The Thing about Dark Corners

Утро его, и без того не шибко радостное, началось с весьма логичного и обоснованного «что, к хуям, было вчера». Как правило, напиваясь, Колберт заранее знал, что будет какая-нибудь муть, которую он потом не вспомнит, а потому всё делал наверняка, на собственный, можно сказать, риск. Обычно он просыпался, варил себе крепчайший кофе от похмелья, выпивал пару стаканов воды и, прокручивая новостную ленту, ни секунды не задумывался о прошедшей ночи. Но сегодня что-то было не так. Во-первых, снилось ему нечто вовсе не однообразное и привычное сознанию: на этот раз своим присутствием во сне его почтили какие-то размытые силуэты и пустые туманные трассы. Что в этом было пугающего? Ничего, если судить объективно. Всего лишь дороги и сгустки облаков. Подумаешь — такое и в реальном мире не редкость. И всё же, какому-нибудь такому объективному человеку, коего, слава богу, в жизни Колберта не имелось в наличие, он бы сказал: «вы вообще когда-нибудь видели пустую туманную трассу, погруженную в вечерний сумрак, автобан, у которого не видно конца? Нет? А как насчет теней, возвышающихся над линиями фонарного света на асфальте?». И послал бы куда подальше. Именно страшного в этом ничего не было — было пугающее, — но, как человек в сновидениях не разбирающийся и на это не претендующий Колберт мог только гадать, что это все означает. Во-вторых, каким-то образом нечёткие, размытые контуры вчерашних событий с очевидными, подозрительно старательными усилиями прорывались в главный мозг. Как если бы произошло что-то важное. Колберт понятия не имел, что такого важного могло произойти в самый обыкновенный вечер, каких в его жизни уже набралось с тысячу. …К слову о «послал бы» — незадолго до того, как он, хмурый и сонный, принялся делать себе уже третью по счёту чашку, лежащий неподалеку телефон вдруг активно завибрировал. На экране высветилась фотография сестры. Широкая улыбка, белые зубы — должны же быть какие-то бонусы от того, что спишь с зубным врачом, — скучные прямые волосы цвета вороньего крыла и маленькие светлые глаза. Точь-в-точь сам Колберт, только более… живая. Простенькая. Натуральная. Незнакомые люди, глядя в её сторону, думают только о красивенькой внешности, да стройных ногах, — впрочем, не сказать, что кроме этого в ней есть на что смотреть. Первый звонок он пропустил. Сделал глоток кофе, блаженно потянулся и принялся искать глазами кота, предположительного за ночь проголодавшегося. Снова затрещал мобильник. Демонстративно проигнорировав его, Колберт с чувством выполненного долга вышел из кухни в прихожую, где и нашел Хьюго, мирно сопящего под полкой с ботинками на небольшом коврике. Когда он вернулся в кухню и поставил чашку на стол, телефон зазвонил вот уже в третий раз — сестра всегда отличалась острой настойчивостью. Колберт устало потер лоб, прислонился поясницей к краю столешницы и приложил телефон к уху. Отпираться он мог хоть весь следующий месяц, но если ему начнут каждый день названивать на работу, проблем наверняка не оберётся. — Тебе не удастся спрятаться от меня, — самодовольно заявила девушка первым делом. Колберт скучающе выглянул в окно. И как так вышло, что их мать подарила жизнь настолько разительно непохожим друг на друга личностям? — Это я уже понял, — вздохнул он. — Что надо? — Ты как обычно… — в трубке отчетливо были слышны шаги, что ни удивляло, учитывая любовь Хельги постоянно всем звонить и писать во время ходьбы или, что ещё хуже, в метро. Кажется, ей не нравилось разговаривать по телефону в тишине и покое. — Я, может, соскучилась! — Айсберги в Арктике растаяли, а пингвины внезапно полетели. — Колберт потянулся за чашкой кофе. — Ближе к делу, я только встал и мне скоро на работу. — Все еще переделываешь людям рожи? — хмыкнула сестра. — Вешаю трубку, — пригрозил Колберт. — А я еще раз позвоню, — с охотой заверила Хельга. Колберт раздражённо потёр переносицу. — Говори, что надо. — Ладно-ладно, — на том конце послышался вздох. — Брат Френсиса денег задолжал у одного типа… Зубной врач, с которым вот уже похвально долгое время спала Хельга и который брал у своих клиентов неприличные количества денег, звался Френсисом Дейвером и личностью был крайне неприятной. Его брат