The Thing about Dark Corners

Колберт ещё с давних пор любил свежий воздух и окна на ночь никогда полностью не закрывал. Зимой приходилось делать исключение — когда шёл град, например, в остальное время он просто теплее одевался и по дому разгуливал в шерстяном свитере, — но всё лето, всю осень и весну его крохотная квартирка наполнялась всеми видами, сортами и разнообразиями воздуха. Утреннего, дневного, ночного. Легким бризом с огромной реки неподалёку, текущей через весь город; густым белым туманом; буйным однообразным; рваным и влажным, какой бывает летом перед дождём; морозным и острым. Пожалуй, не слишком верно так формулировать, однако ничего в этом не является ложью: столь нежное отношение к открытым окнам прекрасно сочеталось с некоторыми его привычками, среди них — с курением. Выходить за пределы квартиры без особой надобности ему не нравилось, а балкон позволить не представилось возможным тогда, когда он получил эту квартиру. Её ему подарили родители, решив, что сыну многого для удобства и не надо, лучше девушкой обзаведётся и к ней переедет (и это, даже не смотря на его успешный карьерный рост, — вообще они были непонятными, эти родители, но не судить же ему их). Менять своё жилище, свою берлогу, к которой он привык основательно сильно, на что-то другое, вероятно, более просторное и роскошное, ему безоговорочно не хотелось. Тем не менее, и у этой своеобразной фишки были свои минусы. Утром — шумные машины и лай собак, крики детей, чему в раздражительной громкости уступал только мусоровоз, днём — те же машины, голоса спешащих на свой ланч офисных работников, разве что после полудня становилось относительно тихо, вечером и ночью — песни и возгласы возвращающихся из паба или с вечеринки людей, громкие звуки неизвестного происхождения, время от времени опять машины. Необычайно чётким в ночном уличном шуме был только гулкий звук мотоцикла — причём не какого-то, нет, этот человек, кем бы он ни был, не мог позволить себе разъезжать ночью на какой-нибудь рухляди, этот мотоцикл был одним из новейших, о чём преимущественно свидетельствовал сам звук. Ну и, порой, свистки и восклики самого разного сорта, летящие ему, рассекающему улицы в не самое положенное время, вслед. Наверняка это был мотоцикл одной из тех марок, о которых знают все на свете, кроме группы тех, кому это неинтересно. Колберт внимание на него обратил не сразу, поскольку именно по ночам был либо не дома, либо там, но при этом в такой занятости, что никакие звуки с улицы в его звуковой фон не попадали. Прошел примерно месяц, прежде чем он все же основательно отвлёкся на этот рев и даже выглянул в окно. В ту ночь он не был занят своими типичными ночными делами. В ту ночь у него не было ни настроения, ни сил, ни чего-либо вообще, потому как ранее днём его, можно сказать, бросили. «Можно» из-за отсутствия факта отношений как таковых. С тем парнем они общались по переписке почти полгода и пару месяцев назад Колберт недвусмысленно намекнул на кое-что весьма определённое, но, как выяснилось, намерения свои слишком завуалировал и человек не совсем понял. А ведь говорила ему подруга, что если желания и требования нормально излагать не начнет, вообще ни к чему в личной жизни не придёт. В общем, дела обстояли не самые радостные. Колберт лежал в кровати, сжавшись в комочек, раз в тридцать секунд высовывая голову, чтобы затянутся сигаретой и сделать ещё глоток не самого достойного пойла, краем глаза смотря какую-то передачу про призраков, и тихо страдал. Звук проезжающего мимо мотоцикла удивительным образом выдернул его из круговорота одеяла с подушками, экрана ноутбука и ментолового привкуса сигарет. Он как раз размышлял о том, что пора бы наведаться