Re-education

Очако Урарака, в общем-то, — хорошая девочка. Это константа. Аксиома. Она верит в гороскопы, в связь названий ураганов с человеческими именами и совершенно не верит в соулмейтов (а жаль, ей абсолютно не помешало бы иметь собственный минус). У неё мнимая гордость в артериях и застывшая покорность на языке. А ещё блядски огромные щёки (последнее по-мнению Бакуго, конечно же). Кстати, сам Кацуки, по-мнению Урараки, и без щёк — просто блядский. Несоизмеримо и полностью. Но знать ему об этом совершенно необязательно, в общем-то, как и ей таких слов. Возможно, именно поэтому она заставляет себя проглатывать собственное недовольство и молча расставлять границы слишком регулярно. Она не трогает его. Он — по возможности не детонирует в её сторону. Просто и практично. Лишь бы только «по возможности» не стало здесь ключевым словом. Потому что связь с Бакуго Кацуки в её планы уж точно не входит. Но в моменты, когда такие рассуждения кажутся ей совершенно простой истиной, она точно не валяется на тренировочной площадке, рядом с собственной беснующейся «проблемой». И шутка в том, что ничего хорошего от своего положения ожидать она не может, потому что чёртов Бакуго умудряется подрывать без причуды: жгучими и болезненными прикосновениями при ударах и словами. Пользоваться последними, кстати, у Бакуго выходит особенно хорошо. — Это, блять, серьёзно всё, что ты можешь? Я всегда знал, что ты слабачка, круглолицая пизда, — клокочет он и железно крепко смыкает пальцы на её запястьях, заламывая руки за спину. — Тебе давно пора было сдохнуть. Очако в ответ лишь досадливо цокает, языком касаясь эластичного нёба. К слову, она и без того успешно помирает уже как пятнадцать минут. И ключевую роль в этом обстоятельстве играет сам Бакуго Кацуки. Урарака небрежно перекатывает последнюю мысль дважды где-то в подкорке, прежде чем та растворяется, так и не обратившись в речь. Вместо этого она резко поворачивается лицом в его сторону, так что шея отзывается болезненным щелчком и, растягивая пухлые губы широко и почти издевательски, выдаёт что-то плохо обдуманное и кардинально другое: — Насчет последнего я бы поспорила. — Чё? — хрипит он практически ей в скулу и некрасиво кривит губы. На минимальность расстояния между ними, как и на собственное положение Очако почему-то успешно забивает. — Тебе не стоит забывать, что я почти победила на спортивном фестивале, — подмечает она со вкусом и моментально чувствует, как сильно начинают вжиматься чужие фаланги в её запястья. — Тебя, Бакуго-кун. А ещё в Очако, кстати, дофига наглости. Возможно, именно поэтому она даже не пытается сдержать в нужный момент свой язык за зубами. Но, зато у неё почти получается разглядеть, как пульсируют зарождающиеся взрывы под ногтями Бакуго, когда она глотает последние буквы. Видимо, говорить Кацуки, что она буквально лучше него было не самой хорошей идеей. Она облажалась. Вот гадство. — Что ты, мать твою, только что пизданула, круглолицая? — Бакуго рычит гортанью и смотрит яростно и дико пару секунд прямо в глаза. Очако вполне хватает этого для того, чтобы на обратной стороне её века ещё долго взрывался неоновыми вспышками пронзительный взгляд. — Знаешь, Бакуго-кун, если у тебя какие-то проблемы со слухом, то мне очень жаль, — Урарака прикладывает максимум усилий, чтобы голос звучал стабильно ровно, несмотря на то, что, на последней паре слов она вполне четко чувствует жжение в трахее и не чувствует собственных лёгких. — Нет, это мне очень жаль, — выплевывает Бакуго через пару секунд, детонируя внутренне и даже почти внешне, если бы не ограничение на использование причуды. — Потому что, учитывая, что количество твоих жизней заканчивается на единице, ты, блять, только что капитально проебалась. Урарака знает. Бакуго, в общем-то, даже совершенно необязательно было говорить ей об этом. А ещё она хорошо знает, что сделала это специально. Потому что ощущать сладковатый запах нитроглицерина и не ощущать собственных конечностей, Очако уже немного не прикольно. Надавила словами на гордость в идиотской попытке вызвать замешательство у Кацуки и уложить того на лопатки. Какая умничка. Только вот Очако совершенно забыла о существовании ещё одного фактора. Ярость у Бакуго Кацуки развивается в гребанной геометрической прогрессии. И хватку, как