вряд ли оказался бы лучше. Сфера медицины — хотя бы отдалённо, если вспомнить, что сестричка работала моделью, — была единственной их с Колбертом общей вещью. Единственное, помимо внешности, навевающее о схожести. — Разве этот твой Френсис не богатенький сынок? — припомнил он, с трудом сдержав желание расхохотаться и швырнуть мобильник в окно. Жаль, что это лишь телефонный разговор. Конечно, видеть лицо сестры Колберт не слишком хотел, но понаблюдать за тем, как напыщенно она надувает свои тонкие бледные губы однозначно бы доставило некоторое удовольствие. — А разве ты у нас не такой же? — Вот, из чистого любопытства — насколько по-детски глупым будет напомнить ей о не очень прибыльном положении их родителей и том факте, что он фактически все свое заработал долгим, усердным трудом? — У меня мало времени, так что просто обдумай это! Я, если не помнишь, всегда помогала тебе. — Помогала? — Колберт растянулся в узкой презрительной улыбке. Нет, всё-таки жаль, что сестра не приехала на личную встречу. — О, разумеется. Помогала. Уточняю — это ты про тот раз, когда подставляла меня в младших, средних, старших классов или в университете? Или ты про те все разы, когда перекладывала вину на меня? Или когда отказывала мне в помощи? Или когда со своим этим уёбищем просто вторглась ко мне в квартиру и заявила, что собираешься тут жить, потому что нет денег? — Бедный-бедный мальчик, — фыркнула ничуть не впечатлённая Хельга. — Все мы знаем твою грустную историю о том, какую страшную сестру тебе приходится терпеть. Не в счёт тот период времени, когда только благодаря мне ты вылез из криминальных притонов? Колберт постучал пальцами по гладкой столешнице — в блестящей поверхности слабо угадывалось его собственное отражение. Лохматые волосы, мятая после сна майка. На секунду отняв телефон от уха, глубоко выдохнул. — Это было десять лет назад и за это я тебе достаточно отплатил. Лимит исчерпан. Отстань от меня. На ближайший десяток лет так точно — можешь даже на свадьбу не звать. — Свадьбу! — усмехнулась Хельга. — А дату рождения нашего ребенка ты тоже уже запланировал пропустить? Я ведь, между прочим, не отстану. Тебе лучше поскорее… Колберт сбросил звонок, полностью выключил телефон — чтобы сестра два-три звонка в пустоту сделала и сдалась, — и погладил прошагавшего мимо него на своих мягких лапах кота. Тот вытянулся, зевнул и выжидающе уселся возле миски, куда Колберт поспешил положить ему еды. В далеком-далеком безоблачном детстве отношения с Хельгой у них были получше. Не сильно, впрочем: как и любые брат с сестрой они во всем находили конкуренцию. С возрастом та, вместо того, чтобы исчезнуть, переросла в жгучую ненависть и соперничество во всём. Так названные сестрой криминальные притоны, из которых она, как полагала, в свое время вытащила братца, были ничем иным как недолгой наркотической зависимостью, появившейся на абсолютно банальной почве и исчезнувшей самой по себе. Хотя, да — это Хельга тогда держала всё в тайне и родителям ничего не рассказывала. И Колберт до сих пор проклинал себя за то, что был слишком глуп, чтобы все это остановить. Он выглянул в окно. Погода, надо сказать, прекрасным образом передавала его общее состояние — плотные серые тучи слепились в огромный нависший над городом ком, закрывая собой и без того не слишком светлое небо. Привычная английская местность стала еще более серой и унылой. Преимущество дождливо-туманной страны. Долго так меланхолично стоять перед окном он, естественно, не стал. Сделал себе ещё кофе, забрался с ногами на стул и, наблюдая за тем, как кот шумно вылизывает свою миску, опустил голову на плечо, прикрывая глаза. До начала работы оставалось ещё какое-то время и он мог позволить себе короткое безделье. Хотя бы потому, что обычно такого не случалось: накануне так сильно не напивался, странная, тяжелая усталость не накатывала, неясные воспоминания, которые с трудом разберёшь, не крутились назойливыми мухами. Колберт взглянул на свои ладони. Пару раз повертел ими в воздухе, сделал несколько движений кистью, сымитировал пальцами игру на пианино. Как бы сильно он не презирал всех прочих врачей — вот уж ирония, в самом деле, — а проверится все же стоило. После работы, само собой.

