим темпераментом, характером, удобного или привлекательного тебе внешне. Любить — это видеть в этой любви свою погибель и все равно сделать шаг. Любить в случае Эмиля — это отказаться от всего ради него, и он всегда это знал. Он гнул себя, проверял прочность, планировал удар за ударом, потому что считал Маркуса своей ахиллесовой пятой, потому что не хотел признавать, что он такой же обычный человек, как и все остальные, что пора уже принять, что ему присущи такие же слабости. Он запихал его за решетку, открывая себе доступ к трону, а еще потому, что не хотел даже мысли допускать о том, что Маркус и есть его главная слабость, и проиграл. Только проигравшим он сегодня себя не чувствует. Он не позволит ему умереть. Эмиль набирает Рауля, но, как и ожидалось, его номер вне зоны доступа. Бессонная ночь посвящена анализу ситуации и путям выхода из тупика, в который он их загнал. Утром он едет на встречу с хорошо знакомым прокурором, за услуги которому недавно щедро расплатился. Встреча проходит безрезультатно, но Эмиль не сдается. Следующие три дня Эмиль не участвует в жизни своего картеля, везде шлет Ро, а сам все пытается найти просвет в деле Эстевеза. В среду утром Эмиль узнает, что Эстевеза экстрадируют. Услышав новость, он на ощупь добирается до своего кресла и опускается в него изодранным мешком. Все кончено. Маркуса сдадут властям соседнего государства, и его будет ждать казнь. Для страны это не просто ликвидация главной угрозы, но и показатель того, как будут поступать с наркоторговцами, и попытка укрепить нынешнюю власть. — Теперь-то ты веришь, что он не всемогущий? — так и стоит напротив сообщивший ему новость, явно довольный собой Ро. — Зато я всемогущий, — криво улыбается Эмиль и просит оставить его одного. Говорят, что не стоит спасать того, кто не хочет быть спасенным. Возможно, они правы. Но Эмиль помнит, что каждый раз, прося, чтобы его не трогали, не помогали, сам постоянно смотрел на дверь и на телефон. Он убежден, что в глубине души помощь ждут все, и в первую очередь именно тот, кто жирнее всех очерчивает границу и просит ее не нарушать, дать ему сгнить по ту сторону в одиночестве.

***

В целях безопасности день и время передачи Маркуса Эстевеза властям другой страны тщательно скрывается, но Эмиль узнает все за один звонок. В то утро, он как ни в чем ни бывало приходит в офис, пьет по традиции кофе, слушает доклады, и просит Ро остаться. — Я доверяю тебе, — с улыбкой говорит колеблющемуся у двери помощнику Эмиль. — Я знаю и отговаривать тебя не могу, так и не смог, но скажи мне, почему ты это делаешь? — прокашливается Ро. Впервые за столько лет работы на картели он не хочет отпускать того, кого называл боссом. Эмилио Санчез значимая фигура для всей Картахены, он пользуется безграничным уважением и его боятся, но Ро помимо всего того, что видят остальные, — видит запутавшегося в себе, уставшего и безумно сильно влюбленного мальчишку, которому бы не картелем управлять, а нормальной спокойной жизнью пожить. — Мы отталкиваем людей, чтобы посмотреть, вернутся ли они. Он ждет меня, и в этот раз я его не разочарую. Я вернусь за ним, — твердо говорит Эмиль, у которого загораются глаза. — Даже рискуя всем? — Даже рискуя собственной жизнью, — поднимается на ноги Эмиль и застегивает пиджак. — Позаботься о моих парнях. — Вернешься и сам позаботишься, — грубо отвечает Ро и выходит из кабинета, не желая показывать парню, насколько он расстроен.