в ванную комнату, захватив мимоходом чашку крепкого кофе, когда раздался шум мотора, несколько знакомый, но в то же время совершено новый и неведомый. Чужой в общем звуковом слое ночного города. Колберт мотнул головой в сторону окна и сполз с кровати. Звук мотора раздался вновь, уже с другой стороны. Потом еще пару раз — тогда Колберт почесал лохматую голову и высунулся наполовину из окна, желая узнать, кому там не спится. Он и сам толком не знал, с чего ему захотелось это узнать. Не спалось, как выяснилось, одному парню, чьи детали внешности, в силу скорости мотоцикла, разглядеть с такого расстояния не удалось. Мелькнули простые темные джинсы, кожанка, черный шлем и яркие белые кеды на небольшой платформе. Колберт дал бы ему от силы лет восемнадцать — и, собственно, это все, что было ему известно. Таким образом он начал неосознанно обращать на это внимание каждым вечером; ловил этот звук, достаточно громкий и четкий на фоне поющих людей, покидающих бар за углом, и редких машин. Парень появлялся ежедневно почти без исключений, всегда в черном шлеме, кожанке, джинсах и этих воистину убийственно белых кедах. Наверное, Колберту просто было слишком скучно. Пару раз Колберт одёргивал занавеску, чтобы взглянуть на него, пару раз обдумывал идею спуститься и поболтать, или, к примеру, спросить, какого такого хрена он катается по здешней округе в такое время. С другой стороны, на всё это ему было слишком наплевать, чтобы реально так поступать. Фигура неизвестного персонажа, как и его модный мотоцикл, со временем вплелись в фон, пусть и застыли на переднем плане. В общем-то в его жизни подобные случаи происходили постоянно и он не удивлялся очередной безумной мысли в своей голове. Иногда думал: я могу пойти и сделать вот это, конкретно в эту секунду, я просто возьму и сделаю, ничто во всем мире не мешает мне. Но не делал. Как-то, ему было шестнадцать, он стоял в коридоре у своего шкафчика, робко поглядывая на одну красивую девчонку из параллельного класса. Хотел с ней заговорить. Представил себе, подумал, что мог бы подойти к ней не со скрюченной как всегда спиной, а гордый, достойный, крутой (объективно — внешность у него всегда была неплохой, он её банально подавать правильно не умел), мог бы прислонится боком к стенке шкафчика и сказать что-то в духе: «Ты сегодня очень красиво выглядишь» и «Пойдешь со мной в кафе?». Он часто думал о том, что мог бы сделать такого. Из ряда вон. Пройтись по краю крыши, зарегистрироваться на сайте знакомств, полетать с парашютом над Альпами, покататься на корабле, даже просто сказать рандомному человеку, что у него симпатичное лицо. Быть может, со стороны это звучит безумно, однако Колберт видел в этом нехватку своей уверенности. И чем старше он становился, чем слабее и глупее он себе казался. Колберт не считал себя парнем рисковым. Предпочитал тишину, комфорт, одиночество, спокойствие. Чтобы его никто не трогал. Вообще никто. Никогда. Когда захочет — сам подойдет. Такой расклад его более чем устраивал. В силу его позиции в обществе такая обстановка могла быть лишь одной из тех мыслей, упомянутых выше. Из ряда вон. Поэтому, как правило, он старался не думать об этом. Как бы то ни было, месяца два-три — он, естественно, не считал, — ему довелось слушать и наблюдать за странным мотоциклистом: как будто это стало чем-то само собой разумеющимся, вроде чистки зубов и застилание кровати по утрам. Странным потому, что никто такое время суток для своих поездок не выбирает. Да ещё и в самом центре города. А к середине ноября так вышло, что он с ним, вне ожидания и в принципе предполагаемых им планов, встретился. Так, как это обычно и бывает: совершенно неожиданно и удивительнейшим образом.

