The Thing about Dark Corners

Колберт мог почувствовать улыбку Лаксе на своём плече. Мог повернуться, чтобы увидеть, как лучи заходящего солнца вплетаются в его светлые, растрёпанные и сухие волосы, оттеняя некоторые пряди серебристым блеском. Мог протянуть руку и коснуться пальцами его щеки, пройтись вдоль острой скулы и мягко зарыться в основание волос; взъерошить их, чтобы Лаксе мгновенно взбодрился. Но Колберт не собирался будить его, и только молча улыбнулся. Было чуть позже двенадцати, и они лежали в кровати, вымотанные и сонные — Колберт предложил было сходить вместе в душ перед сном, но Лаксе ухватил его за запястье, дёрнул обратно на смявшиеся простыни и сообщил, что собирается спать. Колберт поглядел на открытое окно, проветривающее комнату, на засыпающего, разморённого Лаксе, и улёгся рядом, наблюдая за тем, как тот постепенно проваливается в сон. Когда-то Колберт сидел в этой спальне один. Замотавшись в одеяла, таскал себе кофе и курил ментоловые сигареты, ничуть не заботясь о том, что их стойкий запах останется висеть в воздухе ещё пару добрых часов. Судорожно хватался за любую возможность утопить себя в шуме, алкоголе и ещё чем-то. Работал, читал, смотрел фильмы, иногда, бывает, сидел, глядя в пространство без всякой цели. Потом собирал вещи и уходил в клуб, чтобы подцепить кого-нибудь бесполезного на ночь и забыть обо всём на свете. Сейчас он лежал в кровати с Лаксе, и тот засыпал, и комната была в гораздо более чистом состоянии, чем пару месяцев назад. И сколько нам понадобилось времени, подумал Колберт, когда вспомнил о том, сколько времени прошло с их знакомства. С чего же оно начиналось? А, да… Не самая приглядная история, пожалуй. Колберт перевёл взгляд с лица Лаксе на его шею, где вишнёвым пятном виднелся поставленный буквально полчаса назад засос, и тихо усмехнулся себе под нос — едва слышно, но Лаксе всё равно уловил этот звук. — Что? — спросил он сонно, и Колберт всё-таки коснулся его волос рукой. — Тебе удобно? — уточнил он в ответ. Лаксе кивнул, не отрывая глаз — его щека нечаянно мазнула по ладони Колберта. — Хорошо, — шёпотом сказал тот, и теперь уже Лаксе усмехнулся. Колберт не стал спрашивать «что?», и улыбнулся в ответ, провожая последние лучи заходящего солнца спокойным взглядом. Сердце в его груди стучало размеренно, без сбоев, без перерывов, и Колберт впервые ощутил, как его распирает подступающее волнение. В последний раз он чувствовал это, когда заканчивал школу, а до этого — когда пошёл на атракционы. Лаксе — реальный, тёплый и мягкий, с бледной кожей, прозрачными серыми глазами и округлённым плечом, торчащим из-под одеяла, лежал рядом с ним, и Колберт снова посмотрел на него. Они ещё ничего не обсуждали — быть может, касались той или другой темы при разговоре, мимолётом, и близко не углубляясь в детали. И Колберт не хотел думать об этом сейчас, но это чувство внутри, это глубоко зарытое, пробуждающееся волнение, которое он не испытывал уже очень давно, заставило его понять, что ему на самом деле не терпится узнать, что будет в будущем. Он никогда не боялся перемен, всегда имея чётко прописанный план перед собой: он знал, что будет, всегда знал всё наперёд, и смысла бояться чего-либо не было. Теперь же он не знал — но хотел узнать, и хотел узнавать постепенно, с течением времени. В таких случаях обычно предупреждают как-нибудь в духе «такими темпами ты окажешься невесть где», и Колберт поймал себя на том, что для него это не имеет значения. Возможно, какое-то время спустя он и впрямь обнаружит себя больше не здесь, в Англии, в своей пропахшей табаком и запахом порошка для стиральной машины квартире, быть может, он немного изменится, и всё изменится, и никогда уже не будет ничего из его прошлой жизни — за исключением, вероятно, родителей, ведь их всю жизнь игнорировать не получится. Это на самом деле не имело значения. Ноябрьский ветер за окном шумно свистел. Колберт несколько минут посмотрел в потолок, затем чуть придвинул своё