Колыбельная для пацифиста

В то утро он почуял запах крови издалека. Он хотел удержать Кузнечика, но так сильно испугался, что застыл на месте и не смог пошевелиться. Его сразу же выбросило на Изнанку. Когда Слепой пришёл в себя, оказалось, что его не было в Доме два дня. Он не помнил, что делал в Лесу, но он был уверен, что для него прошло гораздо больше двух дней. Он ощущал себя по-другому. Взрослые тоже были напуганы и злы. За то, что он не признался, где прятался, его заперли в клетке ещё на день. Он спросил у Ящиков, что случилось с Лосем, но они не ответили. Он сам всё понял. Сутки он беззвучно плакал, свернувшись клубком в углу. Лес, чуя его боль, скребся в дверь. Как только его выпустили, он стрелой полетел в спальню, натыкаясь на стены, которые словно возникали из пустоты ему назло. Кузнечика в комнате не оказалось. Ему сказали, что он в лазарете. Что заснул три дня назад и до сих пор не проснулся. Слепой понял, что он не просто спит. Он знал, что Кузнечик бы Туда не отправился по собственной воле и не задержался бы так надолго, а значит, что-то удерживает его силой. Страх за друга отвлек его от мыслей о Лосе. Втайне он даже обрадовался, потому что бояться было не так обжигающе больно. Никто из стаи не решился с ним заговорить о произошедшем. Стая вообще молчала почти все время. Той же ночью он отправился на поиски. Лес долго не выпускал его и морочил голову, путая следы. Ему казалось, что эта изнаночная ночь растянулась на десяток обычных, а она все длилась и длилась. Когда Слепой, грязный и озлобленный, наконец вышел на пустырь, сил идти дальше у него уже не было, но возвращаться в Дом он не стал. Он знал, что Лес почувствовал его враждебное настроение, и в следующий раз может не отпускать еще дольше или не отпустить вообще. — За что ты так? — спросил он вслух, глядя в светлеющее небо. Никто ему не ответил. Он лежал среди рваных покрышек и слушал удаляющийся шелест. Он закрыл глаза, впервые засыпая на Изнанке. Слепого разбудили местные бродяги, собиравшие металлолом. Их было трое. Мужчина, женщина и какое-то животное, по очертаниям похожее на собаку. Ему нужно было потрогать, чтобы убедиться, но он не стал этого делать. Было очень-очень светло и очень ярко. Он впервые в жизни видел людей. Эти люди показались ему грязными и несчастными. Он вспомнил, что и сам, скорее всего, выглядит не лучше. Он спросил у людей, не встречали ли они прыгучего мальчишку с теплыми глазами и добрым голосом. Они посмеялись над ним и сказали, что он и сам, наверное, не знает, кого ищет. Он задумался. — Ну, я знаю, что он блондин, хотя не очень хорошо знаю, что это значит, и что глаза у него зеленые, но, наверное, не как листья. И что у него есть веснушки, — терпеливо описал Слепой. — Что такое веснушки ты тоже не очень знаешь? — не унимались люди. Он понял, что они ему ничего не расскажут. Если бы они видели хоть каких-нибудь мальчишек, они бы сказали сразу. Тогда он попросил их показать, в каком направлении дорога. *** Когда Кузнечик наконец проснулся, Слепой, со скуки отковыривавший штукатурку у входа в Могильник, это сразу почувствовал. Он начал колотить в дверь, но ему не открыли, потому что из-за всеобщей суматохи, вызванной этим пробуждением, его никто не услышал. Медсестры и врачи кричали, смеялись, весело ругались друг на друга и бегали из кабинета в кабинет, из палаты в палату. Он жадно вслушивался в запертую суету и пытался расслышать голос Кузнечика. И ему даже казалось, что он слышит. Потом его две недели не пускали внутрь и прогоняли от двери. Но он всё равно приходил. В палату он попал уже вместе со всеми, после карантина. И всё было не так, как он себе представлял. Волк висел у Кузнечика на шее, Близнецы покачивались бок о бок и довольно курлыкали, Вонючка колесил от двери до окна и горланил что-то про буддистов и дорогущих лысых котов, Горбач кружился в обнимку со Слоном, Фокусник играл на гитаре, а Красавица смущённо мялся на пороге, боясь что-нибудь сделать неправильно. Слепой сидел на подоконнике, обняв руками колени. Кузнечик ничего не говорил, а только смеялся, вертя головой, но даже если бы он захотел что-то сказать, то не смог бы вставить в стайную болтовню и слова. Дохляки наперебой рассказывали обо всем, что приключилось за полтора месяца, и каждый считал, что его рассказ важнее и интереснее других. Громче всех голосил Вонючка. В какой-то момент он так разошёлся, что пришла ругаться медсестра. — Что это тут у вас делается? Сирена