***

Все началось с дрожи. На кончиках пальцев, в ладонях, вдоль предплечий. Невозможно работать с дрожащими руками, когда работа именно что от них и зависит. Это мало того, что безответственно, так ещё категорически недопустимо. Случилось однажды — с кем не бывает, мало ли, пациенты только понимающе кивают, да приговаривают: «Вы не волнуйтесь, отпуск возьмите, оно и понятно, работёнка сложная — людей исправлять». Случилось дважды, трижды — пиши пропало. К работе он своей, прямо говоря, великим пламенем любви не пылал, хотя стабильный доход однозначно нравился: зимой и летом можно было позволить себе небольшой (ибо: в гостях хорошо, но дома всегда лучше) отпуск в какой-нибудь там Франции или Италии, а иногда, бывало, и Германии или Бельгии. Италию Колберт любил больше всего, хотя ещё с начала подросткового периода мечтал о поездке в какую-нибудь крайне холодную страну, куда в то время отказывались пускать родители и до куда у него самого, уже сильно позже, все никак не получалось удачно добраться. По сути нигде, кроме Италии, Франции, Германии, Бельгии, и Англии, в которой он жил, ему нигде побывать не довелось. Боялся путешествовать. Не решался встретиться с чем-то новым. В ту же кучу мыслей из ряда вон выходящих. Конечно, спроси бы его, хотел ли он быть пластическим хирургом с самого детства, он бы только безразлично пожал плечами. Само собой, не хотел. Какой ребенок мечтает заняться таким делом? Дети обычно выбирают между космонавтом, президентом, суперзвездой, акробатом и ветеринарном. Колберт в детстве всем говорил, что будет работать в Обсерватории. Но медицина — выгодный бизнес, несложный, если получить годное образование, неприлично уважаемый и чрезвычайно прибыльный. Колберт ещё к середине старших классов понял, что от выбора работы все и зависит в жизни. С направлением родители, ждавшие этого момента с, кажется, самого рождения Колберта, радостно подсобили: отец, какое-то время в своей молодости прослужив в поликлинике, разве что только презентацию поленился делать о том, как хорошо быть врачом и помогать людям. Посвятил во все направления, показал, какие университеты лучшие и как на нынешнем медицинском рынке дела обстоят, каких людей стоит знать, все в этом духе, — а мать лишь с гордостью потрепала сына по плечу и сказала, что об удовольствии иметь в семье врача только мечтать могла. Постоянство, стабильность, удобная позиция в работающий системе и лидирующее место в обществе — будто от этого можно отказаться. В общем, с этой точки зрения работа ему нравилась. Терять её уж точно не хотелось. Поэтому дрожащие руки так и напугали. Но, разумеется, виду подавать не было ни малейшего смысла. Дрожь оказалась тем самым тяжелым камнем, который закидывают в окно, чтобы привлечь внимание, и просчитываются с силой настолько сильно, что оконное стекло разбивается. Или трескается. В данном случае — треснуло. Колберт устало потер переносицу, потушил сигарету и вернулся в кабинет, к своему небольшому столу возле широкого окна. До вечера оставалось еще часа три, возможно чуть меньше, и он искренне надеялся, что успеет покончить с документами до того, как снова начнут трястись руки. Благо, что пациентов на сегодня больше не было: те двое, кому утром посчастливилось увидеть растерянное, почти паникующее лицо врача, глядевшего на свои руки так, словно по ним стекает горячая лава, уже перенесли приемы на следующую неделю. Меньше чем через полчаса его скрюченному сидению над документами помешали. Босс отделения, главврач и мужчина, без ведома которого тут ничего по определению происходить не могло, вошёл к нему в кабинет уверенно и решительно. Помимо его подчеркнуто позитивного отношения к своей работе всем также было известно о непреклонном характере типичного человека, упивающегося своей властью и, очевидно, престижном месте в мире социального общения, где статус — не то, что важная штука, а единственная вещь, за которую стоит цепляться. — Дружище! — Босс, по простому Кевин Льюис, с размаху хлопнул его по плечу, чуть наклонившись вперед. — Как день прошёл, как пациенты, кофе уже пил? Нет твоей красотки сегодня, поэтому такой хмурый, правильно угадал? — «Красоткой» он, как и некоторые коллеги Колберта, называл одну женщину в своих поздних тридцатых, которая упорно наведывалась к Колберту на протяжении последних трёх месяцев — и это притом, что со внешностью у неё и без хирургического вмешательства все было в полном порядке. — А я тебя с разговором поджидал, ну, здесь побеседуем или согласишься зайти ко мне в моё логово? Логовом он почему-то называл свой кабинет, хотя ни логовом, ни пещерой, ни ещё чем-то в таком духе это просторное