***

Утром двадцать восьмого ноября небо и так вечно угрюмой Картахены затянуто серыми тучами, обещающими разразиться дождем и смыть пыль с без остановки строящегося города. Эмиль кивком приказывает шоферу оставаться в автомобиле, а сам, натянув кожанку, выходит наружу. Первая капля разбивается о плечо, а вторая о нос, Эмиль смешно морщится, переходит дорогу, достает из кармана пачку сигарет и двигается в сторону искореженных, дымящихся автомобилей. Он слышит очередной мощный грохот с западной стороны города, небо над которым уже не серое, а черное из-за клубящегося дыма, но шаг не замедляет. Эмилю тяжело дышать из-за пропитанного дымом воздуха, чем дальше он двигается, тем сложнее ему разглядеть то, что происходит впереди. Голова из-за чередующихся взрывов гудит, перед глазами сгущается туман. Хотя это и не туман, а стоящая стеной пыль, которая забивается в глотку. Быстрее бы уже пошел сильный дождь, и пыль осела, но небо будто бы дразнит. Эмиль поворачивает голову туда, где двадцать минут назад проехала колонна автомобилей, и останавливается, рассматривая кусками разодранный асфальт, посыпанный мелким стеклом. Истошные крики глушатся автоматными очередями, не затыкаются сигнализации задетых автомобилей, и весь этот шум грозится разорвать его барабанные перепонки. Эмиль замирает в десяти шагах от главного автомобиля, того, ради которого сюда и пришел, раскрывает ладонь и, как завороженный, следит за оседающим на нее серым пеплом, который затмил собой все остальное. Пепел кружится над его головой, окрашивает все вокруг в серый, и сценарий повторяется. Она снова здесь, с триумфом наблюдает за тем, как ее псы воют с каждого угла, тенью накрывает все то, куда не успел лечь пепел. Она — любимое оружие Эмилио Санчеза, а он ее любимое дитя в Картахене. Самый щедрый из них. Любовь одного человека похоронила под обломками сто двадцать пять, и Эмиль не осознает, что сам лично выключил солнце всем, кто ждет сегодня на ужин родных. Зато он понимает, что невозможно победить того, за кем, поглаживая его волосы, своими почерневшими за столько веков когтями стоит она. Не та, которой его пугали в первые дни после переезда в Картахену, а ее сестра. Она могущественнее смерти, и зовут ее Любовь. Она и есть истинные страдания, погибель, безумная в своей жестокости и жадная до крови. Любовь, которую принято желать всем смертным и боготворить, которая не идет следом за смертью, а открывает путь для нее, перекладывает на свою сестру все проклятия, забирает себе оды и восхваления, и единолично правит царством мертвых и живых. Как часто она толкает людей на необдуманные поступки, о которых впоследствии они жалеют. Делая что-то, руководствуясь именно ей, многие оправдывают себя тем, что жизнь — война, что она дана нам всего раз и это кощунство потерять, отказаться от того, кто в нас эту самую жизнь и вдыхает. Эмиль ни на секунду не задумался о том, какие могут быть у его любви последствия, и глушит подбирающуюся ближе тревогу за сотворенное безапелляционным «я люблю его». Любить для Эмилио Санчеза — обладать вседозволенностью и заранее получить плюсик и на земле, и в аду, ведь даже самое страшное преступление, сделанное во имя любви, воспринимается по-другому. Циничная, жестокая и безжалостная Любовь предпочитает, в отличие от обожающей яркие цвета и огненные бархатцы, проклинаемой всеми сестры, черное длинное платье и ползущую следом бесконечную вуаль, сотканную из чужих душ, от которых отказались, и посыпанную осколками сердец, которые разбили. Эмиль проиграл достойному сопернику. Эмиль доказал и другим, и себе, что человек в этом мире способен добиться всего, что при желании он может получить даже то, что на первый взгляд невозможно представить. И Эмиль понял, что только любовь сюда не входит, что какие бы ты цели не ставил и как бы ради них не трудился — любовь ты не получишь, она или случается, или нет, и если случилась, то положи на алтарь все, даже собственную жизнь, и удержи ее, потому что плевать на цели, которые все равно без