короны

- Ты как? – участливо спрашивает Рон, но после уже привычно неудачной попытки заглянуть лучшему другу в глаза, обречённо отворачивается. - Нормально. Я в порядке, Рон. И так каждый раз. Каждый раз так – на любой вопрос о настроении, Гарри медлит пару секунд, а потом неуверенно улыбается и торопится с вот таким нейтральным и откровенно лживым ответом. Гарри и враньё несовместимы, но Рон принимает позицию Поттера, и не мучает его расспросами. Потому что стоит хоть немного надавить, Гарри тут же схлопывается, смотрит волком, чуть ли не огрызается «да в порядке я!», и всё. Молчит. - Хорошо, - отвечает Уизли и грустно вздыхает. Сегодня он, в стотысячный уже раз, конечно, опять будет выспрашивать у Гермионы, не вышло ли у неё узнать хотя бы что-то о состоянии Гарри. Та, конечно, будет грустно поджимать губы и тихонько качнёт головой. - Нет, Рон, он не говорит со мной. За последние полтора года я, кажется, не слышала от него ничего, кроме «да», «нет» и «я в порядке». А Рон на это, как и всегда ответит с тихим вздохом: - Ещё «спасибо, что ты всё ещё со мной». И ничего не изменится. И этот разговор, всегда идущий по одному сценарию, ничего не изменит, но Рон задаст вопросы, а Гермиона даст ответы, так, словно они оба – пропылённые марионетки, созданные ровно для одного спектакля. Рону так хочется разговорить Гарри! Пусть бы он хоть плакал, хоть кричал, хоть проклинал всё, что с ним произошло. Но даже алкоголь не помогает: Поттер пьёт немного, пьёт молча, только иногда беспомощно улыбается, и, если его вовремя не отпустить спать – неизменно просит сигарету. Курит ровно одну, тоже молча, с отчётливым болезненным удовольствием, докуривает до фильтра, тушит, обжигая пальцы, и долго смотрит в одну точку. Причины его ужасного состояния настолько непонятны, насколько и очевидны. Рон с Гермионой ещё с первых дней мира поняли, что Гарри эту проклятую войну так просто не переживёт. Они понимают, что именно Гарри пережил больше всех, потерял больше всех, смог больше всех. И, как и во время борьбы с Тёмным Лордом, всё тащит один. Такие камни у него на душе огромные, колючие, острые – а он ни слова о них, ни намёка, только дёрганые выдохи, в которых – ни единой буквы признаний. И всё же, пострадал не только он! И терял не только он, ад видели вблизи и они. Но и Рон, и Гермиона, как-то выкарабкиваются. Медленно, трудно, по капле, но всё же стараются жить дальше. Гарри же, собственной кровью помогший Жизни восторжествовать над самой Смертью, просто сломался. Рону иногда кажется, что в тот миг, когда Бузинная Палочка с тихим треском разломилась надвое в израненных руках Героя, разломилась и его жизнь. Разделилась на «до» и «после». Словно теперь, без постоянной угрозы, сама жизнь перестала иметь для него значение. Словно теперь ему нечего защищать, нечего бояться, не за что уцепиться. - Может, ты всё же поговоришь со мной? – тихо спрашивает Рон, и заранее знает ответ. Но не попытаться в тысячный раз он не может: надежда умирает последней. Гриффиндорец он, в конце концов, или нет? Гриффиндорцы не сдаются. - А?.. – Гарри рассеянно оборачивается, словно с трудом отрывая взгляд от созерцания блёклого осеннего заката, льющего в приоткрытое окно свои хилые лучи, скраденные городским смогом и тусклыми полупрозрачными облаками. – О чём? Я в порядке, Рон, правда. Всё нормально. Рон кивает, сутулится, но всё-таки говорит то, что они с Гермионой так давно пытаются до него донести: - Ты не один, Гарри. Мы с тобой, понимаешь? И мы умеем слушать. Я не обещаю, что мы сразу легко тебя поймём, но мы будем стараться. Просто