и свою защиту от её слов, он не ослабляет как-то совсем. Вместо этого он поднимает свою правую руку, всё ещё удерживая оба её запястья в другой, и Урараке кажется вполне логичным, что Бакуго собирается её ударить. Но тот лишь обхватывает её где-то чуть выше предплечья и, предварительно больно ткнув в неглубокую впадинку острого локтя, грубо скользит вверх одной ладонью по её руке, до побелевших отметин вжимая пальцы в кожу. Урараке странно это. Честно. Возможно поэтому она замирает, не позволяя себе в очередной раз вдохнуть глубоко и шумно. Бакуго же от собственных действий как-то ни горячо, ни холодно. Он доводит пястью руки до её плеча, случайно и контрастно невесомо касаясь пальцами участка кожи в районе подмышки и пояса бюстгальтера из-за того, что рукава тренировочной майки слишком глубокие, и, в конце концов, он тяжело опускает ладонь на плечо, комкая вместе с тем тонкую полоску ткани. Очако же в это время почти размазывает в гребанной асфиксии и пробивает дрожью по всему телу от странных прикосновений кошмарно странного Кацуки. Для бабочек в животе, кстати, тоже самое время, да, Урарака? Какое же гадство. — Бакуго, — произносит на выдохе Очако, буквально глотая нотки вопросительной интонации в собственном голосе, и нервически дёргает запястьями пару раз. Бакуго снова с силой сжимает её запястья и собственные челюсти, и Урарака вполне чётко видит проступающие желваки на его скулах. — Ага, расслабься и сдохни уже, — тянет он и скалится, кривя губы в своей манере. Очако в этот момент не слышит его, но, зато в последствии прекрасно слышит негромкий, но ощутимо давящий на эластичные стенки слухового аппарата щелчок. Ей требуется пару секунд на осознание того, зачем Кацуки странным рывком тянет её за руку, и почему её левое плечо буквально выворачивает назад. А потом верх руки пронизывает мерзкой болью и до Урараки наконец доходит. Он серьезно выбил её плечо из сустава. Очако моргает несколько раз. На глазах проступают слёзы, и она позволяет себе лишь быстро смахнуть их, до того момента, как её слабость смог бы увидеть Бакуго. Потому что Урараке, в конце концов, больно, а чёртов Кацуки, видимо, решил замучать её до смерти. И, если это действительно так, то Бакуго, нужно отдать должное: получается это у него также естественно и великолепно, как и мстить.  — Возможно я сейчас для тебя открою какую-то ёбаную истину, — начинает он настолько внезапно, что Очако от неожиданности дёргается вперёд всем корпусом тела, но Бакуго мгновенно и резко осаждает её, потянув за больную руку, так что у Урараки почти фейерверки в глазах и пульсирующая бомба в плече. И ровно через секунду продолжает, хрипя горлом. — Но, если ты, как этот идиот Деку, действительно думаешь, что мне можно сначала заговорить зубы, а потом воспользоваться грязными трюками, то тут и ты, и он ахуеть как ошибаетесь. Урарака чувствует досаду из-за собственной тупости, а ещё потому, что их учили уходить от таких захватов, в конце концов. И, если бы Айзава-сенсей в данный момент не был бы занят другими спаррингующимися, то за такую прелесть точно сказал бы ей много чего хорошего. — Бакуго-кун, мне больно, — пыхтит Очако, и её почему-то совсем не удивляет, что её слова игнорируют. Урараку, в общем-то, намного больше сейчас интересует попытка выбраться. — Прикинь, в этом и весь смысл, — лениво тянет он, не высказывая и капли сожаления. Жестоко. — Сдавайся, щекастая. Очако не отвечает, пытается выровнять сердцебиение и полностью осмыслить ситуацию, в которой она оказалась потому, что у неё всё-ещё есть рабочая правая рука и ноги, а значит её высвобождение лишь вопрос времени. Ударить по болевым точкам Бакуго Урарака вполне сможет. В голове, к слову, всё звучит очень просто. Почти. В реальности же Бакуго снова тянет за больную руку, сильно встряхивая Урараку при этом и приближаясь своим лицом к её, буквально рычит в ухо: — Из нас двоих проблемы со слухом здесь только у тебя. Сдавайся уже, мать твою, круглолицая. У Очако, видимо, не капли грации и внешний неокортекс кишит инстинктом самосохранения. Иначе по другому она никак не может объяснить обстоятельства, по которым она внезапно, но почти осознанно дергает головой в сторону Бакуго, сталкивая свой лоб с его. И это всё настолько по инерции, что Урарака давится воздухом и