нее горчат. Любовь, которая призвана давать жизнь и освещать, показала сегодня свое истинное обличье и выключила в Картахене свет. Любовь Эмилио Санчеза никогда не была созидающей, и разрушала не двоих, как обычно это принято, а всех, кто имел неосторожность быть рядом. Эмиль искал вкус жизни во власти, в картеле, в выпрошенной у отца любви и признании, и не прочувствовал ничего. Его вкус жизни все это время жил в его городе, баловал своих крокодилов, и постоянно за шкирку вытаскивал его из любой ямы, в которую Эмиль сам себя вгонял. От этих мыслей хочется завыть волком. Как так получается, что все, ради чего было растрачено столько усилий и пережито столько боли, не дало ему даже секундного ощущения счастья, а Маркус Эстевез скользнет взглядом от глаз к губам, у Эмиля от взрывов на сердце уши закладывает. Любовь Эмиля чудовищна, и доказательство этому принесенный в жертву город под ногами. Он так и стоит в тридцати шагах, следит за тем, как его люди выводят Маркуса, но прежде, чем они успевают усадить его в автомобиль, подбегает к нему, упирается лбом в его грудь и, кажется, не дышит. — Видишь, как сильно я тебя люблю? — поднимает мокрое из-за, наконец-то, усилившегося дождя лицо Эмиль. — Больше, чем что-либо или кого-либо. — Что ты натворил, глупый мальчишка? — морщина на лбу Маркуса не разглаживается, он, нахмурившись, рассматривает мини-армагедон за спиной парня, но ласки его не лишает. Пусть его руки все еще скованы, он целует его в мокрую макушку, не отстраняется. — Теперь ты мне веришь? Веришь, что люблю тебя? — как котенок, льнет к нему Эмиль, тычется носом, губами, впитывает тепло, которого сам себя лишил. — Я бы не позволил им убить тебя, Маркус. — Ты сам бы убил, — усмехается Маркус, злится, что не может погладить его острые скулы. — Я бы и не умер. Андре ждал меня на той стороне. — Неправда, ты лжешь, — отшатывается Эмиль, а Маркус наступает, не хочет отстраняться, — ты отказался бороться, ты сказал, что… — Я хотел, чтобы все так думали и ты в первую очередь, потому что я тебе больше не доверял. Но что ты натворил, Эмилио? — вновь смотрит на любимый город внизу Маркус, дым над которым не рассеивается. — Ты уничтожил ее, ты спалил Картахену. — Я тебя спас, — с обидой отвечает Эмиль, ожидающий не такой реакции, и слышит подъезжающие автомобили. — Я сделал самое правильное. Ты важнее всего и даже Картахены. — Твоя любовь слишком дорого стоит. Ты взорвал тюрьму, участок, колонну, что еще, Эмилио? — оглядывается Маркус, который в шоке от открывающейся перед глазами картины. Со стороны Картахены слышен только вой сирен, над городом поднимаются густой дым, закрывает собой серое небо, Маркусу сквозь него руины мерещатся. — Ты, оказывается, и правда из тех, кого ничто не остановит, — возвращает внимание парню, и Эмиль впервые видит в глазах напротив проскользнувший на миг ужас. — Мне нужно было убедиться, что помощь не поспеет, что они будут заняты, я отвлекал, я все продумал, — тараторит Эмиль, не реагирует на остановившихся рядом своих парней, продолжает цепляться за Маркуса. — Я хотел, чтобы сработало, я очень старался. Я не могу потерять тебя, Маркус, и даже если бы мне пришлось спалить всю планету, я бы это сделал, потому что я все понял. Ради нее мне ничего не жалко. — Она не стоит того, она не рождается на чужой крови и душах, — Маркус внимательно смотрит в глаза, в которых пропасть расширяется. — Я так хочу, чтобы ты жил, Эмилио, чтобы попробовал счастье на вкус, но ты сам себя уничтожил. Ты с этим не справишься, такое поднять даже тебе не под силу, и ты все еще не имеешь понятия, что ты натворил. Ты хоть представляешь, скольких ты убил? — возвращает внимание к руинам Маркус. — Я уже могу сказать, что больше, чем я за всю карьеру. — Нет, я никого не убивал, — восклицает Эмиль, который не понимает, почему Маркус зацикливается на неважном, ведь важное здесь только то, что он спасен от смерти и спасение ему подарил Эмиль. — Я никого не убивал! — рычит разозленный парень. — Я люблю тебя. Я могу без всего