знай, что, если однажды тебе захочется поговорить, мы рядом. - Я знаю, - ещё тише отвечает Гарри, и голос его похож на пожухлый древесный лист, готовый разлететься в пыль от малейшего порыва ветра. – Но я в порядке. Не забивай себе голову. Рон едва держится, чтобы не закричать. Чтобы не схватить за грудки, не встряхнуть хорошенько, а то и врезать по лицу, яростно, горячо, больно врезать, чтобы кровь носом. Да только что это даст… Только закроется на лишнюю сотню самых надёжных замков, и вовсе замолчит. Поэтому приходится молчать, фальшиво улыбаться и, наконец, уйти с глаз долой. Уйти Рону самому хочется. Быть рядом с Гарри с каждым днём всё тяжелее. - Ну, я пойду? Гарри даже не отвечает. Только едва заметно кивает, уже устремив пустой взгляд обратно на издевательски бледный закат над крышами городских домов. - Я, - говорит Рон, спустившись на два этажа ниже, в квартиру, которую они с Гермионой специально сняли, чтобы хоть как-то следить за Гарри, - больше не могу. Герм, я правда чертовски устал. От этого города, от этой серости, от монотонности каждого дня, похожего на предыдущий, как две капли воды. Я хочу уехать, Герм. Просто уехать с тобой куда угодно, лишь бы там было солнце и хоть какие-нибудь новые звуки. – А потом набирается смелости и решительно договаривает: - И где не будет его. Гермиона грустно улыбается, мягко целует Рона в висок тёплыми губами, и тихо шмыгает носом. - Но мы нужны ему. - Никто ему не нужен. У него собственные похороны затянулись, и он тащит нас за собой. - Мы не можем его оставить. - Мы не можем, - обречённо соглашается Рон, обнимая любимую девушку, вдыхая её тёплый, успокоительный запах волос. – Конечно, мы не можем. Прости, я просто действительно чертовски устал. - Такая уж у нас судьба, Ронни. Быть рядом с ним, от начала и до самого конца. Он без нас погибнет. Рон смалчивает «кажется, он погибнет так и так», и в этот день больше не возвращается к этому разговору. Только, засыпая в тёплой уютной постели, не успевает остановить себя, и представляет, как, двумя этажами выше, Гарри Поттер, спасший всю магическую Британию, как минимум, равнодушно монотонно мёрзнет в своей постели, которую, чаще всего, даже не разбирает. О, они пробовали многое: насильно водили в разные места, приглашали гостей, вынуждали говорить. Гермиона даже однажды предложила подлить ему в вино пару капель признавалиума. Но быстро отказалась от этой идеи: такого вероломного предательства Гарри, скорее всего, не простил бы. Других людей Гарри не замечает вовсе. Единственный, кто вызывает в нём хоть жалкое подобие реакции, кроме самих Рона и Гермионы – Невилл. Но тот находит время прийти в гости с единственной целью помолчать рядом, слишком редко, спасаясь от ужасов пережитой Войны бесконечной работой. И осудить его трудно – всё же, Гарри и есть символ этой Войны. Да, больше Победы. Но и самой Войны тоже. * - Рон, у нас есть пять галеонов? – спрашивает Гермиона однажды вечером, и Рон отмечает непривычное возбуждение в её глазах. - Нет, естественно. Но, смотря на что, конечно. Если очень нужно, думаю, может и есть. Гермиона явно хочет сказать, что нужно, нужно очень, но как-то вдруг затухает и задумчиво оттягивает прядь густых каштановых волос у виска. Долго размышляет о чём-то, и заговаривает снова вовсе не так уверенно, как хотела бы. - Возможно… Мы могли бы снять немного денег со счёта Гарри? Он говорил, что мы можем пользоваться его деньгами. - Но мы не будем этого делать. Это деньги его родителей. - Да, конечно. Но… это для него, Рон. Мне просто показалось, что у меня появилась одна