***

Мирно лежащий в кармане одетой поверх пиджака ветровки телефон резко завибрировал, нарушив воцарившуюся в машине магию музыки. Удерживая руль локтем, Колберт достал мобильник, разблокировал экран и с откровенным удивлением на лице уставился на неизвестный контакт, с которого ему пришло не менее неизвестное сообщение. «Ночная Фурия». Что еще за Ночная Фурия? Вчерашний парень из клуба, что ли? В таком случае, зачем было оставлять его номер, если это всегда на одну ночь только? Колберт отложил телефон на второе сиденье и, возвращая концентрацию обратно к дороге, попытался вспомнить — как минимум — общие черты вчерашних событий. Сначала точно был клуб. С него всегда всё и начинается. Бритые виски, кажется, наручники и, учитывая уровень похмелья, явно чересчур крепкое спиртное. Даже, вполне вероятно, наркотики, но ничего из этого Колберт вспомнить не мог. Какие — уже неважно. Его привязывали к кровати?.. Потом — улица, холодный ветер, шум мотора и серые-серые глаза. И «вы хотите помереть ночью, на улице, в таком районе и в такое время?». Точно! Колберт доехал до дома в почти что приподнятом, хоть и довольно смятенном настроении: ему удалось вспомнить того, кто его подвозил. Чудаковатый паренёк с белыми кедами и черным мотоциклом. Очень контрастный персонаж. Зайдя в квартиру, Колберт сбросил сумку на пол и включил телефон. «Я вчерашний чувак, который тебя с улицы подобрал и до дома довёз, если что. С тебя услуга, сам говорил. Завтра в 17 у торгового центра возле твоей улицы?» Хьюго выполз из очередного своего убежища и поприветствовал хозяина квартиры негромким мурчанием. Колберт присел на корточки и, гладя его свободной рукой, принялся, всё ещё до конца не веря в происходящее, набирать ответное сообщение. Нет, ну серьёзно — кто вообще обменивается номерами с абсолютно незнакомым человеком, чтобы потом написать ему «с тебя услуга, сам говорил», да ещё и место встречи назначить? «Я помню. Спасибо ещё раз» «Работаю до восьми» Встречаться с незнакомым парнем, который видел его в состоянии, которое Колберт мог описать только так «падение на самое днищенское дно, дальше уже некуда» — и то, с огромной натяжкой, — идеей казалось не самой заманчивой, но, во-первых, оказать помощь человеку, который не оставил тебя подыхать на улице, определённо дело важное, а во-вторых… Сообразить, что «во-вторых» Колберт не смог и не успел одновременно. «Работа это круто. Тогда в 21 у торгового центра?» Что ему, интересно, так нужно, раз упорствует? И «работа это круто»? Несомненно, подросток. «У меня встреча» Встреча правда была. С доктором, который заявил, что слишком забит терминами и потому Колберту пришлось перенести осмотр на завтрашний день. Парень не ответил. Более того — вышел из сети. Колберт убрал телефон обратно в карман и подумал о том, что всё это больно абсурдно для его крохотной никчемной душонки. Следовательно, долго не продлится. Возможно, хмыкнул он, проведя пальцем по щеке Хьюго, больше я с ним вообще не встречусь.