светлое помещение с длинным серым ковром и узким гладким столом не являлось. — Последую за вами, сэр, — отозвался Колберт, стараясь не звучать так, словно он сегодня чуть было случайно не располосовал лицо пациентке. — Превосходно! — И, развернувшись на каблуках своих дорогих лакированных ботинок, босс направился в другой конец офиса. Колберт подавил вздох и поплелся следом. — Ну, что же-что же, мистер Шерроу, — выдохнул Кевин Льюис, как только они оказались в его кабинете, опускаясь за стол, — полагаю, ты знаешь, почему я тебя позвал? Или нет? Если нет, не парься, я сейчас скажу. В общем, слушок пошел тут один, — он потёр шею, — якобы ты с руками… что-то у тебя с руками, так? Колберт проглотил вставший поперек горла ком и нацепил на себя самый невозмутимый вид, на скорую руку придумывая правдивую историю. — Болезнь какая-то? Лечится? — продолжил Кевин, мельком перебирая какие-то бумаги. Колберт уставился на его галстук, виднеющийся из-под халата. Обычный, серый, ничем не примечательный. Простой кусок ткани, аккуратно сложенный, по всем пунктам правильно завязанный. Вот же находка человечества, всё-таки. Потрясающе. Что можно сказать? Коробки на выходных таскал. Не беспокойтесь, никакая это не болезнь, скоро пройдет. Все под контролем, сэр, если это какая-то болезнь — сам уволюсь… Варианты крутились в голове, вспыхивая и осыпаясь невесомой пылью. Озвучивать ни один из них он не спешил, продолжая сидеть на неудобном квадратном стуле, разглядывать скучный галстук своего босса и жевать щёку изнутри. Последнее — жест, который он по привычке делал неосознанно, — Кевин Льюис воспринял по-своему. Сцепив в руки в замок, вздохнул. Сразу стал как-то больше. — Мистер Шерроу, — произнес он. Простая констатация факта. Колберт оставил галстук в покое и кивнул — мол, слушаю вас. — Колберт. Ты — очень ценный работник, сам знаешь. Пациенты, особенно женщины, тебя жуть как любят. И руки что надо, и чувство прекрасного не отстаёт. Так что сходи-ка ты к врачу, поспрашивай, что и как, лечится ли. А после обсудим. Нужен будет выходной — без проблем, хоть неделю бери, только не дай бог потом с трясущимися ручонками вернешься! Всё понятно? Колберт опять кивнул. Понятно, понятно, как тут не поймёшь? Он и сам понимал, что так это оставлять нельзя. Где-то на самом краю подсознания, в месте, где появлялись те самые безумные мысли, вспыхнула идея уволиться. В тридцать лет, трясущиеся руки определённо ни о чем хорошем не говорят… Конечно же, мысль эта была сожжена на костре, точно салемские ведьмы — без малейших угрызений совести, обдумывания и анализа. — Кристально, сэр, — сказал он. Босс кивнул, улыбнулся — так серо и пусто, что Колберта не передёрнуло лишь из-за привыкания, — и махнул рукой в сторону двери. Минут десять спустя к Колберту, пьющему кофе в коридоре у окна, подбежала Луиза — полная низкая женщина с пышными светлыми кудрями, служившая в офисе секретаршей. Сидела за столом формы месяца, говорила по телефону, раскладывала документы по папкам, жевала ягодные леденцы, флиртовала со всеми симпатичными брюнетами и напевала современную музыку себе под нос. Большего ее работа от неё и не требовала — и, очевидно, её это полностью устраивало. Вот уж наверняка она-то секретаршей стать и мечтала. Не с детства, конечно. Оканчивала школу вместе со своими подружками, предвкушая покупку костюма-тройки и всякой канцелярии. — Неужто уволили? — изумилась она. Голос у неё был певучий, звонкий и громкий. Ей бы пошло пение, каждый раз думал Колберт. Возможно, направление Пинк, Ферджи или Гвэн Стефани. …Так уж вышло, что люди с чего-то считали его располагающим к себе, невзирая ни на отталкивающую ауру, ни чёрные цвета одежды, ни кислую физиономию. Долгое время он был уверен, что вся проблема в нём самом, но мнение это испарилось достаточно быстро: стоило ему только понять, увидеть, заметить, что люди — глупые, сомнительные личности, и если им хочется пообщаться, они подойдут к тебе и пообщаются. Тут уж не квартира, тут не спрячешься. Он мог только вежливо сверкать сдержанной рабочей улыбкой, отвечать коротко и дружелюбно — настолько, насколько это представлялось возможным. Пока девушка не начала со своим предсказуемым «как же это, как же мы без вас будем, вы же, как же так-то», Колберт выдавил из себя спокойную ободрительную улыбку: — Меня невозможно уволить, Луиза. Просто босс поболтать захотел. Она облегчённо выдохнула и улыбнулась своими вымазанными в пастельно-красный губами. Потом принялась рассказывать о том, как успешно недавно устроила барбекю, и Колберт привычно отключил часть мозга, отвечающую за внимание и, время от времени хмыкая, задумался о других вещах.