остального, но только не без тебя, и я заплатил. За все ведь надо платить? — пятится назад парень, понемногу переваривая слова Маркуса. — Ты отдал приказ, и я тебе говорил, нет разницы между тем, кто приказывает и тем, кто реализует, — протягивает руки Маркус и с него снимают наручники. — Хотя бы раз в жизни прими реальность, хотя бы разок не думай о том, что ты будешь делать, а подумай о том, что сделал. В любом случае, надо уезжать, мы должны покинуть страну немедленно, убитых не воскресишь, — Маркус смотрит на продолжающего пятится назад и уперевшегося в автомобиль позади парня, глаза которого лихорадочно бегают по влажной земле. — Знаешь разницу между одинок и один? — пытается сфокусироваться Эмиль, но ему это трудно дается. — Одиноких много, Маркус, но я один. Я всегда был один, не тот, не с тем, с другими приоритетами, другими желаниями, и я избавился от этого долбанного «один», встретив тебя, — смотрит на него блестящими то ли от усилившегося дождя, то ли от слез глазами. — Прошу, умоляю, не говори про них, они никогда меня не понимали и не принимали, — машет в сторону руин. — Не возвращай меня обратно туда, молю, Маркус, я тоже хочу быть цельным, я хочу быть с тобой. Я напал только на колону, я воюю с солдатами, я не трогал никого, — у него язык заплетается от нервов. Эмиль прикрывает ладонями лицо, словно, если закрыть глаза, то можно не просто перестать видеть дым, сотканный из чужих душ, но можно будет о нем и забыть. Он сильнее вжимается в автомобиль, убегает от реальности, в которой под ноги ползут красные лужи, трясет головой, лишь бы не слушать нашептываемые ветром имена погибших, которые не заканчиваются, и чувствует, как разум покидает его. Эмилю кажется, еще секунда, и он не справится, он и сам взорвется, ему и взрывчатка не понадобится, он начинен чужой болью и страданиями, его переполняют слезы тех, кто разразится плачем после стука в дверь. Он сделал это, он отказался думать о последствиях, он думал только о нем, о том, кого вырвет из ее когтистых лап, а не о тех, кого взамен скормит ей. — Где та грань, за которую нельзя переступать даже в борьбе за нее? Как ее узнать? Как я мог уступить? Как бы я сдал тебя ей? — кричит Эмиль, утирает лицо, с которого стекает вниз дождевая вода. — За нее ведь надо бороться? Я боролся, но я не хотел, — скользит по капоту влево, словно скроется от картины, краски для которой выбирал сам и на которой выводит последние штрихи она. — Я не хотел убивать из-за нее. Я думал, люди воюют за нее, а люди воюют по ее приказу. Я не хотел, Маркус, но я жалок, потому что я полюбил, потому что послушал ее, и я не вижу в твоих глазах радости, не вижу гордости, я вижу только то, как ты разочарован. Я так и остался тем, кто не смог. Только сейчас я понял и принял, что ты и есть смысл всего, что я могу, наконец-то, обрести покой, а я даже вкусить радость от этого осознания не могу. Я справился с переломами, унижениями, насилием, но с твоим взглядом и с их душами, ползущими ко мне, я не справляюсь, — он бросается резко влево, выхватывает из-за пояса своего солдата пистолет и, не целясь, выстреливает себе в ногу подряд два раза, накрывает дуло ладонью, для третьего выстрела, все бормочет «еще один», не успевает нажать на курок, как Маркус больно скручивает его руку, оседает вместе с ним на мокрую землю. Эмиль буравит взглядом черное расплывающееся пятно на брюках, жалеет, что не успел еще несколько пуль проглотить, потому что боль от двух, пропитавшую его боль от того, что он натворил, не глушит. Он с трудом отбирает руку, прикладывает большой палец к ране, вдавливает, Маркус вновь ее скручивает. — Я не чувствую боль, Маркус, — зарывается лицом в его горло Эмиль, — ее во мне столько, что я больше ее не чувствую. Я хочу ее чувствовать, — всхлипывает, — я хочу, чтобы мне было больно, и тогда я, возможно, больше не буду один. — Все будет хорошо, — обнимает его Маркус, продолжая давить ладонью на рану, ждет, когда подгонят автомобиль. — Ты больше никогда не будешь один, я обещаю.