***

На протяжении всех следующих семи дней, в течении которых Колберт, получивший от врача диагноз «вы перетрудились, возьмите отдых», сидел дома и никуда, кроме клуба не выходил, «Ночная Фурия» не написал ему ни слова — как и ожидалось. Не то чтобы Колберт, в самом деле, на что-то надеялся, просто странно как-то, не писать человеку, у которого даже номер выпросил, лишь бы услугу получить. Доктор Ларссон, с которым Колберт был знаком слишком поверхностно, чтобы судить о его характере, сказал, что вся проблема с руками заключается в усталости. — Я не так уж и сильно устаю на своей работе, — скептически заметил Колберт, разглядывая свою ладонь. Ларссон ещё раз пощупал его запястья и задумчиво покрутил карандаш в руке, прежде чем с сухостью черствого хлеба сообщить, что такое, как правило, проходит быстро. Колберта с рассказами о том, что это длится уже достаточно долгое время он слушать не стал и посоветовал хорошенько отдохнуть, разобраться в себе, насладится жизнью, найти новое хобби и посетить психолога. Кабинет врача Колберт покидал в ужасном расположении духа. Какой к черту отдых, напряженно пихая дверь, думал он. Какое, к чёрту, новое хобби? Какое «насладится жизнью»? Выслушав рассказ об осмотре, его босс глубокомысленно хмыкнул и лаконично заметил, что всем людям порой становится трудно на работе, особенно в таком-то возрасте. Что это за такой-то возраст Колберт не очень понял, а наличие пустых пяти дней плюс выходные в его распоряжении радовали не так уж и сильно. Можно будет посмотреть фильм и, вполне вероятно, разобрать полки с книгами в спальне; это, несомненно, отлично, если не учитывать отсутствие работы. И не то чтобы Колберт не умел отдыхать. Просто безделье, ещё и из-за совершенно непонятно трясущихся рук и общей расшатанной ситуации — определённо не мечта. Все семь дней он провёл в пределах квартиры, ничем саморазвивающимся не занимаясь и преимущественно тратя время на сон. До уборки дело, как обычно, не дошло, а вот все те фильмы, что лежали у него в закладках ещё с лета, посмотреть удалось. В выходные снова позвонила сестра. Он обрезал все её «подумай-подумай, тебе же лучше, Френсис может и подсобить с квартирой, например» скупым «позвонишь ещё — сменю номер», и вернулся к своим делам. Никакое новое хобби не нашел, жизнью насладился примерно в таком же сдержанном количестве, как и обычно, привычно не отдавая себе отчёта в этом, к психологу не записался — считай, последовал советам доктора по полной программе. Утром рабочего понедельника, сразу после того, как он заверил босса в улучшении своей ручной проблеме, а о прошлом неудачном походе в клуб и странном пареньке и близко больше не думал, произошла определённая неприятность. Не сказать, что за семь дней ничегонеделания он и впрямь поверил, что вернётся в строй. Наоборот — сомнений хватало с головой. И все же… И всё же удивлению не было никаких разумных предел, когда папка с документами выпала из дрожащих рук, стукнувшись жестким углом о кафельный пол. А до операции оставалось полчаса. Он, понятное дело, не мог позволить себе паниковать и первым делом включил ту часть мозга, что отвечает за «я выкручусь»: за жалкие тридцать минут прочитал в интернете о дыхательной гимнастике, проделал недолгий курс, выпил успокоительное, залив его сразу двумя стаканами холодной воды, и был спокоен. Операция прошла успешно, молодой мужчина с врождённым небольшим дефектом подбородка остался доволен. По окончанию процедуры Колберт подумал, что уже давно так основательно не нервничал. Тем не менее, успокоил он себя, покидая кабинет, всё уже позади. Если повторится, буду уже знать, как с этим бороться за полчаса минимум. Кофе после всего этого противно жёг язык приторной горечью, хотя, даже несмотря на своё низкое качество, ни в чем не был виноват. А Колберт всё никак не мог понять: почему? Откуда это вообще взялось? Врач утверждал, что скоро пройдет, но, очевидно, у них разные понимания этого слова. Что ему теперь с этим делать? Ответить на этот вопрос до конца рабочего дня у него не получилось. Домой он ушел в обычное время; не раньше, не позже. Уселся на пол в спальне и почти полчаса просидел, бездумно глядя в стену напротив. Растормошил его проголодавшийся кот — Колберт переместился в кухню, сделал себе кофе, привычно проверил телефон на наличие сообщений и откинулся головой на стенку