***

Дома его как обычно встретил Хьюго — серое пушистые облако кошачьего семейства совсем не скромно больших размеров, с жёлтыми глазами и вечным желанием где-нибудь да спрятаться. Это забавляло Колберта — даже не смотря на их прочно установившиеся отношения Хьюго все равно предпочитал обществу своего хозяина всякие углы и раздел в комоде, где Колберт хранил трусы с носками. Там пахло лавандой и, очевидно, именно в этом факте и заключалась вся кошачья любовь к Колберту: они оба любили лаванду. Покормив крайне высокомерное животное, он прошагал в спальню, улёгся на кровать, закрыл глаза и шумно выдохнул. Один раз, второй, третий, четвёртый, пятый, шестой, — пока не успокоился. На кровать, наступив ему на несколько пальцев правой руки, пару минут спустя запрыгнул кот. Прошёл к одной из немногих огромных подушек, поудобнее на ней устроился и с интересом принялся изучать человека. Пару минут комната стойко выдерживала полную тишину, а потом сдалась под недоуменным мяуканьем. Колберт бросил на него усталый взгляд, отвернулся к стене и зажмурился. Откуда взялась эта странная болячка? Стоит ли о ней волноваться? Несомненно, босс прав — надо сходить к врачу, уточнить, насколько все это безвредно или, если выйдет наоборот, что нужно делать, как с работой поступать. Пациенты относительно понимающие, коллеги и главврач тоже, никто поначалу давить не станет, но уже в скором времени, вероятнее всего, обрушатся грозовыми тучами прямо на Колберта. Он прикрыл глаза, подтянул подушку под себя и, уместившись на ней подбородком, попробовал представить себе, как собираются в небе тучи, как льётся дождь, как типично английские улочки заливает холодными каплями. Тремя часами позже он распахнул глаза, слез с кровати и уставился в экран телефона. Кажется, подумал он, я заснул и, кажется, опять снилась какая-то хрень — и это не взирая на такое мирное, в прямом смысле слова дождливое начало. Хрень ему снилась часто, надо сказать: возможно слишком часто для человека особо ничего эмоционально нестабильного не делающего, но об этом он толком не задумывался с тех самых пор, как отец посоветовал не копаться во внутренностях. Мало ли, сказал тогда он, потрепав сына по худому мальчишескому плечу, что там найдешь. Пиявку какую или червяка, а то можно и дыру раскопать, заделывать потом времени не будет — ну, не хочешь же ты этого, в самом деле. В самом деле, не хочет же. Он зашел в кухню, сделал себе кофе, умылся, задумался. Опций на предстоящую ночь было немного: либо пойти в клуб, найти там кого-нибудь и затащиться к нему, либо остаться дома, заняться делами. Выбор ушёл к первой идее и уже через минут десять Колберт стоял в прихожей, допивая кофе, весь в новом образе. На нем не было больше мятой после короткого сна и тяжелого дня одежды, волосы не выглядели так, словно кто-то пытался вырвать парочку, а темные тени умело скрывали мешки под глазами. Колберту нравилось то, как мало нужно для столь головокружительного преображения — всего каких-то десять минут и чашка крепкого кофе. Сейчас, в облегающих чёрных штанах, просторной длинной майке, с небольшими гвоздиками в ушах, тонкими серебряными браслетами на руках и убранными назад волосами, он выглядел потрясающе (не самовлюбленность — с того момента, как он научился демонстрировать свою внешность правильным образом, отдавать себе отчет в её исключительности становилось всё легче и легче). Зная, что за многие месяцы этой системы именно такой прикид — не закрытый, но и не открытый, скорее интригующий, — нравился народу больше всего, он помахал коту, который этого привычно не оценил, и вышел. Клуб звался «Флай» и находился совсем недалеко от квартиры Колберта, отчего ему в свое время и понравился так сильно. Бармен, которого все звали не по имени, а просто и коротко — Кэр, с ним знаком был уже давно, а после одной их совместной ночи заодно и в «друзья» записался. Колберт ничего против не имел, поскольку Кэр ему в общем и целом нравился — только не когда начинал приставать со своими этими желаниями на тему серьёзных отношений и глубокой любви. Этого Колберту в принципе ни от кого не хотелось. Он уселся на один из высоких стульев с краю, ловко перекинув одну ногу через другую, водрузил локти на стол и вгляделся в буйную толпу клуба. Кэр приветственно кивнул ему, прежде чем отвернуться к другим клиентам. Люди