***

— Я так рад, что ты пришел, — Эмиль улыбается, встает с кресла у окна и, подойдя к нему, утыкается лбом в его грудь. Любимая поза Маркуса, любимое приветствие, в этом жесте только нежность и доверие, в нем весь Эмиль. — Скажи, ты гордишься мной? Не тем, чего я достиг, а тем, как я смог все понять, тем, что я, наконец-то, обрел свое счастье, — снова смотрит в глаза, Маркус обхватывает ладонями его осунувшееся лицо, поочередно целует в скулы. — Всегда, — прижимает его к груди Эстевез. — Только ты так и не понял, что тебе ради этого даже делать ничего не надо было. — Я сам собой горжусь, — с улыбкой заявляет Эмиль, — я столькое сделал и сколькое еще сделаю! — Сделаешь обязательно, — не отпускает его Маркус. — Но сперва мы поедем в Париж макать круассаны в кофе. — Хорошо, только не надолго, сам знаешь, сколько у меня дел еще, — суетится Эмиль, отчаянно пытаясь вспомнить, какие именно у него дела и, так и не вспомнив, моментально расстраивается. Он пятится к окну, прислоняется к решеткам, как загнанный зверек смотрит на мужчину, прячущего виноватый взгляд, и сползает на пол. Она не приходит к нему уже как семь месяцев, Эмиль ее не чувствует, он остался один и учится справляться с собой. Сперва он ее хоть как-то заманивал, кусал язык, глотал горячую кровь, рассекал лоб о решетки, один раз даже успел сломать себе два пальца, а потом его перевели сюда, посадили под круглосуточное наблюдение, и Эмиль смирился, потому что через Эстевеза даже она не пройдет. Каждая минута его дня посвящена принятию и прощению себя, и что лукавить, выходит не очень. В моменты, когда его накрывает особо остро, он кричит на Маркуса, провоцирует, обещает, что если он не скормит его крокодилам, то уничтожит его, а потом заливается слезами, сидит в его руках и учится справляться без боли, заменяет ее на ласку. Маркус выходит наружу, телохранители у трех внедорожников, припаркованных прямо у дверей, моментально суетятся, но он к автомобилям не идет. Он потягивается, щурится из-за бьющих в глаза солнечных лучей и двигается к скамейке, вальяжно развалившись на которой, выкуривает трубку блондин в сером костюме. Рядом с ним в переноске сидит предвкушающий прогулку Сирена, которого Андре забрал себе, и эта парочка теперь неразлучна. — Поехали в Париж, Маркус, мы заслужили отдых, — выпускает дым в воздух Андре и смотрит на друга. — Я обещал ему, что всегда буду рядом с ним, и поеду, когда он сможет, — следит за разгуливающими на лужайке людьми Эстевез. — Поменялись страны, обстоятельства, но мои чувства к нему не менялись, Андре. Я по-прежнему люблю его, и я буду с ним до самого конца. — Он в ближайшее время точно не сможет, а мы торчим в этой стране, где и готовить толком не умеют, уже полгода, — недовольно фыркает Андре. — Сможет, потому что, пусть он и похож на самый редкий изумруд, он скован из стали. Ты понятия не имеешь, насколько он силен, а носить в себе такую силу простому смертному очень тяжело, вот он и не выдержал. Но он справится, я верю в него, и я дождусь, — безапелляционно заявляет Маркус. — А потом полетим во Францию, и он примкнет к сербской мафии, — выругивается француз. — Он может, — смеется Маркус. — Думаю, все так и будет. — И ты его убьешь, — цокает языком Андре. — Я не дам ему убить себя. Езжай без меня, начни новую жизнь, благо, есть на что. Построй уже тот домик с виноградником, — хлопает его по плечу Маркус. — Мы все равно уже не вернемся в Картахену, почему бы тебе не начать все с нуля? — Я без тебя никуда, — кривит рот Андре, прячет за вымученной улыбкой боль от невзаимных чувств. — Тогда не зови меня в Париж, пока он здесь, — оборачивается ко входу Маркус, в сотый раз перечитывает выбитое серой краской на коричневой табличке «London Psychiatric Clinic» и разминает шею. Мимо проносится скорая, оглушает всю улицу противным воем сирен, и Маркус мгновенно мрачнеет. — Андре, — окликает Эстевез собравшегося уходить друга, — раз уж остаешься, разберись, чтобы никаких сирен и в этом районе не было. Моего мальчика они пугают.

Конец.