комода. Вздохнул, прикрыл глаза. В клуб что ли наведаться? …Вот же странный парень, вдруг вспомнилось ему, выпросил номер, сказал, что за честное какое-то там общество и услугу требовал, а теперь пропал как ни в чем не бывало. Недолго думая, одел свои «ночные» джинсы, черные и обтягивающие, поправил волосы и вышел на улицу. Холодный ноябрьский ветер ударил в лицо, сдул с одного плеча ветровку. Когда Колберт закончил раздраженно поправлять свою одежду, рядом послышался деликатный кашель. Подняв взгляд, он встретился со смутно знакомыми серыми глазами, чёрным мотоциклом и поблескивающим в свете фонаря шлемом. — О, — выдал он, сообразив, на кого сейчас смотрит. Вот уж правда неожиданная встреча, только он подумал о нём — как тот сразу явился. Парень любопытным взглядом прошелся по его ногам (Колберт был уверен, что ему штаны понравились также, как и всём мужчинам), куртке и волосам, коротко вздохнул и спросил так невозмутимо, словно ему каждую неделю приходилось таскать незнакомых пьяных мужиков на своем мотоцикле, а потом допытывать их своими просьбами: — Помнишь меня? — Ты меня до дома подвёз неделю назад, когда я едва на ногах стоял, — отрапортовал Колберт, стараясь звучать также невозмутимо, не выдавая высокий уровень своего удивления. И смеха. И растерянности. — Ты насчет своей просьбы? Правая бровь парня, светлая и тонкая, саркастически полетела вверх. Взгляд на секунду вновь прошёлся по общему виду Колберта, акцентируя внимание на выборе одежде. Будто спрашивая «легкая ветровка, серьезно?». Или: «обтягивающие штаны?». — Неуместное время? Колберт соорудил максимально елейную улыбку и встал более устойчиво, всем своим видом показывая, как у него много времени и что он вовсе никуда не планировал идти. — Слушаю. Парень несколько секунд нервно — как показалось Колберту — постукивал пальцами по шлему, буравя взглядом асфальт под ногами, потом вскинул голову и без тени эмоций на лице спросил: — Вы не могли бы мне купить сигарет и наволочку для подушки? И дальше держать непроницаемое каменное лицо оказалось ужасно сложным занятием — внутри Колберт практически разрывался от смеха, восхищения, недоумения, даже какого-то восторга и крайнего шока от всей абсурдности ситуации. Единственное, что заставило его в следующую секунду снисходительно кивнуть было ощущение, что сейчас происходит нечто особенное; нечто, что, скорее всего, никогда больше не повторится. Он сходит и купит этому пареньку его вещи, а после пойдет в клуб, удалит его номер и вернётся к своим скучным будням. Итак, сигареты и наволочка для подушки. — Наволочку? — вырвалось у него. Парень, уже отвернувшийся к мотоциклу, зыркнул на него из-под упавших на лоб светлых прядей взглядом, который можно описать исключительно как «не лезь не в своё дело». Секунд тридцать, точно замороженный, простоял в этой позе, потом все же снизошел до ответа, что-то про себя обдумав: — Моя испачкалась, а с деньгами трудно. И подозвал Колберта к мотоциклу. Пока тот забирался позади, сказал ему держаться крепче, и ринулся на зеленый светофор вниз к пешеходному переходу, потом за угол, потом налево от перекрестка, потом вдоль реки и направо… Минут через десять они оказались возле крохотного, невероятно узкого табачного магазинчика, сильно зажатого между высокими серыми домами на подозрительно пустынной улице. Колберт сполз с мотоцикла и спросил, какие сигареты парню нужны и не хочет ли он просто пойти с ним и показать их. Тот лишь одарил его очередным злобным — хотя это не то чтобы злобный взгляд, скорее что-то промежуточное между вселенской усталостью, недовольством и тем, как смотрит Хьюго, когда уже поел, но ещё не заснул, — взглядом и сообщил: — Vogue ментоловые, легкие которые. Три пачки, пожалуйста. Колберт кивнул и вошёл в магазин. Помимо указанного прихватил себе зажигалку, потому как прошлая была уже на исходе, и пачку своих любимых сигарет. Подметил, что никогда не курил то, что попросил парень. Легкие, говорит. А Колберт наоборот — всегда курил противоположные и вообще не понимал, зачем курить легкие. — Спасибо, — поблагодарил пацан, когда Колберт, засовывая кошелек обратно в карман штанов, протянул ему его три пачки и спокойно кивнул. Парень бросил взгляд куда-то ему за спину, закусил губу, пожевал её пару секунд, укладывая добычу в недры своей куртки, а потом слез с мотоцикла и спрятал руки в карманах. Снял