идея… дурацкая, безусловно, и точно провалится, но кто же знает, что может сработать? Рон приподнимает брови, показывая, что ждёт продолжения. - Твои идеи, как правило, исключительно хороши, милая. Что ты придумала? Гермиона явно тушуется под внимательным взглядом, но всё же решительно расправляет плечи: - Прежде, чем он сможет хоть что-то рассказать нам, ему нужно рассказать это самому себе. И я подумала, Рон, что если бы у него был бы способ… Что Дамблдор говорил о величайшей магии? - О, не упоминай имя этого человека при мне, - кривится Рон. – К тому же, мы даём ему куда больше любви, чем на то способны. - Я не об этой магии, Рон. Я о музыке. - Что? - Музыка. Помнишь, Дамблдор… ладно-ладно, не ворчи. Профессор говорил, что вся наша магия меркнет в сравнении с музыкой. Не так, чтобы я в этом хоть что-то смыслила, но всё же. - За Барьером маггловские штуки для проигрывания музыки не работают, ты же знаешь. Гермиона выглядит окончательно смущённой своей идеей. - Да-да, я знаю. Но я не о плеерах. Я подумала о гитаре. Рон хмурится непонимающе, надолго задумывается. - Но… Он же не умеет играть. - Мы подарим ему книги. У магглов много книг, обучающих игре. К тому же, есть определённые заклинания, я узнавала. Рон, я понимаю, что это очень-очень глупо, но все, хоть сколько-то сносные идеи у меня закончились так давно, что скоро я сама впаду в глубочайшую депрессию. Пять галеонов – не такая большая цена за, пусть и крохотный, но всё же шанс. И смотрит так умоляюще, что Рон проглатывает все свои возражения, и обещает завтра же воспользоваться доверенностью, и взять из Гринготтса нужную сумму, и часть обменять на маггловские деньги. Даже если это не поможет, согласиться стоило хотя бы ради её счастливой и благодарной улыбки. Кажется, Гермиона начинает верить в успешность своей затеи с тройной силой. * Уверенность её тает в тот момент, когда они с Роном останавливаются у никогда не запертой двери в квартиру на последнем этаже. - Подожди, - просит она, - кажется, это слишком глупо. Зря только деньги потратили. Рон окидывает взглядом завёрнутую в коричневую бумагу гитару, и коричневый же пакет с несколькими маггловскими книгами, отпечатанными на прекрасной глянцевой бумаге. И решительно улыбается: - Не попробуем – не узнаем, верно? И всё равно уже потратили, что уж теперь волноваться. Гермиона слабо улыбается, целует Рона в щёку, и решительно открывает дверь. Гарри находится в единственной комнате, являющейся одновременно и спальней, и гостиной, и кухней, которой, кажется, ни разу не пользовались. Он лежит на криво застеленной кровати, и невидящим взглядом смотрит в потолок – всё, как всегда, один из трёх возможных вариантов. - Гарри? – осторожно пробует Гермиона, садится на край кровати, и касается плеча лучшего друга. – Привет. Гарри вздрагивает и медленно переводит на неё равнодушный взгляд болезненно сухих глаз. И даже предпринимает попытку улыбнуться, которая, впрочем, тут же проваливается. - Привет. - Гарри, мы с Роном тут подумали… У нас для тебя кое-что есть. – Она манит Рона рукой, берёт у него свёрток, и, прикусив губу, кладёт его рядом с Гарри. – Нам показалось, что тебе может понравиться. Это гитара, - отвечает она на его едва уловимо вопросительный взгляд. – Я знаю, что ты никогда не увлекался, но, быть может, тебе захочется. - Просто попробуй, - ободряюще улыбается Рон, чувствуя себя полным идиотом. – Не понравится – выбросишь её, вот и всё. - Тут ещё книги, - Гермиона указывает на пакет в руках Рона. – Из маггловскго магазина. Мне сказали, что по ним легко научиться. Гарри долго-долго смотрит на