Колыбельная для пацифиста

Когда Русалка снова его покинула, растворившись в предрассветном тумане, унося с собой песни колокольчиков, его футболку и записку, эйфория встречи отпустила Сфинкса так резко, что он всерьез задумался: а не приснилось ли ему всё это? Плачущие руины, неказистые звери, спирали, треугольники. И перо. И её невозможный визит. Она ничуть не изменилась за время разлуки. Тот же рост, те же сказочные волосы и тот же восхищенный взгляд. Она сразу влезла в его затасканную футболку. Весь вечер она сидела у него на коленях, опутав волосами, вставая только чтобы сварить еще кофе. Она слушала его сумбурные рассказы о здешней жизни, по-русалочьи улыбалась и просила рассказывать дальше. Когда Сфинкс окончательно дотлел и расплавился в своей нежности, превратившись в блаженный оплывший огарок, она сообщила, что останется на ночь. Он машинально сказал, что в таком случае сам ляжет на полу. Русалка вдруг взвилась, обиженно звякнула, тряхнув головой, и сказала, что она не ребенок, и, более того, никогда им не была, хоть никогда и не станет старше. Она говорила еще об относительности и быстротечности времени, нерешённых вопросах и ритуалах из Кама-сутры. Он кивал, соглашаясь с ее словами, которые не слушал, и проклинал Слепого, сотворившего это с ними. Она вздохнула, когда поняла, что в мыслях он так далеко, что даже ее чарам не под силу дотуда долететь. Сфинкс моргнул, возвращаясь в реальность, и увидел, что Русалка раздвинула кресло и уже деловито застилает его пледом. А он до настоящего момента даже не знал, что это кресло раскладывается. Он молча наблюдал. Она выпутала из волос нить с колокольчиками, голубую ленточку и связку трескучих рыбок, сложив все в аккуратную кучку у подножия постели. Потом откинулась на подушку, серьезно посмотрела ему в глаза и сказала, что, когда она придет в следующий раз, они поженятся. Он не был столь же уверен, что это хоть как-то поможет кому-нибудь из них, но так удивился, что потерял дар речи, а когда обрел вновь, Русалка уже спала или делала вид, что спит. За всю ночь он ни на минуту не сомкнул глаз. Русалка почти не шевелилась во сне и дышала совершенно беззвучно. Так спал Слепой. Он не хотел ни о чем вспоминать. Но чем сильнее он пытался себе запретить, тем ярче и настойчивее в голове вспыхивали запретные образы. Сегодня разум Сфинкса вообразил себя персонажем дешевого мыльного сериала, в котором в последней — шестьсот пятьдесят восьмой — серии главный герой, страдающий посттравматической ретроградной амнезией, наконец-то всё вспоминает. И падает на колени, простирая руки к небесам. Он плачет навзрыд, и всё повторяет и повторяет вслух имя своей потерянной и вновь обретенной любимой и какого цвета у нее глаза. Память подхватывает и услужливо сообщает, что, мол, серые, как туман, а иногда — серебряные, как луна. И издевательски проходится по всем достопамятным моментам. Начиная их первым совместным летом в Доме, наполненном тишиной, запахом нагретого солнцем паркета и опасливо-любопытными касаниями, которыми Слепой изучал своего первого друга. И заканчивая их последней ночью, пропитанной кровью, потом и слезами, которые капали со Слепого, сидящего на нём, и смешивались с его собственными. И они тогда ни слова друг другу не сказали... Сфинкс думает, что зря поехал туда, зря распинался в извинениях перед стеной, как умалишённый, зря забрал перо. Стоило вспомнить, что Дом всегда был полным психопатом, и без причины одной рукой даровал великую милость, а второй вышибал почву из-под ног. И все делали вид, что так и надо. Что это забота и воспитание. Что к таким детям, какими были они, это единственный верный подход. Возможно, даже так оно и было, но он давно перестал быть мальчишкой с глупыми мечтами и Великой Силой, ждущей своего часа. Вся его дарёная сила ушла на то, чтобы не броситься тогда вслед за Слепым, выходящим за дверь. Учился с этим жить он уже своими собственными силами. И сейчас их едва хватало на то, чтобы не завыть. Он любил Русалку, но