шлем, под которым, как оказалось, все это время прятались потрясающие светлые, немного блеклые волосы, осторожно убранные за уши. Колберт чуть было не завис на них. — Сразу за углом круглосуточный, где продается всё. Не против прогуляться? Кивая, Колберт подумал о том, что пацан как-то странно лавирует между выканьем и тыканьем. И что они так и не представились друг другу. Пусть с точки зрения всего происходящего им и нужно знать ни имён, ни возраста, ни чего-либо такого друг о друге, нормальные люди наверное бы представились хотя бы для дружеской формальности? Такое вообще существует? Колберт последовал примеру парня и сунул руки в карманы. Казалось странным спрашивать о его имени сейчас, да и вообще в целом, потому что, в самом деле, ситуация не такая уж и располагающая к этому; он купит ему его наволочку и потом будет слушать шум мотоцикла исключительно из окна, как и до этого. Ко всему прочему сам пацан совсем не выглядел так, будто готов был представляться или даже вести человеческий диалог, с полноценными предложениями и всем таким. — Как тебя зовут? — всё же спросил Колберт пару минут спустя. В конце-концов, способен или нет, но рассказать об имени — несложно никому. Парень бросил на него этот свой холодный взгляд дикого животного и будто бы ещё больше насупился — от него так и веяло напряженностью. — Лаксе. — Лаксе? — повторил Колберт, просто чтобы попробовать имя, посмотреть, как оно будет звучать. Звучало… приятно. Как кусочек льда на языке, тщательно выловленный из стакана или снежинка, удачно приземлившаяся на самый кончик. — Красивое. Скандинавское? Они завернули за угол. На улице было темно, редкие фонари освещали стены одинаковых серых зданий, под ногами тихо шуршал грязный асфальт. Колберт заметил, что Лаксе — вот же имечко, конечно, — обут в те же белые кеды, которые почему-то ему запомнились, разве что подошвы были теперь в грязи. А всего-то, сколько, неделя прошла с того вечера, как они виделись (или правильнее будет сказать встретились?). — Да. Скандинавское, — ответил он с неохотой. Колберт решил не спрашивать, что оно означает. Родители увлекались мифологией, подумаешь. Скорее всего все, кому он говорит своё имя, так и начинают: что означает, как так получилось, нравится ли. Спросить то, что спрашивают все, ещё и при первой — ну, окей, второй, — встрече, означает смешаться с серой толпой. В любом другом случае Колберта бы это вообще никаким боком не тронуло, но на этого вот пацана почему-то хотелось произвести неплохое впечатление. — А я — Колберт, — поделился он. Лаксе кивнул, продолжая смотреть себе под ноги. Люди делятся на три типа: те кто смотрят себе под ноги, когда идут, те, кто держат подбородок так высоко, что ни у одного из окружающих не остается и малейшего сомнения об их высокомерии, и те, кто держит лицо на всеобщем уровне, разглядывает здания и макушки проходящих мимо людей. Колберт относился к последнему типу. Круглосуточный магазин оказался размером чуть больше табачного. Такой же узкий, сомнительный и немного беспорядочный. Наволочки у них имелись только в белом цвете и стоили чрезвычайно мало — настолько, что Колберт чуть было не спросил Лаксе, не нужно ли ему сразу две. Протягивая ему его наволочку, он заметил, что тот еще сильнее нахмурился — как будто сам презирал себя за все это унижение. Колберт открыл рот, чтобы сказать, что ему, в общем-то, всё равно; что он вовсе не против купить Лаксе нужные ему вещи, за то, что тот помог добраться до дома пару недель назад, — но вовремя закрыл рот. — Спасибо, — поблагодарил его Лаксе. Пока они шли обратно к мотоциклу, Колберт, поразмыслив немного, закурил и замедлил шаг. Лаксе бросил в его сторону угрюмый взгляд, но, как ни странно, тоже потянулся за сигаретами. Атмосфера казалась гнетущей. Двое совершенно незнакомых людей, Лаксе держал свою наволочку, обернутую в пластиковый пакет и курил, Колберт шёл рядом и пристально изучал его. …Догадка как-то сама собой пришла в голову и завязана была всецело на двух вещах: наволочке и глубоко обреченного взгляда, как будто все достало настолько, что хоть с крыши прыгай, а выхода нет, не было и не будет — и сей факт утомляет еще больше. Лаксе, конечно, в целом смотрел весьма холодно и недовольно, но именно этот конкретный взгляд мелькал время от времени. Колберт, бесспорно, не детектив и на должность эту претендовать