прикусывает язык до боли в момент удара. Бакуго приходится в лоб достаточно хорошо, чтобы он замешкался на пару секунд и значительно ослабил хватку. И до Урараки, ещё недавно находившийся в секундной прострации, это доходит значительно раньше. Она делает шаг вперед одной ногой для возникновения достаточной дистанции и выкручивает здоровую руку, занося ногу в попытке лягнуть Бакуго ориентировочно в пах, но тот, перехватывает Очако за лодыжку, так что та дезориентирует. Урарака чувствует, как под кожей плещется горячий рубин, и в горле что-то необратимо мутирует, саднит и колется, а сама она давится спертым воздухом, больно ударяясь и вместе с тем ощущая холодную поверхность пола тренировочного зала своей спиной. Бакуго бонусом наваливается сверху и сипло дышит через рот, зажимая и сдавливая её в своих огромных руках. — И это ты называешь долбаным эффектом неожиданности? — выбивает из себя хрип Кацуки и смотрит сверху вниз, скалясь всеми зубами. Урараке честноправда хочется одновременно смеяться и плакать от его слов. У Очако мышцы сводит судорогой и волна мурашек проходится зудящими покалываниями по всем позвонкам. Урарака не позволяет себе обмякнуть от усталости и изнеможения, но рот для чего-нибудь едкого и пакостного она открыть не решается. Вместо этого она заносит согнутую в колене ногу в очередной попытке пнуть Бакуго хоть куда-нибудь. Но тот перехватывает её за бедро, сильно вжимая пальцы в неприкрытую ничем кожу, и протискивает свое колено между её ног. Очако не знает, какой раз по счету за последние пять минут у неё перебивает дыхание: Бакуго продолжает стискивать её бедра в своих руках, и Урарака точно бы не сказала, что ей не горячо от этих прикосновений. А когда она невольно бросает секундный взгляд вверх, то моментально находит два встречно устремленных глаза, смотрящих с вызовом и чистой, неприкрытой яростью. Лучше просто и не придумать. И Урараку это уже давно и ощутимо бесит, потому что её положение в корне не меняется, чтобы она не делала: у неё всё также заломлены руки, а Бакуго нависает над ней, прижимается почти всем корпусом, делает ей, в конце концов, больно и, кажется, даже не понимает интимности их позы. Зато Очако понимает. И ей моментально становится тошно от этого знания. Она опускает глаза и старается взглядом найти что угодно, лишь бы не искрящийся яростью цвет кармина в чужих глаз. И находит. Напряженно бьющаяся жилка на широкой шее цепляет вместе с собой массу невероятно притягательных мыслей, разом обвалившихся тяжелыми осадками на её черепную коробку. А потом сквозь лютый когнитивный диссонанс где-то в подкорке проскальзывает действительно что-то хорошее, хоть и плохо обдуманное. И это становится для Очако таким невероятным и неожиданным открытием, что она позволяет себе секундно растянуть губы в широкой улыбке. — Че лыбишься? — Бакуго рычит, а Урарака видит, как тот напрягается. Потому что для Кацуки улыбающаяся Очако, видимо, — заочный и хронический абзац. — Да так, Бакуго-кун, — бросает небрежно и все так же лукаво улыбается, обнажая ряд ровных белых зубов. А потом Урарака подтягивается на локтях, резко приподнимая корпус тела, так что кости зудят от недавнего столкновения с реальностью, и серьёзно впивается зубами в горло Кацуки, несильно кусая и перекатывая на языке гортанный хрящ. Этого хватает, чтобы Бакуго дезориентировал, а Очако выбралась из-под него, заламывая руки и припечатывая лицо противника к полу. — Какого хуя, круглолицая? — ошеломленно шипит он, пальцами пробегаясь по собственной шее. Очако отскакивает как ошпаренная как можно дальше, одновременно с тем придумывая план как быстрее, а главное безопаснее ретироваться из тренировочного зала. — Долбаный эффект неожиданности, — больше пищит в ответ Очако на бегу, наконец задумываясь о последствиях своей выходки и пробуя себя в рефлексии под бесконечный ор Бакуго. У Урараки лицо горит от смущения, но ей совершенно не стыдно за собственную свершенную месть, которая еще надолго останется несводимой стигмой на чужой шее. Она жмурится до кривых шестерок перед глазами, до белых всполохов полароидных рамок. Потому что хорошие девочки мило улыбаются в глаза и за глаза, проигрывают честно, не используют грязных трюков и уж точно не вгрызаются в шеи до взахлебного паралича таких вот Бакуго-кунов.