она тоже была подарком Дома, который Слепой для него выпросил, думая удержать хотя бы так. Сфинкс иногда бессмысленно гадал, любит ли его Слепой до такой степени, что готов был отдать другой за возможность иногда вместе пить кофе. И если любит, то почему сам не ушёл с ним в Наружность. Сфинкс не выдержал и заскулил в подушку. Раздался краткий глуховатый звон: Русалка задела рукой связку колокольчиков, надрывно вздохнула, но не проснулась. Он встал и прошел к столу, в полумраке нашаривая чистый лист бумаги и карандаш. Последний нашелся сразу, а лист пришлось приспособить исписанный, из чьего-то конспекта. Он начертил три слова не задумываясь. «Пожалуйста. Один раз.» Он неровно сложил листок пополам. Потом еще раз пополам. Потом нервно хмыкнул и подумал, что это немудреное послание можно было с тем же успехом и меньшими энергозатратами передать и на словах, но решил оставить как есть. Коли вжился в драматическую роль, можно и письмецо черкануть, чего уж там. Пока он медитировал над драматической запиской, Русалка проснулась, подошла и обвила его руками, прижимаясь к спине. — Мне пора, — сказала она и потянулась за листком. — Я постараюсь его отыскать, но не обещаю, что найду или что это будет быстро. Сфинкс поцеловал ее волосы и закрыл глаза, вдыхая аромат. — Я люблю тебя, — с мольбой сказал он. — Я знаю, — сказала Русалка. — Я тоже тебя люблю. — Просто по-другому, — добавил Сфинкс, прижимаясь сильнее. — Знаю, — Русалка крепче сжала руки, прежде чем его отпустить. — Он тоже тебя любит. *** И вот теперь, спустя адскую неделю по наружному времени, в течение которой он спал от силы семь часов, на том же месте он встретил ту же соседку. Она подозрительно улыбалась и в целом выглядела приветливее, чем в прошлый раз. По этой её подготовительной воодушевляющей улыбке он понял, что она вот-вот сообщит, что по кампусу рыщет, его разыскивая, какой-то жуткий бомжеватого вида незрячий. — К тебе что-то гости зачастили в последнее время, — пролепетала она. — Сегодня заходил красивый брюнет, в темных очках, тихий, аккуратный. Не видит он ничего, да?.. Я сказала, что ты скоро вернешься, предложила подождать у меня, но он отказался. Сказал ему нужно одному побыть, подумать. Я ему кофе с булочкой вынесла. Он под твоей дверью сидел. Скорей всего, он до сих пор там. Сфинкс дослушал, вник в смысл и заторможено изумился. И стоял на месте, молчал. — А откуда он такой, чудной и милый, взялся? Вы вместе учились раньше? — спросила она, видимо, не сильно надеясь услышать ответ. Медленно Сфинкс двинулся в сторону своей комнаты. «Чудной и милый»? Он на ходу попытался припомнить, не знал ли он раньше каких-нибудь других незрячих, больше подходящих под это описание, но не смог. Во всяком случае, этот слепой оказался тем, про которого он изначально подумал. Он рассматривал его через полкоридора, надеясь урвать себе пару секунд форы. Незрячий расслабленно сидел у его двери, скрестив ноги. Рядом с ним по одну сторону стояла пустая чашка, а по другую лежала трость. Белая, раскладная. У Сфинкса закружилась голова, его мотнуло в сторону, и он больно приложился плечом о стену. Слепой повернул бесстрастное лицо. Сверкнули круглые очки. Сфинкс остановился в нескольких метрах. Слепой сложил с глухим щелчком трость, сунул в карман, медленно выпрямился, сдвигая очки на макушку, и поднял веки. Выглядел он непривычно безобидно. Темно-зеленая куртка, светлые джинсы, отвратительно чистые, и косичка, перекинутая через плечо. Он стал выше на полголовы и словно разгладился. Волосы длиннее. Сфинкс смотрел-смотрел-смотрел, сонно покачиваясь, и отстраненно думал, что изнаночные мыши его бывшему вожаку явно на пользу. Потом он бросил рассеянный взгляд на руки Слепого, сжатые в кулаки, — и до него почти совсем дошло, что это наяву. Слепой принюхивался, натянуто молчал и, как и он, не думал сдвинуться с места. Привычка оставлять за противником первый ход, знакомая с детства. Сфинкс умиленно подумал, что он вообще-то всё тот же, старый-добрый