лицо к Лаксе и тихо спросил, надеясь, что тот ещё не спит: — Ты планируешь когда-нибудь уходить? Это был какой-то несуразный, глупый и наивный вопрос, и Колберт дал себе мысленного пинка — ну что за идиот спрашивает такое в подобный момент, спросил он себя. И можно было прикинуть целую кучу вероятных ответов, но Лаксе только улыбнулся очень светло и с весельем: — «Когда-нибудь?» — переспросил он, и Колберт неосознанно сглотнул. — Когда-нибудь, — повторил он утвердительно. — И куда я должен уйти? — поинтересовался Лаксе, и в его голосе Колберт с ощутимым облегчением уловил насмешку. — Не знаю, — честно признался он, чуть более растерянно, чем планировал. Какое-то время они лежали в тишине. Когда Колберту начало казаться, что Лаксе всё-таки уснул, тот внезапно приоткрыл глаза и посмотрел на Колберта — уверенно, твёрдо. — Нашёл, о чём думать сейчас, — сказал он, и его губы, вопреки серьёзному взгляду, растянулись в ухмылке. Колберт повёл плечом, не зная, что сказать, и Лаксе стряхнул с его лба прядь волос. — Я уже говорил тебе, — напомнил он, и Колберт непроизвольно замер, — но я не против повторить снова — иногда ты удивительно туго соображаешь. — Что поделать, — рассеянно вставил Колберт. Лаксе коротко рассмеялся, а затем снова посмотрел с полной уверенностью. — Я никуда не уйду, Колберт, — сказал он. Колберт почувствовал, как его плечи опустились, и удивился собственной глупости: Лаксе был прав, он уже говорил это, и даже показывал при любой возможности, а Колберту всё равно нужны были подтверждения, повторения и этот уверенный взгляд серых, чуть более тёмных в приглушённом свете комнаты глаз. — Ты прав, — тихо произнёс он, — я правда иногда удивительно туго соображаю. — А я о чём, — фыркнул Лаксе, снова закрывая глаза. Колберт посмотрел на его длинные шелковые ресницы, отбрасывающие на щёки длинные острые тени; посмотрел на то, как губы слегка приоткрылись, и как его дыхание вновь стало размеренным и глубоким. Подумал о том, что Лаксе звучал невероятно уверенно, что он правда не планирует никуда уходить. И, конечно, Колберт едва ли знал что-то о длинных и серьёзных отношениях, но он поверил Лаксе — в первую очередь потому, что даже если тот бы попытался, он никогда бы ему не позволил просто так сбежать. Через какое-то время, когда Колберт был почти полностью уверен, что Лаксе снова погрузился в сон, он зарылся носом в его мягкую шею, вдохнул слабый запах шампуня, и одними губами пробормотал: — Я люблю тебя. Получилось как-то само собой, хотя Колберт не планировал говорить это так внезапно. Однако уже сказав, он почувствовал, что дышать стало легче. Когда комната погрузилась в темноту, Колберт услышал мягкие кошачьи шаги в коридоре — наверное, Хьюго надоело лежать в одном месте, и он пошёл искать другое, — и наконец закрыл глаза. Завтрашний день — с прохладной пред-зимней погодой, тусклым солнцем и ветром, а ещё Лаксе, стоящим посреди кухни в ожидании кофе и растрёпанными волосами, — обещал быть хорошим. В тишине, прерываемой только проезжающими за окном машинами и редкими возгласами людей, Колберт услышал легкое шуршание, когда Лаксе подвигал головой по подушке и сказал: — Я тебя тоже. На секунду Колберту показалось, что внутри него всё остановилось, но затем Лаксе вложил свою ладонь в чужую небрежным и расслабленным движением, сонно улыбаясь, и Колберт почувствовал, что ему уже не терпится проснуться завтра утром рядом с ним, тёплым, мягким, прижимающимся к нему под одеялом, с торчащей из-под него макушкой светлых волос. Он бросил взгляд на полоску лунного света, виднеющуюся на потолке, на занавески, двигающиеся вслед за порывами ветра, на край кровати, погружённый в темноту, и складки на одеяле. Линия плеча Лаксе уходила под мягкую ткань, и Колберт подтянул её наверх, чтобы полностью прикрыть плечи Лаксе. Тот сонно промычал в грудь Колберта, и тот улыбнулся, прикрывая глаза. Полоска лунного света на потолке исчезла, когда луна спряталась за туманными облаками.