здесь обитали самые разные — от настолько юных, что Колберту бы и в голову не пришло к ним лезть, до слишком старых, уже установившихся в образе «папочек», — и выбирать однозначно было из чего. Минут шесть с лишним спустя бармен вручил ему коктейль Водевиль и на впечатлённо-вопросительный взгляд указал подбородком в сторону сидящего по другую сторону стойки парня с короткими волосами и выбритыми висками. Наслаждаясь прохладным вкусом напитка, Колберт отметил: по виду лет двадцать восемь, если не чуть больше, вкуса в одежде нету совершенно, но на это можно не обращать внимания, когда имеются такие смазливые черты лица. Он выпил несколько коктейлей, потанцевал, хотя не то чтобы очень любил это делать, и в целом успел неплохо развлечься, прежде чем был утащен новым знакомым с выбритыми висками, Томом, в его квартиру. Тот сразу же вручил ему бокал с чем-то крепким и спиртным, повлек в сторону спальни и повалил на кровать без лишних церемоний. К ночи, когда все шло уже в весьма горизонтальном направлении, появились проблемы самого типичного, а главное, удручающего характера. Колберт ненавидел это. Просто до ужаса. Разумеется, наблюдать за такого рода вещами со стороны было сущим весельем, но только не когда всего-то хотелось переспать с симпатичным парнем с шикарными бедрами. Как например сейчас. В общем, Том внезапно громко и как-то очень подозрительно всхлипнул, сполз с кровати и ткнулся челкой в собственные колени. Колберт уставился на него с высоко поднятыми бровями и недоуменно помычал. Рассказ вышел недолгим, содержательным и даже не слишком занудным. Колберт, в котором спиртного по ощущению было больше воды, едва улавливал суть. Было что-то про сложные отношения с бывшим, разбитое сердце и явно довольно токсичные отношения… Драма какая-то, в стиле не самых лучших сериалов. Тем не менее, Колберт все тщательно выслушал, потянул Тома на себя и, успокаивающе сообщив, что ему тоже недавно разбили сердце, предложил все же потрахаться. Том против не был. Несколько минут потратил на какую-то борьбу с собой, а потом широко оскалился, посоветовал Колберту расслабиться и притащил из другой комнаты еще что-то спиртное — на этот раз более крепкое и более странное. Настолько, что Колберту все мозги отшибло ещё с первого же глотка. После Колберт не мог вспомнить ничего — секс был определённо, но какой? В конечном итоге он очутился на улице, недалеко от своего дома — эту местность узнать было несложно даже в глубоко туманном состоянии, — с заплетающимися ногами, взъерошенными волосами и несколько саднящими запястьями. В памяти с трудом ворошились события прошлых часов, хотя одно Колберт помнил очень четко — у Тома предпочтения в сексе оказались необычные. Колберт, если не уважал, то по крайней мере в каком-то смысле понимал и принимал всякие там чужие фетиши и пристрастия, даже ролевые игры воспринимал как нечто «почему бы и нет», потому не стал пытаться вспоминать, чем именно они занимались с сегодняшним его партнером-на-одну-ночь — с Томом, собственно. Беспокоило только непонятное ощущение внутри, но когда в голове все резко поплыло, тело стало тяжелее и потянуло к первой попавшейся стене, Колберту стало не до сомнительных ощущений. Были уже в его жизни случаи ночевки прямо на улице, ничего нового и, что важнее — ничего смертельного. …И всё же, чем бы они с Томом не занимались несколько часов назад, — это слишком не в духе Колберта. Хотя бы потому, что он пообещал себе, во-первых, не связываться ни с кем, кто страдает в отношениях со своей парой, а во-вторых — не позволять использовать себя таким образом. Наверное, не очень хороший признак, раз он умудрился за один вечер нарушить сразу два из двоих обещаний самому себе. Он привалился к стене первого подвернувшегося дома и сполз на асфальт. Мозг послал одновременно несколько тревожных сигналов, все из которых Колберт успешно проигнорировал, опускаясь на грязный пол. Вот уж ночка, подумал он невесело, утыкаясь головой в острые колени. На жалость к себе, ненависть ко всему существующему и ещё что-то в таком духе у него сил не хватило. Весь мир сократился до темноты, холодных ног, свисающих на лоб слегка влажных волос и отдалённого шума из бара неподалёку. Полчаса спустя его, к тому моменту уже заснувшего, грубо растормошили. Колберт не отреагировал первый, второй и третий раз. Когда настала