бледнолицый перевертыш, только тяжелее кило на десять. А потом сделал вдох и не смог выдохнуть. — Дыши, Мудрец, — прошелестел Бледный вместо приветствия. Сфинкс нашел в себе еще немного скрытой великой силы на то, чтобы нашарить в кармане ключ и выудить его. О том, чтобы справиться с замком речи не было. Слепой безошибочно схватил его за протез и забрал ключи, безобразно растягивая касание. Сфинкса так шибануло, что ему показалось, что вместо грабли там настоящая рука. Он не стал себя разубеждать. Слепой открыл дверь мгновенно, будто торчал здесь месяцами, только и делая, что отпирая и запирая чертов замок. — Будто от этого кому-то станет легче, — сказал Слепой, втекая внутрь. — Сука, — ногой захлопывая дверь, сказал Сфинкс и двинул ему коленом под дых. Слепой в ответ влепил ему затрещину, рассекая губу и сшибая с головы шапку. «Вот и поговорили, » — отстраненно подумал Сфинкс и сплюнул под ноги кровавую слюну. Слепой принял стойку и втянул воздух, раздувая ноздри. Потом они абсолютно синхронно, как в старые-добрые времена, друг на друга набросились, и долго катались по полу, как идиоты. Сфинкс так и просипел, лежа на отбитых лопатках: — Мы идиоты. Потом Слепой еще дольше его целовал, жутковато подвывая, скребя по ребрам и не позволяя встать. От участия в этой сцене у Сфинкса встал член. Против этого Слепой не возражал, а даже наоборот, довольно зарычал и уверенно пополз рукой в штаны, как в старые-добрые времена. — Твою мать, Бледный, — сказал Сфинкс неразборчиво, потому что Бледный в это время пытался сожрать его нижнюю губу, — У меня кровать есть. — Ага, у меня тоже, знаешь ли, есть, — поделился Слепой, сильнее вдавливая его в пол. Отчетливая нотка истерики в его голосе окончательно убедила Сфинкса в том, что сопротивление бесполезно и сулит беду. — Отстегни протезы. Я тоже хочу кусаться, — попросил он, принимая поражение. ***  — Русалка меня разыскивала полгода. Я тогда в Чаще отшельником жил, как Шакал сказал бы, в единении со Вселенской Мудростью, — поделился Слепой, пока Сфинкс не столько затягивался протянутой сигаретой, сколько целовал его пальцы. — Знаешь, мы за все эти годы с ней ни разу не общались. И тут она заявляется в мою тайную берлогу, в компании каких-то дружественных оборотней, немного нервная и с волосами грязными. Представляешь? Никогда не думал, что увижу такое. Сфинкс блаженно улыбается, ощущая как у него внутри постепенно разжимается пружина, которая так долго была напряжена, что он не помнил себя без этого гудящего давления. Оказалось, пружина мешала ему быть счастливым. Ему захотелось срочно затащить Слепого на крышу и кричать о своем счастье в небо. — Вручает мне молча бумажку и уходит, — продолжает Слепой срывающимся голосом, потому что сигарета все короче, а поцелуи всё отчаяннее. — А там твои бесстыжие каракули. Я вышел из себя. А как по лесу набегался так, что лапы начали отваливаться, решил, тоже увижусь с тобой. Чего бы мне это ни стоило. — И чего это тебе стоило? — спрашивает Сфинкс, и чувствует, как ржавая пружина внутри отзывается жутким гулом. — Всего лишь пары лет. Может, пары десятков, — пожимает плечами Слепой. — Бледный, — шепчет Сфинкс, утыкаясь носом в его шею. — Я всё ещё не могу говорить о таком на Этой Стороне, — Слепой тушит окурок о подошву ботинка, непонятно как очутившегося на тумбочке. — Могу сказать, что хоть я не знаю, сколько раз я смогу прийти еще, но я приду. Один раз точно. На еще один раз меня хватит. — Но Русалка может… — начинает Сфинкс, но Слепой перебивает. — Она не человек. Она никогда не была человеком. Она не жила здесь и не живет Там. Возможно, она вообще бессмертна, — хладнокровно предполагает Слепой. — Так что не переживай. Она будет забегать к тебе до самой твоей смерти. Вечно молодая, вечно красивая. Представляясь твоим знакомым сначала женой, потом дочерью, потом внучкой. Он живо это вообразил. Как она катает его по парку в коляске, немощного и засохшего, покрывшегося старческими пятнами и рассыпающегося в труху, поправляет