оба подарка, медленно облизывает пересохшие губы, и как-то неопределённо кивает. - Спасибо. На этом обсуждение подарка, кажется, закрыто. Рон по привычке рассказывает немного о работе, Гермиона делится впечатлениями о последней прочитанной книге, но, не получив и малейшего отклика, собираются уходить. - Ты голодный? - Нет. - Я всё равно принесу тебе немного, - Гермиона улыбается и тянется коротко поцеловать Гарри в лоб, - сегодня будет пирог с мясом. - Ты зря отказываешься, Герм прекрасно готовит. - Спасибо. Что-то иногда он всё же ест, и Гермиона по два-три раза в день приносит немного еды, убирает пустые, но чаще нетронутые тарелки. Гермиона и Рон уходят, а Гарри долго-долго смотрит в пустоту, робко, очень медленно опуская руку на большой свёрток, и осторожно гладит обёрнутый бумагой гриф. Так он встречает своё спасение. Знакомится с гитарой робко. На следующий день решается взять свёрток в руки. Вечером – осторожно снимает бумагу, бросает на пол, и не сразу осмеливается посмотреть. Так, словно она, гитара, - живая, одушевлённая и очень пугливая. Утром следующего дня Гарри, прикусив губу, решается огладить изгиб светло-жёлтой деки, провести пальцами вдоль струн. И на этом всё. Всю ночь читает книги. Ещё через сутки набирается смелости и берёт гитару в руки, с великой осторожностью, как драгоценное дитя, и, едва касаясь, проводит большим пальцем по струнам, сначала снизу вверх, потом – сверху вниз. Гитара отзывается лёгким мелодичным перезвоном, который ещё долго стоит у Гарри в ушах, прежде чем он решается извлечь ещё хоть один звук. Получается неожиданно легко, куда легче, чем дышать. Откуда-то появляется желание чуть подкрутить колки, чтобы звук был чище и мягче. Сверяясь с книгой, Гарри пробует брать аккорды, не выбирая тех, что попроще. Струны впиваются в подушечки пальцев, но эта лёгкая боль вдруг кажется Гарри самым прекрасным и радостным, что с ним происходило. А потом случаются слова. Гарри, увлечённый знакомством с гитарой, которой он, не мудрствуя лукаво, даёт имя Лили, осторожно откладывает её на кровать, долго ищет бумагу, почти злится. Но взгляд падает на покрытый пылью школьный чемодан, всё ещё хранящий в себе, в том числе, хрупкие от времени пергаменты, загустевшие чернила и плохо очиненное перо. Писать, не выпуская Лили из рук, очень сложно, Гарри чуть ли не с нежностью вспоминает маггловские блокноты и карандаши, но всё равно пишет. Строчку за строчкой – чиркает, рвёт, сминает, переписывает заново, подбирая аккорды, и снова не остаётся довольным. Первая песня получается за трое суток, проведённых почти без сна. Вторая – за несколько часов. После неё Гарри находит на столе тарелку давно остывшего мясного рагу, и съедает его, толком не разбирая вкуса. Непривычно и забыто хочется есть сильнее, чем до этого торопливого ужина, но он возвращается к гитаре, и снова пишет-пишет-пишет. Ему словно становится легче. Словно становится чуточку легче дышать, выталкивая из себя, свиток за свитком, слова. Когда Гермиона входит с очередной порцией еды, Гарри поднимает на неё глаза, кажется, порядком напугав. - Ничего не говори, - просит он. – И не смотри. Пожалуйста. Это моё. Гермиона и не помнит, когда слышала от Гарри столько слов к ряду, потому только потрясённо кивает. - Можно тебя попросить? Купи мне блокноты и карандаши. И пачку бумаги, самой простой. Невозможно перьями писать. Гермиона опять изумлённо кивает, но, возвращаясь из-за барьера домой, улыбается так счастливо, что чуть не плачет. - Кажется, - говорит она, едва сдерживая слёзы, - у нас получилось. Кажется, получилось, Рон.