пауза и человек прекратил его пинать, Колберт снова потянулся за ниточкой сна. Но не тут-то было, естественно. Колберт логически предположил, что это какой-нибудь обыкновенный тупой простолюдин, который из чистых побуждений никак не может назнакомому человеку валяться на улице. …Впрочем, когда Колберт вскинул голову и более-менее сфокусировал взгляд на чужом лице, с удивлением пришлось отметить, что парня-то этого он знает. Не лично, но знает — это он проезжал последние месяцы у него мимо окна, сплошь по этому району точно зацикленный. Колберт не был уверен в точности определения личности, хотя мог поспорить, что именно этот черный шлем с наклейкой какого-то символа — что это вообще, рыба? пентаграмма? звезда? — принадлежал только тому мотоциклисту. Плюс сам мотоцикл. Серебристо-чёрный, какой-то весь квадратный, угловатый и устрашающий. С другой стороны, все же, не факт — не надо столько пить было, подумал Колберт, формулируя слова в голове. Парень продолжал держать его за плечо и, кажется, вот-вот намеревался влепить крепкую пощечину. — Отцепись, — велел ему Колберт устало, убирая от себя его руку. Прежде чем отвернуться, собираясь быстрым шагом зайти за угол и лечь уже там, он отчетливо заметил мелькнувшую в глазах напротив обречённость. Что-то вроде «ну вот нафига я вообще к нему полез». И зачем-то уставился в эти самые глаза. Серые, бледные, мутные, как стёклышки, с серебристыми вкраплениями вокруг зрачка и расползающейся ниткой синевы вдоль края радужки. Немного похоже на лёд в стакане, когда ещё не налили воду — если наклонится и посмотреть сквозь сами кубики льда и стенки стакана, можно увидеть прозрачный холод, запечатлённый в одних лишь стенах сосуда; целый ледяной дворец. Где-то на краю сознания Колберт вспомнил сразу несколько цитат о глазах, которые попадались ему в разные времена и сразу же сохранялись в голове. Например, что глаза — зеркала души. Или что можно смотреть в глаза человеку и за несколько часов узнать о нем больше, чем за тысячи и тысячи разговоров. Или что иногда у человека внутри — целый ураган, а глаза при этом спокойны. Колберт дал себе мысленный пинок и напомнил о том, что так сильно напиваться больше не стоит. Или стоит, но с учетом на вот такие вот ситуации — следовательно, надо будет в будущем заранее заказывать такси. И не изменять своим обещаниям. — Сэр, — сказал парень и это вежливое обращение вкупе с чуть надломленным хриплым голосом никак не вязалось ни с его выражением лица, ни с общим видом, ни с грозным мотоциклом, — я прекрасно осведомлён о том, что это не моё дело и всё такое, но на улице холодно, ноябрь, причем далеко не теплый. Вы хотите помереть ночью, на улице, в таком районе и в такое время? С разглядывания из окна Колберт всегда давал ему как минимум лет семнадцать-восемнадцать. При близком рассмотрении, не смотря на собственный плывущий взгляд, парень выглядел сильно моложе. Нет, черты лица вовсе не детские, даже наоборот, жесткие и четкие, ровные, особенно скулы, — но общая композиция какая-то… Колберт, честно говоря, понятия не имел, как это объяснить. — Что не так с районом? И с… сколько сейчас? — криво усмехнулся он, с возраста незнакомца внезапно даже для себя перескочив на воспоминания не самые приятные — например о том, что его бросили, что с руками твориться полнейшая хрень и, возможно, в скором времени под ударом окажется работа, что с родителями у него тоже, кстати, недавно произошла огромная размолвка, что ничем, кроме просмотра фильмов и валяния в кровати он не занимается… Почему, интересно, такие удручающие размышления приходят всегда в самый неподходящий момент? Мозгу что, внезапно захотелось пофункционировать отдельно? Парень смерил его тяжёлым раздражённым взглядом, достал из кармана штанов телефон, глянул на время и вернул обратно. — Около четырёх часов утра, — проинформировал он Колберта. — Вам не кажется, что подыхать… — Тут не настолько ходлно, — перебил его тот. Обычно, будучи пьяным и не слишком вменяемым, он феноменально контролировал свой речевой аппарат, но сейчас что-то пошло не так — потерялся контроль над всей ситуацией в целом, потому что мысли, воспоминания, все накипевшее, с завидной скоростью принялись обрабатывать его сознание. Странная штука — минут восемь назад он валялся, прислонившись боком к стене какого-то дома, планировал заснуть