клетчатый плед на коленях и нежно называет «дедулей». Это вызывало смешанные чувства. — Она сказала, что хочет пожениться, когда придёт в следующий раз, — рассказал Сфинкс, нахмурившись. — Прими мои поздравления, — почти искренне сказал Слепой. — Или ты ещё не готов к серьезным отношениям? Или полюбил кого-то здешнего? Сфинксу снова захотелось врезать ему коленом. — Мне бы долюбить сначала всех тамошних, — процедил он, отодвигаясь и вжимаясь в стену. — Что значит «пожениться» в вашем мире? — То же, что и в этом, наверное. Дать друг другу клятву в вечной верности. — Она в моей верности сомневается, потому что я не стал с ней спать? — ему хочется задумчиво почесать затылок, но обе грабли валяются на полу, поэтому приходится нахмуриться сильнее. — А ты не стал с ней спать? — Слепой выгибает бровь. Это новый жест. Совсем новый, человеческий и очаровательный. И Сфинкс, залюбовавшись, сбивается с мысли. Вместо этого он думает о том, что Слепому к лицу эмоции, и что он сильно тогда ошибался, будучи уверенным, что Лес поглотит его с потрохами, амулетами и грязными кедами. Всё произошло ровно наоборот. Бледный теперь живее, веселее и не такой бледный. Не до надрывной лиловатой синевы. Сфинкс представляет, как Слепой там годами (а сколько, собственно, для него прошло лет?) пил кофе на веранде, разъезжал на мотоцикле в дождь, бултыхался в реке, жрал питательных мышей и учился пользоваться мимическими мышцами… а он всё это просрал, пытаясь заякориться в Наружности. — Что, думаешь о том, стоило ли оно того? — Слепой снова безошибочно считал его эмоции. — У тебя же всё получилось, что ты хотел. Наверное, стоило. «Наверное, стоило.» Он изменился даже сильнее, чем могло показаться на первый взгляд. — Думаю, хотел ли я этого всего больше, чем быть с тобой, или это было подростковое упрямство. — А какая теперь разница? — рассудительно хмыкает Бледный. — Ты выбрал направление, потому что мог. Мы-то с тобой не женаты и друг другу клятв не давали. Да и Там бы ты, скорее всего, не на мне женился. — Скорее всего? Прекрати этот фарс, — просит Сфинкс, подползая обратно к нему под бок. — Ты что, ревнуешь? — Да ну, ты же даже спать с ней не стал, — хмыкает Слепой. — Кстати, почему? — Мне кажется, что это ни мне ни ей не надо. И то, как яростно она стала мне доказывать обратное, тому подтверждение. Она как будто жалеет и злится, что она не человек. — И что будешь с этим делать теперь? — Не знаю. Нам с ней надо было это обсудить, но я ни на чём не мог сосредоточиться. Вспоминал, какого цвета у тебя глаза. — Цвета алюминиевых тазов, Кузнечик, — серьезно говорит Слепой. — Неужели тебя так рано настиг маразм? И Сфинкс смеётся так, как не смеялся с тех пор, как перестал быть Кузнечиком. Кто-то из соседей орет заткнуться и колотит в стену, но ему уже плевать. Дом наконец сжалился и вернул ему самое дорогое, что у него было, — способность радоваться. Он только надеется, что его самозабвенное веселье не выглядит как истерика. — Скоро рассвет, — говорит Слепой, когда он окончательно успокаивается. — Нужно идти, пока еще темно. Он весь в фиолетовых кровоподтеках, косичка безнадежно растрепалась, а на подбородке отчетливо просматриваются следы зубов. Сфинкс думает, что, если Слепой сейчас правда надумает уходить, на этот раз он точно за ним бросится. — Если тебе интересно, это всё ещё возможно, — подхватывает Слепой. — Он по непонятным мне причинам тебе благоволит, хотя тебе это не надо. Может, как раз поэтому. В его голосе печальная усмешка, которую Сфинкс ловит губами. Она оседает травяной горечью на корне языка. Он не хочет думать об этом. Но всё равно представляет, как стоит у входа в Дом, виновато опустив глаза и шаркая ногой, мямля о том, что был неправ, что нагулялся, что замерз, что хочет обратно. А Дом глубоко вздыхает окнами, треща стенами и выдувая наружу шторы, и распахивает любимому блудному сыну свои великодушные объятия. — Ты можешь остаться здесь ещё на день? — почти умоляет Сфинкс. — Я могу остаться с тобой ещё на