даже в детских фантазиях своих не думал, — и все же хорошо читал людей и разбирался в деталях. А удостовериться решил исключительно для того, чтобы пацан хоть на какой-то контакт пошёл: — Ты живёшь на улице? Расширившиеся в удивлении серые глаза и мелькнувшая в них искра недоумения были достаточным ответом. Колберт затянулся, выдохнул дым. — Как вы это поняли? — спросил Лаксе менее спокойным голосом. Редкие фонари отбрасывали легкие клочки света на его кожанку, черную, без типичных кричащих надписей, серебристых пуговиц и прочей дребедени. Колберт покопался в памяти и отметил, что он во время самого пика модности таких вот курток (а это было всего-то лет тринадцать назад) носил длинные тёмно-синие пальто и отвратительные шерстяные шарфы. — Просто угадал, — пожал плечами Колберт. — А сколько тебе лет? — И, на всякий случай, добавил, — Я не собираюсь читать нотации. — Нотации? — фыркнул Лаксе, возвращаясь к своей отстранённости и холодности также быстро, как выскользнул минуту назад. — Вы решили, что мне шестнадцать или что-то такое? — Семнадцать? — усмехнулся Колберт. — Мне девятнадцать, — сообщил парень на выдохе. Колберт выгнул одну бровь. Девятнадцать. Угадал, значит. Как так вышло, что девятнадцатилетний парень живёт на улице? — В университет ходишь? — Сигарета догорела и он выбросил её в первую попавшуюся мусорку. Бросил беглый взгляд на Лаксе и заметил: отвечать ему не хотелось, обсуждать это всё тоже; зато плечи не были больше напряжены и опустились, а сигарета ловко, почти расслабленно-небрежно вертелась в худых пальцах. Красивые, кстати, пальцы. И ладони, и запястья. Под стать имечку. Он не ответил — тишина повисла между ними облаком недосказанности. Незавершённый и, судя по всему, не очень удавшийся разговор вышел, вздохнул про себя Колберт. — Твои родители… — начал он пару минут спустя, но даже не успел договорить. — Мои родители не выгоняли меня, — резко, почти грубо прервал его Лаксе. — Я ушел, потому что больше не хотел с ними жить. Но у меня сейчас нет денег и я сказал им, что пойду к другу, а потом устроюсь на работу. Колберт бросил на него короткий удивленный взгляд и понимающие кивнул. — Нет этого друга? Лаксе промолчал. Докурил. Всё же ответил, слегка пожав плечами: — Да. Колберт опять кивнул — уже самому себе. Нет правильно друга, значит. Ну, у Колберта в это время тоже друзей было немного. Парочка одноклассников, которые всюду таскали его с собой, звали на вечеринки и старательно подыскивали ему девушку. С родителями, впрочем, у него всегда всё было в порядке. Или, скажем так: у него не было причин рушить что порядок в семье, что порядок в университете. Они подошли к мотоциклу, Лаксе кое-как уместил наволочку позади себя, следом уселся Колберт и улицы снова превратились в смесь тёмных пастельных цветов. Когда они приехали, Колберт слез с мотоцикла и взглянул на Лаксе: тот смотрел в ответ, шлем крайне увлекательным образом прижимал его светлые волосы к голове, лицо в свете фонаря казалось бледным, руки, которыми он держал руль, выглядели так, словно на ощупь они могли бы оказаться холодными. Колберт почувствовал странное желание помочь этому парню как-то. Помочь найти жилье или позвать пожить у себя, может быть, но, с другой стороны, это было бы наверняка неуместно и вообще так никто не делает. К тому же он бы никогда не решился на что-то такое, с него хватило и покупки сигарет с наволочкой. А ведь это, между прочим, даже не учитывая то, что они — абсолютные и полноценные незнакомые, только имена известны, Лаксе, вполне вероятно, в скором времени помириться со своей семьей и не будет жить на улице, так что… — Спасибо, что помог на прошлой неделе, — сказал он, разрывая зрительный контакт и отгоняя странные мысли. Ладно с рукой, но желание помочь незнакомому бездомному студенту? Определенно, «вы перетрудились». Лаксе кивнул. — Спасибо, что купил сигареты и наволочку. — Снова на «ты», заметил Колберт автоматически. — Хорошего вечера. И уехал. Простояв еще целых десять минут на холоде, Колберт попробовал представить себе, где и как этот парень живет, есть ли у него доступ к еде и как он моется, как спит, даётся ли ему легко учёба, есть ли у него вообще близкие знакомые и почему они поссорились с родителями… С этими мыслями он развернулся, открыл дверь и поплёлся по лестнице к себе в квартиру, потеряв всякое желание идти в клуб.