прямо на этом месте и ни о чем не думал, а теперь от того, как потяжелела голова, хотелось негромко выть. — Отстань, пе… парень, я понял уже, что ты такой весь из себя спа…сла… короче, — он прочистил горло, — я — взрослый человек и могу спать, где мне захочется. Включая улей. Улицу. Парень смерил его равнодушным взглядом, вздохнул и, с потрясающей силой перехватив Колберта за запястье, потащил за собой к мотоциклу бесцеремонно и нагло. — Ты где живёшь, «взрослый человек»? — спросил он, забравшись на мотоцикл и усаживая позади себя Колберта. Как будто понял, что вежливые обороты тут не помогут. — Ты охуел везти… — начал было тот, но запнулся. Одно дело, если бы его вот так собирался какой-нибудь сорокалетний тип с по-настоящему стрёмной физиономией до дома подвозить. А тут парень, немного странный, конечно, но с виду достаточно безобидный. Ко всему прочему жил Колберт недалеко, а спать хотелось ужасно. — В квартале отсюда, на улице «Камингем». Дом… Ну, либо семнадцать, либо семь. Цифру семь Колберт с детства не любил и плохо запоминал. Парень фыркнул — также обречённо, как до этого смотрел. Что же его тогда вообще побудило везти незнакомого пьяного мужика домой? Надо будет спросить потом. — К чему ключ подойдет, — философски заметил незнакомец, заводя двигатель и хватая Колберта за ладони. Точнее, накрывая своими холодными длинными пальцами такие же холодные и, вероятно, такие же длинные — Колберта. — Не хочешь помереть болезненно и медленно — держись крепче, — добавил он, прежде чем ухватиться за руль. Колберт послушно вцепился в его черную кожаную куртку. Как только мотоцикл тронулся с места, голова закружилась, стало совсем плохо — и не только в физическом плане. Ниоткуда, даже не из воздуха, а из какой-то пустоты появилось желание, нетипичное ему ни в коем смысле: захотелось каких-то простых, приземлённых и обобщёных вещей — хорошее жилье, по-настоящему хорошее, а не это вот (нет, безусловно, собственная квартира ему очень даже нравилась, но всё же ей чего-то не хватало), удобные условия, уравновешенность внутри; захотелось вернуться в прошлое и сделать все те вещи, которые он не делал из-за страха. Откуда взялось такое желание Колберт понятия не имел. Он и не заметил, как они доехали до дома под номером семнадцать. Отклеившись от спины нового знакомого — который, кажется, что-то сказал, хотя Колберт и не разобрал, — прошагал к двери и, подрагивающими пальцами выудив из кармана джинсов ключи, принялся открывать дверь. С номером хоть не ошибся. — Спасибо, пацан, — сказал он минуту спустя, обернувшись через плечо. Почему-то все еще хотелось расплакаться, а взять себя в руки никак не получалось — благо что мимика у него была небогата. Парень смотрел на него слегка задумчиво и устало — как будто день у него выдался ничуть не хуже того, что был у Колберта. — Я с тобой расплачусь как-нибудь, пойдёт? Зачем он это добавил Колберт не понял — просто показалось логичным. В конце концов, не ожидал же он, в самом деле, что «пацану» найдётся чем на это ответить. — Ты в стельку, — хмыкнул парень несколько долгих минут спустя, в течении которых Колберт усердно ковырялся ключом в скважине. Только заметил, что ли, подумал тот, привалившись к двери. — Забудешь ещё. Я, конечно, не потому тебе помогал, но это… — он забавно почесал за ухом, — Давай я дам тебе свой номер, а ты мне свой. Мне кое-что нужно, я за честное общество… Короче, диктую. Он в самом деле продиктовал свой телефонный номер. А Колберт зачем-то занёс его в свои контакты. Приклеил «ночная фурия», потому как ничего более подходящего в голову не пришло, подумал, что абсурдности этой ситуации не занимать, и, негромко зевнув, также поделился своим номером. — Круто, — кивнул парень. — Тогда я напишу, обсудим. И уехал, сопровождаемый слабо горящими фонарями и шумом мотора угрожающего мотоцикла. Колберт с минуту простоял у двери, понятия не имея, как на всё это реагировать, а потом вдруг осознал, что на улице и правда ужасно холодно и пальцы у него коченеют. Пока он снимал ботинки, чистил зубы и пытался в целости и сохранности добраться до кровати, все его мысли были заняты ледяными пещерами и какими-то стеклянными статуями, которые он когда-то видел в каком-то там журнале. Впрочем, стоило только его взъерошенной голове коснуться подушки, как густая темнота напрочь застелила все мысли.