день, — отвечает Слепой так устало, словно он уже начал расплачиваться за эти лишние часы. — А ты можешь остаться со мной навсегда? — спрашивает Сфинкс одними губами, зная, что Слепой всё равно услышит. Он всегда его слышит. И иногда услышанное его бесит. — Почему ты в ту ночь не попросил меня остаться с тобой? — режет Слепой. — Почему не попросил остаться, чтобы прикуривать тебе сигареты, варить кофе и завязывать шнурки до конца наших дней, а? Не спрашивай, согласился бы я, а ответь, пожалуйста, на мой вопрос, потому что у меня правда ни одной догадки. — Я не знаю, — честно отвечает Сфинкс. — Наверное, боялся. — Услышать отказ? Ты никогда их не принимал, — Слепой неумолим. — Или боялся, что я могу и согласиться? — А ты бы согласился? — все-таки спрашивает Сфинкс. Его мутит от щемящего чувства вины и сослагательных наклонений. Снова хочется курить. — Я не знаю. Какое-то время они лежат бок о бок в тишине. Со стены невинно тикают часы. Разбуженные соседи громко переговариваются и чем-то гремят. Небо за окном неуловимо начинает бледнеть. — Ты хочешь, чтобы было по-твоему. Хорошо, — вздыхает Слепой. — Сейчас мы ляжем спать. Я останусь на день. Ты тоже никуда сегодня не пойдёшь. Мы будем страстно любить друг друга, трахаться каждые полчаса, в перерывах ведя светские беседы на нейтральные темы. А ночью я уйду, и ты не станешь пытаться меня остановить. — Не стану, — смиряется Сфинкс. — Потом ты очень хорошо подумаешь о своей жизни, о прошлом и о будущем. Где и с кем ты хочешь быть. Когда вернется твоя Русалка, вы с ней ещё раз всё обсудите. — А что будет, когда вернёшься ты? — Пасмурный вечер. — Бледный, блять, — устало шипит Сфинкс. — Помоги мне. Слепой рассеянно выводит бесплотные спиральки на его спине. — Чего ещё ты хочешь? Мне надо поклясться тебе в вечной верности? Чтобы ты был уверен, что я приду? — язвит он. — Это я тоже могу. Всё что угодно, лишь бы ты прекратил эти свои придурочные метания. — Мне придется сделать то же самое, — задумчиво говорит Сфинкс. Он закрывает глаза, и представляет себя в Четвертой. Слишком легко. Призрачная комната тут же наполняется знакомыми запахами, шорохами и непрестанным глубинным скрежетом, с которым Дом вершит свои божественные дела. Ему кажется, будто он на самом деле никогда не уходил. Будто это несколько лет порознь померещились ему в сонном бреду, а сейчас он откроет глаза и встретится взглядом с воздушным змеем, а Шакал заорет, разъезжая вокруг кровати, что они со Слепым проспали завтрак, и остался только один бутерброд, за который им придётся сражаться насмерть. Сфинкс мог бы решить, что все эти тлетворные образы притащил на себе Слепой, чтобы ещё раз попытаться задурить ему голову, или отомстить, или просто пропитавшись ими насквозь. Но он вдруг осознал, что сам насквозь ими пропитан. Это не ностальгия, не воспоминания о беззаботной юности. Это то, что бесконечно происходит с ним, внутри него. Расходящиеся круги, которые, иногда оригинальничая в деталях, всегда неизменно повторяют друг друга в своей сути. Сколько их было, этих кругов? Сколько будет? Со скольких из них он захотел и смог соскочить?.. Ему становится жутко и хорошо одновременно. О многом ещё хочется подумать, но его неумолимо клонит в сон. Слепой курит, не отрывая встрепанной головы от подушки, видимо, уже не чая продолжить разговор. Сфинкс с трудом разлепляет веки, с неясной тоской созерцая манящий сизый дымок. Рука с сигаретой тут же начинает движение навстречу. — Да, тебе тоже придется поклясться, — в конце концов не выдерживает Слепой. — Тем самым мы наконец узаконим нашу с тобой связь. А потом бросим жребий, чтобы решить, кому из нас куда идти. Ведь мы будем как бы женаты, и нам больше нельзя будет расставаться. Очевидно, что он иронизирует. Кривая усмешка, до странности хорошо различимая в полумраке, не оставляет сомнений. Но Сфинксу почему-то не смешно. Он затягивается протянутой сигаретой до звона в ушах и думает, что окончательно свихнулся. — Хорошо, — говорит он. — Я клянусь.