воет что ли? — закричала она, еле втиснувшись в тесноту палаты. Вонючка оскорбился. Видимо, до глубины души, потому что стал орать тише на пару десятков децибел. — Ах! И ты тут, маленький демон! — воскликнула медсестра. — Для того, кто так хотел сюда попасть, что чуть не проковырял насквозь стену, ты что-то не сильно радуешься. Когда стало совсем тихо, Слепой понял, что все глядят на него. Что они видят, он не знал, но ему захотелось запрятать свою радость ещё глубже. Она была не для всех, а только для двоих, для Кузнечика и для него самого. Так уж он был устроен. — Иди сюда, — произнёс смутно знакомый голос. Он спрыгнул с подоконника, и подошёл к кровати, ничьих взглядов уже не ощущая и никого не слыша. Он незаметно подул на руки, сдувая дрожь. Кончики пальцев легко пробежались по лицу, которое знали наизусть, пропорхнули над гладкой макушкой и обескураженно осели на плечах. — Это я, — устало сказал голос. — Я знаю, что это ты, — ответил Слепой. — Просто я пока не знаю, кто ты. *** Стая вовсю праздновала торжественное возвращение Папы Стервятника к светской жизни. Вместе с Папой в гости пришли его новый кактус и четыре пузатые бутылки с настойками. Гитара Волка недавно лишилась уже второй струны, рискуя стать под конец вечера балалайкой. Обязанности по организации музыкального сопровождения охотно взял на себя Шакал, прерывая свои бесконечные песни только чтобы залпом осушить стакан. По этим кратким паузам они могли примерно понять, где закончилась одна песня и начинается другая. Волк сказал сверху, что этим секундам блаженной тишины не хватает только тиканья часов, за что получил по лбу губной гармошкой. — А теперь принеси ее обратно, — приказал Шакал поверженному врагу. Слепой редко позволял себе напиваться до такой степени, чтобы с трудом стоять на ногах. Сегодня как-то позволилось. Этот факт стал достоянием общественности, когда он предпринял попытку встать и дойти до туалета. Но к тому моменту, бутылки уже почти опустели, а от запасов шакальих песен как будто не убыло совсем, поэтому стая пребывала в глубоко медитативном состоянии и на проявление слабости с его стороны отреагировала с пониманием. Он отлип от сфинксового плеча и тут же споткнулся о его ногу. — Осторожно, не убейся, дорогуша! — пропел Табаки, искусно вплетая свои опасения в тягомотную эпическую балладу. — Ведь Сфинкс себя убьет вслед за тобою! Хоть это будет очень романтично, но вожаком тогда придется выбрать Волка, а он не люб мне, больно уж придурок! — Я схожу с тобой, — то ли спросил, то ли решил Сфинкс, тряхнув отяжелевшей головой. — Решил подсобить бедному незрячему? — усмехнулся Слепой, повисая на его плече немного беспомощнее, чем требовалось. — Переведешь несчастного через дорогу? — Да-да, через Лунную, — отмахнулся Сфинкс, пяткой открывая дверь. — Точно! — воскликнул Слепой, закидывая на его другое плечо вторую руку.— Пойдем, а? — Ну уж нет. Бог весть, куда ты в таком состоянии нас забросишь, — возразил Сфинкс, неуверенно, потому что тоже был изрядно пьян. — Пожалуйста. Один раз. Больше я не попрошу. Слепой отпустил его плечи, и пошатнувшись, тут же врезался спиной в стену, прилип. Он пытался выглядеть серьезным, но был уверен, что сейчас его глаза светятся, как луна. Сфинкс напряженно молчал. Так они простояли с минуту. Слепой почувствовал, что еще немного, и он окончательно сольется со стеной. Чтобы хоть что-то сделать, он поправил съехавший ворот футболки и механически потянулся поправлять футболку Сфинкса. Тот увернулся от прикосновения и отступил. Из-за двери лилось размеренное гудение стаи, над которым, будто первая скрипка, парили завывания шакала. Ночь вот-вот должна была войти в полную силу. Лес призывно шелестел под самым порогом. Слепой взмолился всем богам, чтобы эта пауза или закончилась так, как он хочет, или не заканчивалась никогда. Он подумал, что согласился бы стоять так вечность, пьяным, слушая напряженное сопение Сфинкса. — Ты же хотел в туалет? — прохрипел Сфинкс. — Унитаз правее, если ты вдруг совсем не ориентируешься пространстве. Писай, мой Великий-и-Ужасный, и пойдём. — Куда мы пойдем? — спросил Слепой с хитроватой надеждой. — Один раз, — злобно и обреченно прошипел Сфинкс. *** — Блять, — заключил Слепой, глядя на Сфинкса, сильно дезориентированного после прыжка и стервятниковской текилы. Сфинкс перестал сжимать руками раскалывающуюся голову и посмотрел ему в глаза. Луна будто рассиялась вдвойне ярче ему в угоду. Лес в своей глубине триумфально взвыл болотами и загудел. — Теперь доволен? — спросил Сфинкс, явно стараясь казаться раздраженным, но не выдержал и улыбнулся. У Слепого больно ухнуло в животе. Он протянул руку к его лицу, сверяя то, что знал всю жизнь, с тем, что узнал только что. Всё совпало, но что-то в его восприятии неуловимо изменилось, как менялось всякий раз, когда он видел на Изнанке вещи, знакомые раньше наощупь. В этот раз смотреть было невыносимо, потому что он первый и должен стать последним. Он зажмурился.  — Моя очередь, — Сфинкс перехватил его руку и дернул на себя, обнимая. — Ты дыши, Бледный. — Ты красивее, чем в чужих снах, — сказал Слепой, не открывая глаз. — Разве моя краса не абсолютна? — как-то совсем нервозно схохмил Сфинкс, по привычке поглаживая подбородком его макушку. — А ты в этом сне красноречивее. — Это не сон, — сказал Слепой и попытался выпутаться из его рук. — Да, но ты так надрался, что вряд ли что-нибудь запомнишь, — пожал плечами Сфинкс, без труда справляясь с его трепыханиями. — Успокойся. А то наше с тобой пьяное веселье совсем выйдет из-под контроля. — Я уже почти протрезвел, — заверил его Слепой и затих. Он вдруг вспомнил то странное страшное ощущение, из-за которого он так редко и опасливо заглядывал в сфинксовы сны. Сейчас он чувствовал то же самое. Сердце оторопело и мелко тряслось, как свежепойманный свистун за пазухой. Он разозлился на себя за этот беспричинный страх и открыл глаза, с легкостью выскальзывая из объятия. Сфинкс невесело усмехнулся. Лес расшумелся как никогда, заходясь в жутком потустороннем крещендо. Ветер набегал волнами, как прибой, швыряя в них миллионы запахов и звуков. Деревья скрипели и раскачивались, распугивая спящих птиц. В чаще пели болота. Слепому показалось, что за поваленным стволом он слышит шёпот случайных соглядатаев, но ему было все равно. Страшное ощущение разрывало его на части, тянуло во все стороны, так что он стоял на месте, не зная что делать. — Ну прошу, не смотри ты на меня так, — взмолился Сфинкс, сжимая кулаки, — А то я не сдержусь, и тебе правда придётся притворяться, что ты ни хрена не запомнил. — Что это такое? — жалобно спросил Слепой. Его пальцы панически перебирали в воздухе звенящие между ними нити. — Черт бы тебя побрал! — заорал Сфинкс. — Будто от этого кому-то станет легче! Идиот! Слепой мысленно с ним согласился, что да, мол, твоя правда, я идиот, легче не стало, но потом Сфинкс грубо схватил его за лицо и поцеловал. И он действительно мало что запомнил. Ему показалось, что они провалились в бездонную яму и теперь им придётся вечно куда-то падать. Но Сфинкс крепко держал его за ворот, выдирал волосы, и он не боялся, что в полёте они могут друг друга потерять. В общем-то, эта перспектива его тоже почти устраивала. Слепой открыл глаза, чтобы в последний раз взглянуть на отдаляющуюся луну, но она оказалась на месте. Они лежали на траве, вплотную друг к другу, как когда-то в детстве. В Лесу было очень тихо, так что можно было расслышать, как где-то хохочут Собакоголовые, загоняя добычу. И как сорвано дышит в ухо Сфинкс, больно сжимая его волосы. Футболка на спине задралась, и пояснице было холодно. Хотелось перекинуться в кого-нибудь более шерстистого, может быть, даже укусить ближайшую шею. Он сдержал этот естественный, но неуместный порыв, зная, что его Сфинкс точно не оценит. — Как выглядит край твоего мира? — спросил наконец Сфинкс, прислушиваясь к притихшему Лесу. — А как выглядит край твоего? — вздохнул Слепой. — Он больше, чем ты думаешь. Он даже больше, чем я думал, пока не начал тебя искать. Может, у него вовсе нет конца. — Или, может, он просто очень хорошо меня прятал, — сказал Сфинкс. — Не страшно тебе находиться в таком мире, который шепчет по ночам, мешая спать, ставит ультиматумы, отбирает дорогих людей? — Мне страшно в мире, который всегда молчит. Которому на меня плевать. Слепой и раньше знал, что спорить они могут до бесконечности. И когда даже она будет на исходе, ни один из них не сможет доказать свою правоту другому. Но теперь он думает, что доказывать всё равно не перестанет, чего бы ему это ни стоило. Он просто не сможет сделать этот выбор. Сейчас он крепко держал Сфинкса, а Лес держал его самого. Кроны зашелестели незнакомую колыбельную. Слепому стало интересно, слышит ли её Сфинкс, разбирает ли слова. — Боюсь, представить, что скажет Табаки, если узнает, — прошептал Слепой. — Я думаю, что по такому поводу он тоже сразу начнет петь.